Глава 10. То, что сломлено

К тому времени, как я добрался до внутреннего двора, я был готов свалиться и захрапеть прямо на ходу. К счастью, Флёр с восторгом приняла на себя роль моего «будильника»; локти у неё чертовски острые, но её радостный смех каждый раз, когда она тычком возвращала меня в сознание, стоил этих неудобств. Поэтому я был по-настоящему удивлен, обнаружив Рона и Гермиону прямо у входа в замок — судя по всему, они ждали меня. Гермиону я, в общем-то, ожидал увидеть. Даже раньше. Но вот Рона... Рона я не ждал совсем. Не буду лгать, этот придурок часто всплывал в моих мыслях с тех пор, как мы перестали общаться, но вы простите меня, если сегодня он совершенно вылетел у меня из головы — она и так была забита драконьим пламенем и блеском золота. Прямо сейчас у меня не было сил со всем этим разбираться. Я почувствовал, как Флёр напряглась рядом — я всё еще опирался на неё. Я рассказывал ей о Роне, не слишком много, но суть дела она знала; и осмелюсь сказать, она была оскорблена за меня не меньше, чем я сам. — Привет, приятель, я... — Я думаю, называть меня «приятелем» — это чересчур, Рон, — он вздрогнул от моего упрека, как бы устало тот ни прозвучал. — Послушай, Гарри, просто дай мне сказать. После этого я больше не буду тебе докучать. — Гермиона стояла чуть позади него, стараясь быть незаметной и кусая губу, переводя взгляд с Флёр на меня и обратно. — Ладно, изливай душу, — «потому что это единственное, что из тебя изливается», — не добавил я. Посмотрите на меня: оплот самообладания и вежливости. — Я хотел сказать... В общем, я... Ну, ты понимаешь, прости меня, — он почесал затылок, уставившись в землю. — Я вел себя как законченный подонок, я говорил сгоряча и не должен был этого делать. — Тем не менее, даже если это было сказано в гневе, ты озвучил то, что чувствовал и во что верил. Ты говорил, совершенно не заботясь о том, кого называешь своим лучшим другом, и даже не в лицо. — Флёр произнесла это с такой ледяной интонацией, которая казалась более личной, чем следовало бы. Рон, казалось, поник под её голосом, а я почувствовал прилив нежности от того, как она за меня заступилась. — Может и так, но это не всё, что я чувствовал. Я завидую, что не смог участвовать в турнире, да, это так. Но я знаю, что турнир — это не совсем то, чего я хочу на самом деле. Я просто хочу признания. Хочу, чтобы люди смотрели на меня и говорили: «О, смотри! Это Рон», а не «Один из Уизли, наверное» или «Друг Поттера». Но я был настоящим кретином и отвернулся от единственного человека, который на самом деле был обо мне высокого мнения. — Он издал страдальческий вздох. — Мокрые подштанники Мерлина, ты же знаешь, я никудышный мастер в таких сопливых разговорах. Но, слушай, я знаю тебя лучше, чем Джинни или близнецов, а они мои братья! Я хочу сказать... мне тебя не хватает. Я не знал, как реагировать. Я не знал, что по этому поводу чувствовать. Я вообще уже ничего не чувствовал от усталости; должно быть, это отразилось на моем лице, потому что он, тяжело вздохнув, продолжил. — У меня много братьев, это правда. И, может быть, поэтому я не ценю семью так сильно, как ты или Гермиона. Но у меня всегда было только два друга. Прости, Гарри. Я знаю, что мы, возможно, уже не будем такими, как прежде — Гермиона меня уже предупредила, а у неё мозгов побольше, чем у меня. Но мне просто нужно было тебе это сказать. Ты всё еще мой лучший друг, мне правда тебя не хватает, и мне жаль, что мне понадобилось увидеть, как ты чуть не погиб без моей помощи, чтобы я наконец вытащил голову из задницы. С этими словами он развернулся и побрел прочь, понурив голову и шаркая ногами. Гермиона на мгновение запаниковала, переводя взгляд с Рона на меня. Затем она посмотрела на Флёр, та кивнула ей, и Гермиона бросилась вдогонку за Роном. Флёр, в свою очередь, потянула меня за собой, заставляя снова переставлять ноги. Я смутно помню, как мы добрались до «Эрмитажа» и как я рухнул в кучу одеял, заменявшую мне кровать, прежде чем забытье накрыло меня с головой.

***

Знаете это чувство, когда вам кажется, что вы внезапно падаете, и вы просыпаетесь? Так вот, всё гораздо хуже, когда вы действительно падаете, и проснуться вам помогает пол. Даже если бы я и хотел, я не смог бы выдавить из себя ничего, кроме стона, прежде чем попытался перевернуться на спину. Хихиканье Флёр успокоило меня — по крайней мере, я не был в реальной опасности. — Что случилось? — спросил я всё еще сонным голосом. — Ты упал, глупыш. — Да это я понял. Я имею в виду — откуда я упал? Я же сплю на полу. — Мне казалось, это вполне логичный вопрос. — Поскольку ты очень устал, я решила трансфигурировать твою кучу одеял в нормальную кровать. Но ты слишком долго спал, и действие чар закончилось. — Она откинула волосы за плечо, одним этим жестом избавляясь от всякой вины за мое падение. Я сел, опираясь на руки. Ощущение было такое, будто на мне сплясал чечетку стадо быков. Флёр сидела в своем обычном кресле, держа в руках дымящуюся кружку. — Чувствую себя как драконье дерьмо. Я ведь чуть им и не стал. Она нахмурилась: — Я не нахожу это таким забавным, как тебе кажется. — Прости, — сказал я, должным образом присмирев от её тона. — Наверное, привычка. — Похоже, и с Флёр, и с Гермионой мне придется быть осторожнее в комментариях по поводу собственной близости к смерти. Было даже приятно, что кого-то это наконец-то задевает, хотя, наверное, так быть не должно. — Это чай? — я кивнул на её кружку, пытаясь прервать неловкую паузу, возникшую после моей шутки. Почему-то от этого вопроса её щеки слегка порозовели, и она выпрямилась в кресле. — Да? — протянула она, и прозвучало это совершенно неубедительно. — Ты довольно скрытна в вещах, которые тебе нравятся. Как с той книгой на днях, или вот с этим. — От моего, судя по всему, неожиданного наблюдения она прямо-таки залилась краской. Она перевела взгляд с кружки на меня, покусывая губу, словно принимая какое-то важное решение. — J'ai un penchant pour les sucreries, — внезапно выпалила она таким тоном, каким обычно выкрикивают случайное признание в убийстве. — Moi non parler français (Моя не говорить по-французски), — медленно произнес я, не уверенный в правильности слов. — Очевидно, — сказала она, сдерживая смех. — Я сказала, что люблю сладости. — И что в этом странного? — Ты не понимаешь, — она начала заметно волноваться, — я очень, очень сильно люблю сладости. Больше, чем это допустимо. — То есть... ты сладкоежка? Какая разница? Она посмотрела на меня с недоверием: — Это indigne! В смысле — недостойно! Я не ребенок! Я не смог сдержать смеха, честное слово. Вид величественной Флёр, такой красной и смущенной из-за пустяка, был выше моих сил. Мои бока, которые и так болели, теперь ныли от смеха. — Не смейся! Это не смешно! Это очень личное. — Прости, — выдавил я, пытаясь успокоиться. — В этом нет ничего особенного, Флёр, это нормально. Полно людей любят сладкое. — Просто... я не привыкла делиться личным. Мне всегда приходится выглядеть компетентной, иначе со мной не считаются. А поедание сладостей в таких количествах делает меня похожей на ребенка. — Тебе не нужно прятать это от меня, я знаю, на что ты способна. Но, кажется, я тебя понимаю. Мне самому не раз приходилось просить помощи у преподавателей, и они не принимали меня всерьез, потому что «что может знать маленький ребенок?». Что ж, выходит, много чего, раз каждый раз я оказывался прав. — Вот именно. Они всегда видят petite и... cute? — она попробовала на вкус незнакомое слово, — милую блондинку, которая не может сделать ничего серьезного. Это раздражает. Если я не буду вести себя так, будто контролирую ситуацию на все сто процентов времени, ко мне в лучшем случае будут относиться как к ребенку. А люди никогда не забывают твоих ошибок, уж поверь. Она начала по-настоящему заводиться от негодования, поэтому я попытался увести разговор от ожиданий окружающих. — Так... что в кружке? — я не смог скрыть иронии в голосе. — Горячий шоколад. Идеально для этой проклятой погоды. — Что ж, тут она права. Несмотря на камин в центре, в башне с часами было довольно холодно. В основном из-за сквозняков. Только сейчас я заметил, что на улице уже стемнело. — Как долго я спал? — Несколько часов. Почти время ужина. — При упоминании ужина я почувствовал легкую слабость. Забавно, что не чувствуешь голода, пока не осознаешь, что действительно хочешь есть. — Я умираю с голоду. Нам стоит... — я осекся, вспомнив утренние извинения Рона. Мне точно не хотелось разбираться с этим прямо сейчас. — Думаю, я схожу на кухню. — Почему не в Большой зал? — Она, должно быть, прочитала ответ по моему лицу, потому что сморщила нос: — Тебе стоит перестать избегать своих бывших друзей. — Я думал, ты сказала, что мне стоит забыть о них, — в моем голосе прорезалась горечь. — Теперь ты хочешь, чтобы я его простил? — Я не говорила, что ты должен забыть о них, и я не говорю, что ты должен его прощать. На твоем месте я бы этого не сделала, но мы разные люди. Я говорю лишь то, что тебе стоит перестать их избегать. Я закрыл глаза и вздохнул: — Я просто хочу съесть тарелку густого рагу и обо всем забыть. — Какое же ты простое создание, — сокрушенно вздохнула Флёр. — Пойдем тогда поищем чего-нибудь поесть.

***

После того как Флёр перестала хихикать вместе с натюрмортом, охраняющим вход в кухни, мы вошли внутрь, где на нас тут же налетел возбужденный Добби. Оказывается, после того как я его освободил, он остался в Хогвартсе в качестве вольнонаемного эльфа. Мне это показалось странным, ведь он так ненавидел быть привязанным к Малфоям, но, с другой стороны, возможно, проблемой были сами Малфои. Я бы не подумал, что Дамблдор пойдет на «закабаление» только что освобожденного эльфа, но Добби выглядел счастливым, и на данный момент этого было достаточно. Насколько плох был мой французский, настолько же хуже был французский Добби, и вот уже новоиспеченная «Флур» и я сидели за маленьким кофейным столиком, на котором было навалено столько еды, что я лишь догадывался о его круглой форме. Поначалу мы почти не разговаривали — в основном потому, что я ел так, будто не видел пищи неделю. То сковывающее заклинание оказалось невероятно изматывающим; я до сих пор не могу поверить, что мне действительно удалось удержать дракона. Тело ныло так, будто я боролся с ним вручную. — А что ты делала на своем задании? Ты не выглядишь и наполовину такой уставшей, как я. — Это потому, что, в отличие от тебя, у меня был здравый план, — я поморщился. — Я использовала чары, создающие облако зловонного газа, а затем наложила на себя Дезиллюминационное заклинание. Дракону хватило пяти минут, чтобы отползти достаточно далеко — я просто забрала яйцо и вышла. — То есть ты просто... подошла к нему? — Oui. — Сейчас я чувствую себя довольно глупо. — Думаю, ты слишком привык к опасности. Не стоит использовать силу как самый первый вариант, даже если у тебя её предостаточно. Где ты вообще выучил заклинание, способное пленить дракона? — В книге, — слишком быстро ответил я. — И, если честно, я не силен в тонких или слишком сложных чарах. Они просто... рассыпаются? — Развеиваются, — поправила Флёр. — И всё же ты можешь закидывать огромное чудовище валунами больше тебя самого и удерживать его сетью, которая каким-то образом не расплавилась в драконьем пламени. На её скептическое выражение лица я лишь честно пожал плечами, так как мой рот был набит жареной курицей. Она тяжело вздохнула: — Мне повезло, что мои волосы такие светлые, иначе, боюсь, я бы поседела от одной только дружбы с тобой. — Разве они не должны седеть быстрее, если они и так почти белые? Она посмотрела на меня с нежностью: — Как я уже говорила, Гарри, мы ненормальные люди. Я снова пожал плечами — не то чтобы я мог это опровергнуть. — Лучшие люди такими и бывают. Она улыбнулась с таким сиянием, что я на мгновение опешил и уткнулся в кусок курицы, лишь бы не смотреть ей в глаза. Она, кажется, не заметила моего замешательства, и мы продолжили трапезу. Удивительно, как быстро я привык к тому, что Флёр просто... рядом. Даже если мы молчим. — Спасибо, кстати, — сказал я внезапно. — За что? — За то, что поддержала меня тогда, с Роном. — Я лишь сказала правду. Никто не говорит что-то просто так, если только не лжет. Но даже тогда люди имеют в виду нечто прямо противоположное своим словам, — она улыбнулась, и её взгляд смягчился. — К тому же, ты не выглядел так, будто собирался ему отвечать. — Я просто не знаю, что об этом думать. Да и соображал я плохо — если бы не ты, я бы и до замка не дошел. — Вот что бывает, когда играешь с высокоуровневыми темными заклинаниями. Я до сих пор не верю, что ты способен на такое. — Ревнуешь? Она заерзала на стуле, пытаясь сохранить гордый вид, и вскинула подбородок: — Возможно. Я широко улыбнулся. Из уст Флёр это было высшей похвалой. — Только пусть это не вскружит тебе голову, — добавила она с юмором. — Само собой. Ну, может, совсем чуть-чуть, — мы оба рассмеялись. — Не переживай, Флёр, ты всё равно намного умнее меня. Твое решение было куда элегантнее. — Я сама по себе куда элегантнее. Мы оба расхохотались. Рано или поздно мне придется столкнуться с миром, Флёр права. И с Роном придется разобраться, и со всем тем ворохом непереваренного дерьма, что я чувствовал. Но это будет позже. А пока я буду просто наслаждаться этой компанией — этой доброй, гордой и талантливой женщиной, которая без тени смущения и с ненормальным энтузиазмом пьет горячий шоколад с маршмэллоу. Мир может подождать. Как выяснилось, мир не ждет — он просто начинает вращаться без тебя. Мне пришла в голову «гениальная» идея начать ходить по замку без мантии-невидимки, потому что, будем честны, Флёр права: прятаться от всех не слишком-то здорово. Конечно, на тот момент я не уловил иронии в том, что получил этот совет от человека, который мастерски накладывает Дезиллюминационные чары (на которые обычно уходят годы практики). Первым делом мне нужно было зайти — сюрприз, сюрприз — в больничное крыло. Почему? Потому что я, как последний идиот, оставил свое золотое яйцо в медицинской палатке после задания. К счастью, Поппи знала, что я за ним приду, иначе я бы не выжил, сунувшись в её логово так скоро после того, как она велела мне отдыхать. — Удивлена, что вы вспомнили о нем так быстро. Я ожидала, что вы забудете о яйце до тех пор, пока до второго задания не останется пара дней. — Ваша вера в меня вдохновляет, Поппи. — Честно говоря, я только сейчас понял, что понятия не имею, когда это второе задание. Вчера я был совсем не в себе. Надо будет спросить у Флёр. Или у Гермионы, потому что Флёр не перестанет подкалывать меня, если узнает, что я об этом забыл. Помфри улыбнулась так, будто каким-то образом прочитала мои мысли. — Это основано на многолетних наблюдениях, мистер Поттер. А теперь бегите, вам нужно разгадывать тайну, а мне — следить за порядком. Я отсалютовал ей, от чего её суровая маска немного треснула, и вышел. Следующая остановка — Большой зал. Люди провожали меня странными взглядами и шарахались в сторону, когда я подходил слишком близко, но я не обращал внимания. Я нес под мышкой большое блестящее драконье яйцо; вероятно, они думали, что оно вылупится и сожрет их прямо сейчас. Вообще-то, это забавно. Я невольно ухмыльнулся, вспомнив первый курс, когда мы тайком выносили из замка Норберта. То были простые времена, когда наши приключения не имели такого глобального значения. Моя улыбка померкла: может быть, после всего этого друзья снова будут со мной. Когда я вошел в Большой зал, гриффиндорский стол взорвался аплодисментами. Люди выкрикивали мое имя и вообще вели себя шумно. Должен признать, это было приятно. Остальные факультеты вели себя сдержаннее, особенно пуффендуйцы. Но когда я глянул в их сторону и увидел машущего рукой Седрика, сплошь замотанного в бинты, я заметил куда меньше враждебных лиц, чем раньше. Я просканировал взглядом стол своего факультета в поисках двух конкретных лиц. Это было сложнее обычного из-за студентов Шармбатона и общего столпотворения. Впрочем, не так уж и сложно. У этих двоих были весьма узнаваемые головы. И они сидели вместе. Идеально. Во всем гриффиндорском ансамбле только эти два лица не светились радостью — они выглядели тревожными. В животе неприятно засосало. Ну же, Поттер, вперед. Это всего лишь Гермиона... и Рон. Черт побери. Теперь уже ничего не поделаешь, ты уже пошел к ним, отступать поздно. А может, не могу? Нет! Нельзя же просто развернуться и уйти, когда на тебя смотрит весь Большой зал. Но почему нет? Я имею в виду... — Мистер Поттер, уделите мне минуту, пожалуйста. — Твою ж ма..! — Я успел прикусить язык в тот самый миг, когда увидел поднятую бровь Макгонагалл. — Я бы посоветовала вам не заканчивать эту мысль. — Кхм, конечно, профессор. — Черт побери, я был слишком рассеян. Хотя, будем честны, если кто и способен подкрасться ко мне незаметно, так это человек, умеющий превращаться в кошку по собственному желанию. — Пройдите со мной, есть кое-что, о чем мне нужно сообщить вам, прежде чем вы снова исчезнете где-то в недрах замка. Я немного покраснел: — Конечно. Можно мне только быстро переговорить с Гермионой? — Ступайте, я подожду вас снаружи зала. Я выдохнул, глядя, как Макгонагалл уходит. Она пугала меня до... ну, она просто меня пугала. Этого хватило, чтобы на минуту отвлечься от предстоящего разговора, но, к сожалению, нервозность вернулась, как только она скрылась из виду. Гермиона наблюдала за моим приближением, покусывая губу — верный признак её волнения. Рон же смотрел на меня так, будто я был сыном Арагога, явившимся за местью. — Привет, ребят. — Мастер слова, нечего сказать. — Э-э, слушайте, я просто... в смысле, нам... я думаю, нам стоит поговорить. Может, в гостиной? Сейчас там должно быть пусто. На меня бросали любопытные взгляды, но из-за общего шума за столом вряд ли кто-то еще разобрал мои слова. Гермиона мельком взглянула на охваченное паникой лицо своего застывшего товарища и кивнула мне, подталкивая Рона, чтобы тот встал: — Идем, Гарри. — Прямо сейчас?! — О, Рон начинает соображать. Вряд ли я могу его винить, учитывая, что мои собственные ноги так и подмывало рвануть прочь и не оглядываться. — Но... но ужин! — В этом-то и смысл, Рональд. Честное слово. — Мои губы дрогнули: крошечная Гермиона, распекающая долговязую каланчу Рональда Уизли, — это всегда работало. Правда, это смешно только тогда, когда распекают не тебя. — На самом деле, Макгонагалл как раз хотела со мной о чем-то поговорить. Так что... возможно, придется немного подождать. — Спасен звонком Макгонагалл? — Мы пойдем с тобой, а когда освободишься, поднимемся в гостиную. Рон открыл рот, вероятно, чтобы возразить, но одного взгляда на Гермиону и её руки, упертые в бока, хватило, чтобы он передумал. Я оглянулся на стол Когтеврана в поисках той мимолетной улыбки, которая неизменно поднимала мне настроение. Её там не было, как не было и за столом Гриффиндора. «И это я-то затворник», — тепло подумал я. Они собрали вещи, и впервые почти за месяц мы втроем вместе вышли из Большого зала. Макгонагалл ждала снаружи; её строгое лицо контрастировало с клетчатой мантией. Может, одеваться эксцентрично — это обязательное требование для могущественных волшебников? — Мистер Поттер, — она взглянула на Рона и Гермиону и тяжело вздохнула. — Я должна была сказать это только вам, но, поскольку не сомневаюсь, что вы всё равно им расскажете... К тому же, лучше сказать вам всем сразу и лишить вас троих повода для «расследования». — При этом слове она вздрогнула. — Что-то случилось, профессор? — Мое сердце забилось чаще в ожидании плохих новостей. — Ничего не случилось, мистер Поттер. Я просто должна проинформировать вас об одной из традиций, которые соблюдаются во время Турнира. Как я уже говорила, официальное объявление будет через несколько дней, но так как вы завели привычку пропускать все уроки и спать вне башни, я решила сказать вам при первой же возможности. Я счел за удачу то, что меня не наказали за сон в «Эрмитаже». Хотя оно того стоило — там хотя бы нет ничьего храпа, кроме моего собственного. — На Рождество состоится бал в честь этой священной даты и как способ почтить чемпионов каждого учебного заведения. Вы, как чемпион, обязаны присутствовать, поскольку чемпионы со своими партнерами будут открывать бал танцем. — Партнерами?! Профессор Макгонагалл подняла бровь: — Ну, было бы весьма странно, если бы вы танцевали в одиночку, мистер Поттер. — Танцевать?! При моем восклицании она поджала губы: — Это называется Святочный бал, мистер Поттер. Чего еще вы ожидали? Если вам потребуются уроки танцев, я буду проводить их в определенные дни. Как только я составлю расписание, я вывешу его на доске объявлений в гостиной. Затем она кивнула «мистеру Уизли» и «мисс Грейнджер», развернулась на каблуках и ушла. Вот так просто. Я мысленно вздохнул и потер переносицу. Еще одна проблема в копилку. — Пойдемте, пока ужин не закончился. — По крайней мере, на здравый смысл Гермионы всегда можно рассчитывать.

***

Бывают ситуации, когда тишина — самое ужасное, что может быть. Когда кажется, что стоит её нарушить, и последствия будут катастрофическими. Мне хорошо знакомы такие моменты — они были обычным делом у Дурслей, где каждое неверное слово, каждое неосторожное замечание могло обернуться суровым наказанием или злыми словами. Рядом с Роном и Гермионой я никогда не чувствовал ничего подобного, и от этого сейчас было только хуже. Мы переглядывались, прощупывая настроение друг друга. Всё это время гостиная словно насмехалась над нами своим уютом и весело потрескивающим в камине огнем. — Так, э-э... да. Я хотел поговорить с вами. С Роном. Ну, с вами обоими... — Это было чертовски трудно. — Дело в том, что... — Мне правда очень жаль, приятель. Я серьезно. Мне было паршиво все эти недели, и всё потому, что мы не общались. Мне тебя очень не хватает, я... — Рон выдохнул. — Я должен был понять, что злость на тебя ранит меня так же сильно, как и тебя. В глазах начало щипать. — Иди сюда, ты, долговязый придурок. Я раскрыл объятия, и Рон, который был мне братом во всем, кроме крови, обнял меня так, будто я мог исчезнуть. — Глупые мальчишки, — раздался подозрительно дрожащий голос Гермионы, прежде чем она присоединилась к объятиям. И мы снова стали единым целым. — Я думал, ты меня не простишь. — Как ты мог такое подумать? — Потому что я знаю, как сильно это задело. — Рон, обычно такой громогласный и прямолинейный, как и вся его семья, сейчас говорил надтреснутым голосом. — Как я мог не простить тебя, если я знаю, что тебе было так же больно. Мы оба были дураками, и если бы я не позволил гордыне управлять мной, я бы прислушался к Гермионе раньше. В конце концов, мне потребовалось немало времени, чтобы разгрести собственное дерьмо. — Это уж точно, — сказал Рон, когда мы высвободились из чересчур крепких объятий Гермионы. Его глаза были подозрительно красными, но я не стал комментировать, а он ничего не сказал про мои. — Но теперь у нас снова всё хорошо, и это главное. Многое изменилось, да, но для тебя всегда есть место. Ты был моим самым первым другом. Улыбки, которыми они встретили мои слова, стоили любого страха и тревоги, через которые мне пришлось пройти.