Часть 5 Тени старой мельницы и «Клуб изгнанников»

Сердце ушло в пятки. В тишине ночи звук чужих шагов по гнилым доскам мостков прозвучал как выстрел. Мы с Глебом вскочили одновременно. Я вцепилась в ручку корзинки так, что костяшки пальцев побелели, а Глеб инстинктивно сделал шаг вперед, заслоняя меня плечом. Из густой тени ивы, прямо в полосу бледного лунного света, вышли трое. Они не были похожи на местных деревенских ребят — по крайней мере, не на тех, кого я ожидала увидеть. Слишком уверенная походка, слишком знакомый по Глебу взгляд людей, которые привыкли к асфальту, но оказались среди лопухов. — Тихо, тихо, «Ромео», мы с миром, — усмехнулся тот, что шел первым. Высокий, жилистый, в черной худи с накинутым капюшоном. — Мы учуяли запах выпечки за километр. Неужели в нашей ссылке появились новые лица? Глеб заметно расслабился, но руку с плеча не убрал. — Свои, — бросил он парням. — Это Василиса. Внучка Елены Викторовны. А это, Вась... местная банда «отказников». — Я Тёма, — представился высокий в капюшоне. Ему было на вид лет шестнадцать, и в его глазах прыгали искорки насмешливого ума. — Жертва родительских амбиций и неудачной попытки взлома школьного сервера. — Макс, — отозвался второй, покрепче, с короткой стрижкой и шрамом над бровью. — Родители решили, что бокс — это плохо, а свежий воздух и дедов огород — это путь к исправлению. Мне пятнадцать. Третий, самый невысокий и кудрявый, которого звали Пашка, просто приветливо махнул рукой. — Мне тоже пятнадцать. Я здесь из-за... ну, скажем так, из-за нелюбви к классической музыке, которой меня мучили восемь лет. Они расселись на мостках вокруг нас, как будто мы знали друг друга сто лет. В этом месте, в этот час, все формальности города стерлись. Мы были одной крови — дети, которые не оправдали чьих-то надежд. — У тебя волосы крутые, — заметил Пашка, глядя на мои синие пряди. — Сама? — Глеб помог, — ответила я, открывая корзинку. — Угощайтесь. Это бабушка пекла. Пирожки исчезали со скоростью света. Парни ели жадно, перебивая друг друга рассказами о том, как проходит их «заключение». Оказывается, в деревне за это лето собралась целая компания таких, как мы. Родители считали, что наказывают нас тишиной и отсутствием интернета, но они не учли одного: они собрали нас вместе. — А ты, Мальвина, за что здесь? — Тёма прищурился, откусывая пирог. — За 11 по алгебре, — тихо сказала я. Парни на секунду замолчали, а потом дружно расхохотались. — Черт, это же жестко! — выдохнул Макс. — Из-за одной цифры — в ссылку на год? Твоя мать — терминатор? Я горько усмехнулась. — Она считает, что это дисциплинирует. И папа сейчас разводится с ней, так что я здесь еще и как заложник ситуации. — Значит, добро пожаловать в клуб, — Тёма серьезно посмотрел на меня. — Мы тут решили, что раз уж нас сюда сослали, мы сделаем это лето легендарным. Мы собираемся обустроить штаб на этой мельнице. Дед Степан сюда не заглядывает, боится, что полы провалятся. А нам — в самый раз. Глеб посмотрел на меня, потом на парней. В его глазах загорелся азартный огонек. — Штаб, значит? И что мы будем делать? — Менять реальность, — коротко ответил Тёма. — Мы покажем им, что «отличники» и «неудачники» — это просто ярлыки, которые они сами придумали. Мы просидели на мельнице еще час. Я слушала их истории и понимала: моя 11 по алгебре была лучшим подарком судьбы. Если бы не она, я бы сейчас сидела в душной квартире, слушала крики родителей и пыталась быть «идеальной Василисой». А сейчас я сидела на краю мира, ела пироги с новыми друзьями и чувствовала, что настоящая жизнь только начинается. Когда мы с Глебом поехали обратно, дорога уже не казалась такой темной и страшной. Дедушкин велосипед катился легко, а впереди, в свете звезд, мелькала белая футболка Глеба. — Вась! — крикнул он, не оборачиваясь. — Что? — Ты завтра приходи к забору в десять. Тёма обещал показать нам, где в лесу заброшенная церковь. Там, говорят, акустика такая, что если шепотом сказать «свобода», ее слышно на другом берегу! Я улыбнулась, подставляя лицо прохладному ветру. Завтра будет новый день. Без учебников, без оценок и без маминого контроля. За следующие две недели мельница изменилась до неузнаваемости. Она больше не выглядела как декорация к хоррору — теперь это был наш форт, наш ковчег, надежно спрятанный от взрослых глаз за ивовыми ветвями и густым туманом над рекой. Мы работали как одержимые. Глеб оказался не только художником, но и на удивление рукастым плотником. Он целыми днями пропадал в дедовом сарае, «заимствуя» доски и гвозди. Под его руками стены мельницы перестали пугать дырами, а пол перестал угрожающе стонать под ногами. В центре главного зала Глеб сколотил массивный стол и две тяжелые лавки. — А это для нашей «Мальвины», — усмехнулся он, представляя мне отдельный стул со спинкой. — Чтобы ножки до пола доставали. Парни тут же подхватили: — Да, Васька, ты у нас теперь официально самый маленький директор самой большой мельницы! — хохотал Макс, взъерошивая мои синие волосы. Я только фыркала. Пусть стебутся — я знала, что без меня они бы тут заросли грязью и умерли от голода в первый же день. Пашка оправдал звание гения механики. Он раздобыл где-то старые катушки кабеля и каким-то чудом (и парой ударов молотком) запитал мельницу от старой линии, которая когда-то шла к насосной станции. Когда под крышей мельницы тускло, но уверенно загорелась первая лампочка Ильича, мы орали от восторга так, что, наверное, распугали всех бобров в радиусе пяти километров. Но главным моим вкладом был ноутбук. Тот самый «игровой зверь» отца, который мама хотела отобрать при разводе, но я успела запихнуть его на дно чемодана под учебники (те самые, которые пошли на растопку). Пашка теперь колдовал над ним, сооружая из старой антенны и медной проволоки «вышку для вайфая», чтобы мы могли ловить хоть какой-то сигнал из внешнего мира. Макс же отвечал за уют. Откуда он приволок три пыльных ковра, старый просиженный диван и два кресла, в которых можно было утонуть — оставалось загадкой. — Нашел на чердаке у тетки, — уклончиво отвечал он, выбивая пыль из ковра так, что над рекой стояло серое облако.

А я... я стала сердцем этого места. Кто бы мог подумать, что мамины наказания — «сегодня ты не идешь гулять, а стоишь у плиты и учишься делать нормальный бешамель» — сослужат мне такую службу. Я организовала на мельнице настоящую кухню. Тёма притащил старую плитку, а я приносила из дома свежие продукты, которые бабушка выдавала мне «на прогулку». Вечерами, когда Пашка паял свою антенну, а Глеб рисовал эскизы наших новых стен, по мельнице разливался божественный аромат. Жареная картошка с чесноком и укропом, пышные омлеты с домашним салом, горячие бутерброды... — Вася, ты ведьма, — Макс закрывал глаза, втягивая запах жареного мяса. — Клянусь, за эту картошку я готов продать душу и даже пойти завтра полоть деду грядки. — Ешьте давайте, «архитекторы», — я раскладывала еду по разнокалиберным тарелкам. — Только попробуйте потом посуду не помыть в реке. Глеб, это и тебя касается! Мы сидели за нашим новым столом, освещенные одной лампочкой и синим светом ноутбука. Снаружи шумела вода, а внутри было тепло от еды и от того, что мы — банда. Мы были командой изгнанников, которые построили свой собственный мир там, где взрослые видели только руины. — Знаете, — Тёма поднял кружку с чаем из лесной малины, — если моя мать думает, что я тут страдаю в ссылке, то она сильно ошибается. Я никогда не чувствовал себя таким живым, как на этой дырявой мельнице. Я посмотрела на свои руки, перепачканные в масле и саже, на Глеба, который незаметно подмигнул мне, и поняла: моя жизнь больше никогда не будет прежней. 12 по алгебре? Нет, спасибо. У меня здесь есть кое-что получше — настоящая свобода. Идея Глеба прозвучала среди ночной тишины мельницы как гром. Мы только что доели картошку, Пашка поймал первый стабильный сигнал вайфая, и на экране ноутбука замелькали полоски загрузки. Мы чувствовали себя королями этого заброшенного мира. — А давайте попросимся у родителей остаться здесь навсегда? — Глеб откинулся на спинку дивана, глядя в потолок. — Ну, или хотя бы до конца школы. В городскую гимназию я всё равно не вернусь, а здесь... здесь я дышу. Мы замерли. Мысль была дерзкой, почти безумной. Но через секунду, будто по команде, все бросились к своим телефонам. По мельнице разнеслось многоголосое «пиликанье» мессенджеров и гудки вызовов. Я дрожащими пальцами набрала папу. — Пап... я хочу остаться у бабушки. Насовсем. Здесь есть школа в соседнем селе, я узнавала... Пожалуйста. Мне здесь лучше. Прошло пять минут, которые показались вечностью. — Он разрешил! — выдохнул Пашка, округлив глаза. — Сказал, что если я буду помогать деду и не завалю химию, то ему так даже спокойнее, пока он в командировках. — Мои тоже «за», — буркнул Макс, удивленно глядя в экран. — Мать написала: «Раз повзрослел — живи у деда, хоть делом займешься». Мне пришло сообщение от отца: «Вась, я только за. Адвокат говорит, это поможет в суде — показать, что ты в спокойной обстановке. Живи, маленькая моя. Я скоро приеду». Даже мама, занятая разводом и Любавой, ответила сухое: «Делай что хочешь, раз считаешь себя такой умной». Мы вскочили, начали обниматься и кричать, празднуя нашу маленькую победу над системой. Мы — свободны! Больше никакого плацкарта обратно в ад.

И в этот самый момент, когда наш восторг достиг пика, по тяжелой дубовой двери мельницы ударили. ТУК. ТУК. ТУК. Мы мгновенно замолчали. Свет лампочки Ильича вдруг показался слишком ярким и предательским. Пашка судорожно захлопнул крышку ноутбука. Кто это мог быть в одиннадцать вечера в лесу? Местные? Или, что хуже, полиция из-за незаконного подключения к сети? Глеб медленно подошел к двери и потянул на себя засов. На пороге, освещенные лунным светом, стояли бабушка Елена Викторовна и дед Степан Мироныч. Бабушка была в своем теплом платке, а дед опирался на суковатую палку. Мы замерли, ожидая грандиозного скандала. Сейчас они увидят ковры, свет, ноутбук, наши синие волосы и поймут, что мы превратили исторический памятник в штаб малолетних мятежников. — Ну что, — гулким басом произнес дед Степан, оглядывая помещение из-под кустистых бровей. — Реставраторы, значит? Я сжалась, ожидая крика, но бабушка вдруг шагнула вперед и... шмыгнула носом. — Веснушечка моя... — прошептала она, глядя на чисто выметенный пол и сколоченный Глебом стол. — А я-то думаю, куда у меня все гвозди из сарая делись и почему у Степана крыша на бане перестала течь, раз внук тренируется... — Мы всё видели, — добавил дед Степан, проходя внутрь и тяжело опускаясь на диван Макса. — Как вы доски таскали, как Пашка на столб лазил... Мы думали — побалуетесь и бросите. А вы, гляди-ка, жизнь в старуху-мельницу вдохнули. Бабушка подошла ко мне и крепко прижала к себе. — Мы не ругаться пришли, глупые. Мы пришли сказать, что родители ваши нам уже позвонили. Все четверо. Спрашивали, справимся ли мы с вами. — И что вы ответили? — тихо спросил Глеб. Дед Степан хитро подмигнул и достал из кармана пачку семечек. — А что тут отвечать? Одной скучно, другому дрова колоть некому. Справимся. Только одно условие: мельницу до ума довести, чтоб ни одной дырки! И вайфай ваш... Пашка, настроишь мне, чтоб я новости про рыбалку смотрел? Мы стояли, не веря своему счастью. Вместо наказания мы получили благословение. Самые строгие судьи — наши деды — оказались на нашей стороне. — Бабуль, — я уткнулась ей в плечо. — А за синие волосы не всыплешь? — За волосы — нет, — засмеялась она. — А вот за то, что пироги без меня на этой плитке жарите — могу и полотенцем попотчевать! Садитесь давайте, рассказывайте, что вы тут еще напланировали. Этой ночью на мельнице горел свет, и два поколения «изгнанников» — старое и новое — сидели за одним столом, доедая остатки картошки и строя планы на самое длинное лето в нашей жизни. Тишина, установившаяся на мельнице после слов дедушки Степана, была нарушена самым резким и тревожным звуком нашего времени — рингтоном входящего видеозвонка. Мой ноутбук, стоявший в центре стола как алтарь нашей новой жизни, замигал, освещая лица парней синим сиянием. Я взглянула на экран и почувствовала, как по спине пробежал холодок. «Групповой вызов: Мама, Папа». Они звонили вместе. Впервые за долгое время они были в одном виртуальном пространстве, и это не предвещало ничего доброго. — Шухер, — шепнул Пашка, отскакивая от экрана. — Не отключайся, Вась. Мы рядом, — Глеб положил руку мне на плечо, оставаясь в тени, за границей видимости камеры. Я нажала «принять». Экран разделился на две части. Сверху — мама в безупречном деловом костюме на фоне нашей стерильной кухни. Снизу — папа, в футболке, с какими-то папками на заднем плане, видимо, в кабинете адвоката. — Василиса! — хором воскликнули они, и тут же оба замолчали, вглядываясь в изображение. Наступила пауза. Я видела, как лицо мамы медленно бледнеет, а глаза округляются. — Это... что это у тебя на голове? — ее голос сорвался на высокий регистр. — Василиса, где твои косы? Почему ты синяя?! И где ты вообще находишься? Что это за сарай? — Это не сарай, мам, — я старалась, чтобы мой голос не дрожал. — Это старая мельница. Мы ее восстановили. И это — моя новая стрижка. Мне так нравится. — «Мы»? — папа подался вперед к камере, в его глазах светилось не возмущение, а крайнее удивление. — Васька, ты выглядишь как... как настоящий рок-музыкант. Но мама права, что это за место? Там что, есть электричество? — Есть, — я повернула ноутбук, показывая им наш штаб: свежеокрашенные стены, стол, Глеба, который не выдержал и мельком помахал рукой, деда Степана, мирно жующего семечки на диване, и бабушку, которая тут же влезла в кадр. — Леночка, привет! — крикнула бабушка в камеру. — Не шуми ты на девку. Она у нас тут делом занята, мельницу из руин подняли! А волосы — так это ж краска, смоется через год, делов-то! — Мама, отойди, — отрезала моя мать. — Василиса, это переходит все границы. Я отправила тебя туда исправлять оценки и думать над своим поведением, а ты превратилась в... в это! Завтра же я высылаю машину. Ты возвращаешься в город. — Нет, — твердо сказала я. — Я не вернусь. Папа, ты обещал. В нижней части экрана папа глубоко вздохнул и посмотрел прямо на маму. — Елена, остановись. Посмотри на неё. У неё глаза горят. Она за месяц сделала больше, чем за все восемь лет в твоей гимназии. Она построила что-то своими руками. — Она испортила себе внешность и общается с сомнительными личностями! — крикнула мама. — Эти «личности» починили крышу, которую не могли починить двадцать лет, — подал голос дед Степан, подходя ближе. — Ты, дочка, в городе своем совсем зачерствела. Девка при деле, присмотрена, сыта. Пусть остается. Мама выглядела так, будто сейчас взорвется. Но папа был спокоен. — Суд по опеке через неделю, Лена. И я приложу это видео к делу. Вася счастлива. Ей не нужны твои «двенадцатки» ценой нервных срывов. Она остается в деревне до конца года. Это мое окончательное решение. Мама просто отключилась. Её окно на экране погасло, оставив черную пустоту. А папа остался. Он долго смотрел на меня через тысячи километров. — Горжусь тобой, Васька, — тихо сказал он. — Синий тебе идет. Береги мельницу. И... Глебу привет, — он подмигнул и тоже отключился. На мельнице повисла оглушительная тишина. А потом Тёма, Макс и Пашка начали орать и прыгать, сбивая ковры. Глеб просто подошел ко мне и крепко обнял. — Ну что, Василиса Васильевна Премудрая, — прошептал он мне на ухо. — Кажется, мы официально победили. Я смотрела на темный экран ноутбука и понимала: битва за 11 по алгебре закончилась моей полной и безоговорочной победой. Впереди было целое лето, целая осень и целая жизнь, которую я буду красить в тот цвет, который выберу сама.