Глава 8: Ужин с дьяволом

После стычки в коридоре Грейс заперлась в своей комнате, если это слово вообще применимо к помещению, где замок подчиняется лишь чужой воле. Она мерила шагами пространство от окна до кровати, чувствуя, как внутри закипает не просто страх, а черная, густая ненависть. Стены Мэнора давили. Гобелены на стенах, изображавшие сцены охоты, казались ей окнами в другое измерение, где жертва — всегда она. Каждый раз, когда она проходила мимо зеркала в позолоченной раме, она видела чужачку в черном платье, с разбитой губой и лихорадочным блеском в глазах. — Я не пойду вниз, — твердо сказала Грейс, когда Типпи в очередной раз возник из воздуха с тихим хлопком. Эльф выглядел еще более жалко, чем утром. Его накрахмаленное полотенце помялось, а одно ухо было неестественно подернуто, словно его уже успели за него оттаскать. — Принеси еду сюда, — отрезала она, скрестив руки на груди. — Или выкинь её в камин. Мне плевать. Я не собираюсь сидеть за одним столом с этим выродком. Иначе другого выхода нет — я просто расшибу себе голову о ваши антикварные стены. Эльф задрожал всем телом так сильно, что его костлявые коленки застучали друг о друга. Его огромные глаза наполнились влагой, и он начал заламывать свои длинные пальцы с такой силой, что послышался хруст. — Хозяин Люциус приказал... Хозяин сказал, что если молодая госпожа не спустится сама, он велит егерям притащить её за волосы. Он сказал, что Мэнор — это не приют для строптивых девчонок, и он не намерен терпеть ваши... ваши «магловские истерики» в одиночестве. Пожалуйста, госпожа Синнер, не заставляйте Типпи страдать! Если Типпи не приведет вас, хозяин вымочит его уши в уксусе и заставит гладить собственные руки утюгом! Грейс сжала кулаки так, что ногти до крови впились в ладони. Она видела этот животный ужас в глазах существа и понимала, что Люциус Малфой не шутит. Этот человек потерял всё, что любил: влияние, уважение, жену, собственного сына, который где-то скрывался или медленно сходил с ума под гнетом Лорда. Теперь Люциус был подобен раненому зверю, запертому в золотой клетке, и единственным его развлечением, единственным способом почувствовать себя живым была власть над теми, кто слабее. Над эльфами. Над ней. — Ладно, — выплюнула она, надевая ненависть как доспехи. — Веди. Но передай своему хозяину, что аппетит я ему испорчу. Она спустилась в огромный обеденный зал. Это помещение было воплощением мании величия: потолки, теряющиеся в темноте, тяжелые люстры с магическими свечами, которые горели холодным, мертвенным светом, и бесконечный стол из черного дерева. Стол был накрыт на двоих, хотя его длина позволяла усадить полсотни человек. В камине, размером с небольшую комнату, ревел огонь, но тепла от него не было — лишь рыжие отблески плясали на серебряных приборах, напоминая пятна крови. Люциус уже сидел во главе стола. Его поза была расслабленной, но это была поза хищника, который слишком много выпил, но всё еще готов к броску. Перед ним стояла наполовину пустая бутылка огневиски и высокий бокал, в котором плескалось густое, темное вино. Он не поднял глаз, когда она вошла, лишь слегка качнул бокалом, заставляя жидкость вращаться. — Садись, — коротко бросил он. Его голос был сухим, как пергамент. Грейс прошла через весь зал, и стук её каблуков эхом разносился под сводами, словно удары молота. Она села на самый край стула, подальше от него, на противоположном конце стола. Между ними была целая пустыня из белой скатерти и холодного серебра. Типпи тут же подал суп в тончайшей фарфоровой тарелке. Грейс даже не взглянула на еду. Запах грибного крема показался ей запахом тлена. — Ты думаешь, что если будешь морить себя голодом, я изменю свое решение или уроню слезу жалости? — Люциус медленно поднял на неё взгляд. Его глаза, подернутые хмельной дымкой, были полны такой густой неприязни, что воздух, казалось, стал осязаемым. — Ты здесь не гостья, Синнер. Ты — инвентарь. А инвентарь должен быть в рабочем состоянии. — Я думаю, что ты — жалкий трус, Люциус, — голос Грейс не дрогнул, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Ты сидишь здесь, в этом пустом склепе, окруженный призраками, и пытаешься играть в господина. Ты служишь монстру, который превратил твой дом в штаб-квартиру для убийц и садистов. Твоя жена мертва, твой сын ненавидит тебя, и теперь ты отыгрываешься на девчонке, потому что это единственное жалкое подобие власти, которое тебе позволено оставить. Малфой резко, со звоном поставил бокал на стол. Звук удара стекла о мраморную инкрустацию был подобен выстрелу. Его лицо, до этого бледное, мгновенно налилось нездоровым багрянцем. — Замолчи, — прошипел он, и в этом шипении послышался свист змеи. — Ты — ничто. Грязное пятно на истории этого мира. Ты ничего не знаешь о том, что я потерял и через что прошел. Ты — лишь инструмент. Награда, которую мне швырнули, как обглоданную кость паршивой собаке, чтобы я не сдох со скуки, пока жду своей очереди на плаху. — О, я вижу, как тебе «нравится» эта награда, — Грейс подалась вперед, её глаза сверкали в свете свечей. — Ты ненавидишь меня не за то, кто я есть, а за то, что я напоминаю тебе о твоем позоре. Каждый раз, когда ты смотришь на меня, ты видишь не пленницу. Ты видишь свидетельство своего падения. Ты больше не великий лорд, Люциус. Ты — племенной скот в руках Волан-де-Морта. Он приказал тебе «заняться» мной, чтобы вывести новую породу слуг или просто чтобы посмеяться над тем, как низко пал род Малфоев. И ты подчиняешься. Ты лакаешь свой виски и подчиняешься, как миленький. Люциус вскочил с такой скоростью, что тяжелый дубовый стул с грохотом повалился на пол. В два шага он преодолел расстояние между ними. Грейс не успела даже моргнуть, как он оказался рядом. Его рука взметнулась вверх, пальцы сжались в кулак, готовый обрушиться на её лицо, чтобы навсегда стереть эту дерзкую усмешку. Грейс не вздрогнула. Она даже не прикрыла глаза. Она смотрела на него в упор, широко открытыми глазами, в которых читалось лишь одно: «Давай. Сделай это. Докажи, что я права». Его кулак замер в паре сантиметров от её виска. Воздух между ними вибрировал от ярости. Люциус тяжело дышал, и она видела, как дергается жилка на его виске. Ненависть между ними была почти физической — горячей, густой, удушливой. Она пахла озоном и старым алкоголем. — Нет, — Люциус медленно, с видимым трудом опустил руку. Его лицо исказилось от брезгливости, словно он едва не коснулся кучи нечистот. — Я не буду так унижаться. Бить тебя — значит признать, что твои жалкие, плебейские слова меня задели. Ты не стоишь даже боли в моих костяшках. Он вдруг схватил её за подбородок, впиваясь пальцами в кожу так сильно, что Грейс вскрикнула. Он рывком заставил её смотреть на себя. От него пахло дорогим табаком, холодным металлом и виски. — Ты нужна мне не как груша для битья, Синнер. И не надейся на легкую смерть в этих стенах. И не надейся, что я просто запру тебя в подвале и забуду. У Темного Лорда на тебя конкретные планы. Он хочет видеть результат. И я исполню их до последней капли, какой бы грязной мне ни казалась эта работа. Тебе придется привыкнуть к этой комнате и к моей компании. Очень скоро ты будешь умолять меня о капле ласки, о простом человеческом слове, лишь бы я перестал смотреть на тебя так, будто ты — навоз под моими сапогами. Он оттолкнул её голову с такой силой, что она едва не ударилась о спинку стула. Люциус вернулся к бутылке, наливая себе стакан до самых краев. Его руки заметно дрожали. — Ешь, — приказал он, не глядя на неё. — И приготовься. Завтра приедет колдомедик. Особый специалист, который не задает вопросов. Мы должны быть уверены, что ты... плодовитая. Что твоя грифиндорская кровь способна выносить то, что запланировал Хозяин. Если ты вздумаешь сопротивляться врачу — я лично свяжу тебя заклятием полной прострации и буду наблюдать за осмотром. Грейс смотрела, как он жадно, глоток за глотком, уничтожает огневиски. Её тошнило. Мир вокруг рассыпался на куски. Где-то там, в Лондоне, остались добрые Харрисы, которые, возможно, сейчас пересчитывают свои тридцать сребреников. Где-то там Джинни и Гермиона кричат под пытками Беллатрисы. А здесь, в этом роскошном аду, она заперта с человеком, который мертв внутри больше, чем те предки на портретах. В этом огромном зале, полном теней и эха, зародилось странное, пугающее чувство. Грейс поняла, что в этом мертвом доме они оба — пленники. Он — своей гордыни и страха, она — его безумия. Они были скованы одной цепью, и каждое звено этой цепи было выковано из ненависти. — Ты можешь привести хоть сотню медиков, Люциус, — тихо сказала она, вставая из-за стола. — Ты можешь сломать моё тело. Но ты никогда не получишь того, что хочешь. Ты будешь смотреть на меня и видеть свой провал. Каждое мгновение. До самого конца. Она развернулась и пошла к выходу, не дожидаясь разрешения. Люциус не остановил её. Он лишь снова наполнил бокал, и в тишине зала был слышен только звук льющейся жидкости — горькой, как их общая судьба. На скатерти осталось пятно от вина, похожее на глубокую, незаживающую рану.