Глава 17: Каменное сердце

Широко открытые глаза уставились на меня, переводя взгляд с одного предмета на другой, словно выискивая ту самую точку катастрофического сбоя, которая наверняка во мне была. Тугие кудряшки танцевали в дихотомическом ритме, ведомые резкими движениями её шеи. — Ты рассказал ей. Я переступил с ноги на ногу — мои собственные нервы реагировали на бледность лица Гермионы. — Я... ну, можно и так сказать, — я прокашлялся. — Скорее, это он рассказал ей. — И ты, конечно же, тут совершенно ни при чем, — она фыркнула. — Гарри, разве ты не понимаешь? Она может пойти с этим к кому угодно. И должна пойти, если у неё в голове есть хоть капля мозгов. — Послушай... — Гарри, Сириус может вернуться в Азкабан, и мы отправимся вслед за ним по обвинению в пособничестве... — Не думай, что я об этом не размышлял. Я... черт возьми, Гермиона, я доверяю ей. Она посмотрела на меня с той властностью, которая всегда просыпалась в ней, когда какая-то проблема начинала её изводить. — Почему? — Что? — Ты едва её знаешь. Она иностранка, да к тому же твоя соперница. Как ты вообще можешь допускать мысль о том, чтобы доверить ей нечто подобное? — Я не знаю, ясно? — выпалил я, вскинув руки. — Я спрашивал себя об этом снова и снова. Я сомневался в своем рассудке, я пытался рассуждать логически, как ты вечно призываешь, и видел, как мало в этом смысла. — Я замахал руками из стороны в сторону, словно этим жестом мог придать форму своим сомнениям, а затем вздохнул и откинулся на подушки дивана. — Но потом... потом она улыбается мне через весь зал, и я гадаю, как я вообще мог сомневаться. Я уставился на огонь, пляшущий в камине. Гермиона вздохнула и села рядом; её тело плюхнулось на диван так неграциозно, что тот вздохнул в унисон с ней. — Послушай, я понимаю, что она тебе нравится и всё такое, но... — Гермиона. — Я повернулся так, чтобы мы оказались лицом к лицу. — Она никогда не улыбается. Раньше я видел её улыбку только в уединении её комнаты, когда она смотрела на фотографии своей семьи. Теперь иногда она улыбается мне. Мой взгляд впился в её глаза, пытаясь заставить её понять то, что я сам едва понимал; пытаясь найти в ней искру понимания, которая подтвердила бы мою правоту — понимание того, что я всё еще не позволял себе озвучить. — Я доверяю ей. — Больше, чем мне? Я отвел взгляд. — Честно — я не знаю. Снова фырканье, более долгое, но в то же время менее выстраданное. Зато старая кожа дивана издала страдальческий скрип под Гермионой, когда та откинулась назад, закрыв глаза. — Знаешь, Гарри? — произнесла она, приоткрыв один глаз в мою сторону. — Это твое огромное сердце когда-нибудь нас погубит. — Она положила руку мне на плечо. — Но пока оно нас не подводило. Я тоже тебе доверяю. Она усмехнулась: — Ты даже не представляешь, как трудно быть твоим другом. — И не говори. Мы оба рассмеялись. Мое тело расслабилось, избавляясь от напряжения, которого я даже не замечал, и я почувствовал усталость. — Значит, — начала Гермиона, — Сириус остается поблизости. — Хм-м, — пробормотал я, обводя взглядом углы гостиной и удостоверяясь, что мы действительно одни. — И я этому совсем не рад. Со всем тем, что творится в замке в этом году... И еще... — Да? — Ну, он... не совсем в себе. Там, на месте, я не придал этому значения — я был так счастлив его видеть. Но потом я об этом размышлял. Флёр тоже заметила. — Заметила? Как она могла это заметить, если почти его не знает? — Да потому что это трудно не заметить. Его настроение меняется по щелчку; он может быть счастливее всех на свете, а потом внезапно замолчать и... опустеть. И эта выходка, чтобы добраться до меня. Думаю, он не осознает, насколько это сейчас для него опасно. Я пододвинул ноги ближе к камину, позволяя теплу окутать ступни. — Но ты сказал, что профессор Люпин с ним? — Я кивнул. — Что ж, по крайней мере, он не один. — Судя по тому немногому, что сказал Сириус, сам он не в лучшем состоянии. — Ну, хотя бы они есть друг у друга. Профессор Люпин кажется куда более благоразумным, чем Сириус. Он не останется один на один со своими порывами. Я хмыкнул в ответ. Мы оба замолчали, и лишь треск горящих поленьев наполнял комнату. Прошло несколько дней с моей поездки в Хогсмид, но из-за занятий Гермионы и моих собственных дел нам было почти невозможно встретиться достаточно надолго — и в достаточно приватной обстановке, — чтобы я мог ввести её в курс дела. К моему удивлению, она не была так шокирована внезапным возвращением Сириуса в мою жизнь, как я, по крайней мере, пока не поняла, что Флёр умудрилась угнаться за мной, чего бы ей это ни стоило. Уголки моих губ дрогнули в движении, ставшем уже привычным, когда я вспомнил её растрепанные волосы и раскрасневшуюся кожу, и этот чересчур длинный шарф, обвивший её руки, словно гигантская пушистая змея. Я вздохнул, закрывая глаза, чтобы не потирать переносицу — единственный ответ на ту мириаду «чего-то», о чем я старался слишком много не думать. В основном потому, что понятия не имел, с чего начать разбор всего этого. — По крайней мере, ты достал то, что нам нужно, — констатировала Гермиона, словно я был посвящен в остальную часть разговора, шедшего у неё в голове. — Прости, что? — Для задания. Золото и камни. Ты сказал, что тебе удалось их найти. — А, ну да. — Мой тон, должно быть, её не убедил, потому что одна насмешливо вскинутая бровь тут же взяла меня на мушку. — Мистер Элфвайн, ювелир с главной улицы, сказал, что сможет их достать. Пройдет еще пара дней, прежде чем он позовет меня забрать их. — Хм. Это должно оставить нам достаточно времени. Если всё пойдет хорошо, мы успеем провести кое-какие тесты. — Значит, близнецы ответили тебе насчет статуи? — Да, и улыбочки этих двоих не внушают мне уверенности в том, где именно они собираются её раздобыть. — О, да. Вижу по твоему лицу, как сильно ты обеспокоена. — Я не улыбаюсь! — Ну, теперь — нет. — Ой, да ну тебя, — она вслепую отмахнулась от меня, снова утыкаясь в книгу. — Они сказали, что у них есть на примете одна — достаточно большая для наших нужд и совершенно точно не заговоренная. Да, я знаю, — добавила она, поджав губы, — но, думаю, я доверяю им в вопросе того, как отличить магический объект от обычного. Хотя сама мысль об этом пугает. — Она покачала головой. Я фыркнул: — Учитывая специфику их работы, они обязаны в этом разбираться. Её противоречивая смесь фырканья и улыбки была достаточным ответом. Было огромным облегчением осознавать, что мы почти готовы, и притом задолго до срока. Хотя не стоит забегать вперед, подумал я; мистер Элфвайн еще не дал о себе знать, а эта часть плана вполне может пойти не так гладко, как хотелось бы. Пока я ждал его и близнецов, у меня всё еще оставалось время, чтобы попытаться найти «план Б» на случай, если голем не сработает. Или окажется бесполезным, как и то оригинальное заклинание, которое я изучал в самом начале. Если бы только все проблемы решались так легко. Я вздохнул, и мои мысли вернулись к пустым глазам на чересчур теплой улыбке моего крестного. Теперь он постоянно был в моих мыслях, даже больше, чем раньше, а его лицо стало источником противоречивых чувств, с которыми я не знал, что делать. И раз уж речь зашла о чувствах, с которыми я не знал, что делать... Я вздохнул снова, и другие глаза наполнили мой разум. Эти были пустыми по-своему, над улыбкой, которая была столь же холодной, сколь теплой была улыбка Сириуса. Расфокусированные. А затем они едва заметно сместились — ровно настолько, чтобы я понял: она поймала мой взгляд. И тогда я смог увидеть то, что скрывалось за этими мраморными глазами. Улыбка, вибрирующая от жара текучей магии, сопровождающая её смягчившийся взор. Я вздохнул еще раз, и я знал, что этот вздох прозвучал совсем иначе, потому что Гермиона повернулась ко мне с любопытством на лице. Я отмахнулся от неё, и она вернулась к своей книге. Было не так много вещей, которые я мог бы обсудить с ней касательно именно этого вопроса. Она явно не любила Флёр и не одобряла наше «сближение», так что её мнение по этому вопросу вряд ли было бы полезным, даже если бы она и могла сказать что-то дельное. В чем я, впрочем, сомневался, так как она разбиралась в подобных вещах еще хуже, чем я. Хотя, если вспомнить, она ведь ходила на бал с Крамом, и раз уж она об этом не распространялась, то, по крайней мере, я не слышал и жалоб, а для Гермионы это означало, что всё прошло как минимум неплохо. Я посмотрел в окно. Медленный, но устойчивый снегопад, продолжавшийся уже несколько дней, стал приятным способом отвлечься от водоворота моих эмоций. Кто бы мог подумать, что размышления о людях могут быть такими изматывающими? Это было просто смешно, честное слово. В воздухе промелькнуло некое пятно, похожее на летящую каплю крови — оно бросалось в глаза только из-за контрастной красноты и странного горизонтального движения, шедшего вразрез с падающим вниз снегом. Я продолжал наблюдать еще пару минут, и навязчивая яркость этого красного цвета стала периодической наградой для моего изголодавшегося по развлечениям мозга. Мне потребовалось больше времени, чем хотелось бы признавать, чтобы заставить свой разум вспомнить: из этого окна виден стадион для квиддича, а бросающие вызов гравитации сгустки — это, скорее всего, игроки на метлах. Ярко-красный цвет выдавал их с потрохами. Просто чтобы проверить, я украдкой подался вперед, приподнявшись на подлокотнике дивана, чтобы обзор стал лучше. Там, на белом фоне, кружились и сплетались в танце три кроваво-красные капли. «Летучие Лисицы». Это было по-настоящему захватывающее и странно красивое зрелище. Они выписывали узоры, которые казались случайными, пока они подстраивались друг под друга, но у каждого движения была цель. Иначе они и не летали. Единый разум, стоило им коснуться метел. Как бы они ни любили подшучивать над близнецами Уизли, между ними троими была связь не менее прочная. Это впечатляло еще больше, учитывая, что их узы держались исключительно на духе товарищества. Наблюдение за ними успокаивало. Словно фоновая музыка или написание письма, где привычные движения и повторяющиеся звуки погружают тебя в состояние полузабытья, когда ты существуешь где-то вне своего тела, но не перестаешь осознавать себя. Состояние, которое очень располагало к блужданию мыслей, что и вернуло меня к моей прежней дилемме. Флёр. Я люблю её. Тут без вариантов, и я больше не мог сказать себе ничего, что могло бы это исказить или превратить во что-то иное. Справедливости ради, раньше я не был в этом уверен. В конце концов, я никогда раньше не влюблялся, а после жизни в моем «доме» даже порой чрезмерная забота Гермионы или привычное дружелюбие Рона могли казаться подавляющими. И я действительно люблю их, но разница между ними и ней — более чем очевидна. Я видел это так ясно, будто смотрел без очков, хотя и не мог облечь в слова, в чем именно заключалось это различие. Помимо очевидного, конечно, подумал я, когда воспоминания, не имевшие права быть такими четкими, вызвали в памяти плавные линии её фигуры, а к моей шее подступил жар. Я знал одно: каждый раз, когда в моих мыслях возникала эта мягкая, едва заметная улыбка, у меня подкашивались колени. И это даже не упоминая ту маленькую складочку, что появлялась у неё на переносице. Я тряхнул головой, пытаясь привести в порядок сошедший с рельсов поток мыслей. Это казалось монументальным открытием, но в то же время — чем-то само собой разумеющимся и, в некотором смысле, пустым. Да, ты любишь эту «птичку», поздравляю, ты, набитый дурак, ты пребывал в неведении я даже не знаю сколько недель. И что ты собираешься с этим делать? И в этом-то и заключалась проблема. Что ты будешь делать, Поттер, жалкий ты глупец? Сама идея предпринять что-либо вызывала в животе то же чувство, что и сама Флёр, но с изрядной примесью ужаса. Сказать ей? Ужас. Попытаться медленно дать ей это понять, не говоря ни слова? Ужас и пульсация в висках. Ничего не делать? От одной этой мысли мне становилось холодно. Полагаю, бездействие настолько мне не свойственно, что это была самая худшая из идей, пусть и ненамного. Одно было ясно: я зашел на глубину, где не чувствовал дна, и как бы мне ни было неловко, мне придется поговорить со своим «штурманом». У-ух. Я уже представлял её самодовольное лицо, смотрящее на меня с такой высоты, чтобы мне пришлось задирать голову. Представлял даже то, что она скажет.

***

— Ну что, наконец-то готов надеть штаны взрослого мальчика? Самодовольная физиономия, взиравшая на меня с высоты фута и заставлявшая задирать голову, была почти точь-в-точь такой, как я и представлял. — Повеселитесь там, безумные детки! — крикнула Анджелина с края поля, прежде чем они с Алисией скрылись за стеной трибун, ведущей к раздевалкам. До меня донеслось их хихиканье, которое в морозном воздухе заставило меня почувствовать себя крайне неловко. Маска самодовольства на лице Кэти тоже дрогнула под смешками подруг. Она слегка тряхнула головой, стряхивая снег, запутавшийся в её пушистых и растрепанных светлых кудрях. — Это сейчас к чему было? — спросил я. — Игнорируй их, они ведут себя глупо. Ну и по-сестрински, я полагаю, — она закатила глаза. — Итак, что привело тебя сюда в такую «чудесную» погоду, Гарри? — Я что, не могу просто прийти поболтать с другом? — Только если этот друг не прав, — она кивнула в сторону, где исчезли две другие девушки, — а я знаю, что они правы. — Она спрыгнула с метлы, приземлившись с мягким хрустом, и по-детски рассмеялась, глядя на разлетевшийся снег. — Что бы там ни было, мы можем поговорить под трибунами. Идем, а то мы тут замерзнем. — И ты не подумала об этом, прежде чем взлетать? — Чтобы ты знал, меня призвали на службу. Анджи боится, что мы размякнем, раз уж квиддич в этом году отменили. Но ты же сам знаешь, как оно там, наверху. — О, да. — Я закрыл глаза и вдохнул холодный воздух. Полет заставлял забыть даже о самом сильном дискомфорте ради чистой радости. Если, конечно, на хвосте не висит дракон. Наши шаги хрустели по снегу, пока мы не добрались до уединенного и заметно более теплого пространства под лестницами стадиона. Кэти прислонилась к деревянным балкам и посмотрела на меня, и её крайне довольное собой выражение лица вернулось. Единственным её вопросом была вопросительно вскинутая бровь. — Могла бы попытаться выглядеть более участливо, знаешь ли. Она расхохоталась. — И в чем тогда веселье, Гарри? Давай, выкладывай свои секреты. — Выкладывать нечего. — Её губы растянулись в ухмылке. — Ничего такого, чего бы ты уже не знала. — Ха! А я-то думала, на балу что-то произошло. — Что? — О, я видела, как вы двое, голубков, ушли. И я не видела, чтобы вы возвращались. — Она поиграла бровями, и я застонал, уже жалея, что пришел к ней за советом. Но, несмотря на неловкость, на губах сама собой появилась улыбка. — Ничего не произошло, пошлая ты девчонка. — Но ты хотел, чтобы произошло. — Слушай, это не... — Как будто я не видела, как ты пялишься. Я тоже видела то платье с открытой спиной, Гарри. — Я н... — А потом эти танцы щека к щеке, — она вздохнула. — Так романтично. Если бы кто-то из вас вообще умел танцевать, конечно. — Я люблю её, ясно? — выпалил я, спотыкаясь на непривычном признании, в надежде, что произнесение этого вслух развеет ту гнетущую нервную энергию, что полностью мною завладела. Она замерла, её рот приоткрылся буквой «о», и обе брови взлетели вверх. Это заставило меня почувствовать тень триумфа, даже несмотря на то, что моё лицо наверняка залил совсем не джентльменский румянец. Она снова начала смеяться. Сила смеха была такой, что она буквально осела на землю и продолжала хохотать, сидя на влажной траве и прислонившись спиной к деревянному столбу. Я фыркнул и опустился перед ней, скрестив руки на груди, уже всерьез раздраженный её нескончаемыми насмешками. Она что, не принимает меня всерьез? Или сама мысль кажется ей смехотворной? — Ой, да ладно тебе, не дуйся, — сказала она, вытирая слезы в уголках глаз. — Расправь свои брови. — Тогда перестань надо мной смеяться! — Я не над тобой смеюсь, глупыш, — она всплеснула руками. — Просто... ты ведь ничего не делаешь наполовину, верно? — О чем ты? — Послушай, если бы мне это сказал кто-то другой, я бы только фыркнула и посоветовала ему разобраться, идут ли эти чувства от сердца или от... ну, ты понял идею. — Она подмигнула, и мои уши запылали еще сильнее. — Но ты... — Она покачала головой. — Какая же везучая женщина эта французская птичка. Она вздохнула и уставилась в неопределенную точку над моей головой. Как раз когда я собирался неловко кашлянуть, чтобы привлечь её внимание, она тряхнула головой и снова сфокусировалась на мне. — Итак? Что планируешь? — Планирую? — встревоженно переспросил я. — В каком смысле планирую? Я только-только это осознал. — Планируешь сказать ей, конечно! Честное слово, ты сейчас прикидываешься тугодумом нарочно. — Сказать ей? С какой стати? Чего это поможет добиться? Даже если я... — Гарри, ты законченный идиот, — вздохнула она. — Прошу прощения, я... — Идиот! Ты видел, как эта девушка на тебя смотрит? Видел бы ты, как она на меня посмотрела только из-за того, что я с тобой танцевала! Клянусь, я кожей чувствовала жар её взгляда, когда строила тебе глазки в Большом зале на днях. — Я знаю, — я стиснул зубы. — Но даже так — я в тупике. Что я должен делать? — Я не могу тебе этого сказать. Я не знаю её, не знаю, чего она ищет, чего ей не хватает или чего она хочет. Кроме одной вещи, — её лицо стало гораздо более заботливым, чем я привык видеть. Я вздохнул и уставился на свои пальцы. В глубине души я понимал, что она права, но мне было страшно, я был дезориентирован, я не мог пойти на эту проблему тараном. Я был на глубине. — Послушай, — сказала она. — Я знаю, что я, возможно, не лучший человек для романтических советов; видит бог, в прошлом году я сама была в полнейшем замешательстве, но одно я могу сказать точно. — Она подползла поближе и ткнула в меня пальцем, словно подчеркивая каждое слово: — Ты. Должен. Рискнуть. — Но... а если я провалюсь? — Ты не провалишься. Я не гарантирую тебе счастливый финал, всё может пойти наперекосяк, тебе может быть больно, и если так случится — это будет по-настоящему больно. Но, по крайней мере, ты будешь знать. Иди вперед, лети и пробуй, делай свой бросок. Если не забьешь, если неправильно что-то понял или выбрал не то время — что ж, тогда ты просто продолжишь лететь дальше. Это не конец. Вратарь не возненавидит тебя за то, что ты пробил по воротам, если только ты не запустишь квоффлом ему прямо в лицо. — Да что это вообще знач... — Скажи ей! Ради всего святого, скажи ей то же самое, что сказал мне! Просто не перегибай палку и не настаивай, если она чувствует иначе. Мы посмотрели друг на друга; тишину между нами нарушал лишь едва слышный звук падающего снега. Прошло всего несколько секунд, прежде чем мы разразились хохотом, и прошло еще немало времени, прежде чем кто-то из нас снова смог говорить, и даже тогда наши голоса дрожали от веселья и той легкости, которую дарила наша дружба. — Итак, — сказал я, пытаясь на мгновение увести разговор от нас с Флёр (от мысли «нас» мой желудок исполнил пируэт). — Ты сказала, что в прошлом году была в полнейшем замешательстве? Кэти выпрямилась, её взгляд внезапно стал сосредоточенным. Казалось, она на что-то решается. Она встала, подошла к выходу, через который мы вошли, и огляделась по сторонам. Затем она вернулась и снова села напротив меня. Она подалась вперед, серьезно изучая моё лицо; её золотисто-карие брови сошлись на переносице. Прошло еще несколько мгновений, прежде чем она кивнула — этот жест предназначался скорее ей самой, — и громко вздохнула. — В прошлом году я сказала Анджи, что по уши в неё влюблена. «Забавно», — подумал я, пока она тревожно на меня смотрела, — но первой моей мыслью было то, что они составят очаровательную пару. Затем, конечно, я вспомнил, что они обе девушки, и начал заикаться; мой румянец тут же вызвал ответную краску на лице Кэти. Она перевела взгляд на свои скрещенные ноги; растрепанные ветром непослушные пряди упали на лицо, скрыв за капризным занавесом её чувства. Меня укололо чувство вины. Я не хотел её обидеть, в конце концов, но, полагаю, моё удивление было вполне объяснимо. — И что она сказала? Её глаза снова встретились с моими — уязвимые и, я уверен, такие же круглые, как и мои собственные. Я понимал, что никакие слова не будут так эффективны, как возможность дать ей прочесть всё по моему лицу, открытому как книга. Так что я просто продолжал смотреть в её выразительные карие глаза, пока в их уголках не появились морщинки, и она не зашлась в хихиканье. — Она сказала, что ей очень льстит моё признание, и что она тоже меня любит, но не может любить так, как я её. — Оу. — Ага. — Она пожала плечами. — Я знала, что такой вариант возможен. Ну, нет, вру. Позже я поняла, что это был самый вероятный сценарий. Но в тот момент было по-настоящему больно. Я не задумывалась о том, что она может отличаться от меня, а она всегда была так добра, так внимательна ко мне, что я подумала... — Она снова пожала плечами, уставившись в какую-то точку рядом со мной, расфокусированным взглядом видя нечто, доступное ей одной. — Это была моя вина, честно говоря. Идти на это с такими широко распахнутыми глазами и надеждой. — И ты говоришь мне, что я должен поступить так же? — Я не смог сдержать нотку ужаса в голосе при одной только перспективе. В памяти вспыхнули полные слез глаза самого темного и страшного оттенка; взгляд, полный боли от предательства, резанул острее любого клинка. Она посмотрела на меня и ухмыльнулась: — Эй, по крайней мере, шансы на твоей стороне. Я же сказала: ты можешь быть слеп, но я — нет. К тому же, ты ведь видишь, как Анджелина ведет себя со мной. Ничего не изменилось. Она приняла мои чувства и то, кем я являюсь; она любила меня и не перестала этого делать. Я приняла то, что она могла мне дать, и дала ей то, что она готова была принять. — Она снова пожала плечами. — В конечном счете, ни её, ни моей вины нет в том, что мы... устроены по-разному. И если кто-то этого не видит, значит, он не стоит усилий и всё равно рано или поздно оставил бы тебя в подвешенном состоянии. Мы сидели в странном, уютном молчании; мои мысли быстро перескакивали с одного воображаемого исхода на другой, как и её, наверняка. Перспектива признания больше не казалась такой пугающей, хотя я всё еще не знал, что именно изменится в том, что между нами было. «Разберусь по ходу дела», — решил я в конце концов. В одном я был уверен точно — Кэти заставила меня это увидеть: Флёр не причинит мне боли, даже если её чувства отличаются от моих. Сама эта мысль дарила обескураживающее чувство свободы и одновременно — стыда. Оказалось, что сомневаться в ком-то, кто этого не заслуживает — не самое приятное чувство, и вспышка калейдоскопических глаз в моем сознании только усилила этот внутренний конфликт. — Вижу, ты принял решение. — Как ты это поняла? — У тебя становится такое лицо... Я достаточно часто видела его на поле. Оно весьма характерное. Я не смог сдержать смех. Невероятно, как мне удавалось держать команду на таком расстоянии целых четыре года. — Спасибо, Кэти. Правда. — Значит, теперь ты знаешь, что делать? — Нет. Совсем нет. Но мне стало гораздо спокойнее. Тихий вздох зимнего ветра стал идеальным фоном для доверительного смеха двух старых товарищей по команде, встретившихся вновь.

***

Я с сомнением посмотрел на бесформенную глыбу гранита, которая, казалось, скорее была свалена в кучу, чем стояла посреди заброшенного класса. Я взглянул на Рона, который гордо вскинул подбородок, а затем на Гермиону — та лишь закатила глаза. — Это... разве близнецы не должны были достать статую? — Они и достали, но она была слишком маленькой, так что нам пришлось добавить еще гранита от колонны, а потом Рональд решил, что она выглядит слишком женственной и ей не помешало бы стать чуть более «суровой». Достаточно сказать, что он не художник. Впрочем, как и я, если честно, так что я не рискнула пытаться это исправить. Голова, которую можно было бы назвать круглой лишь при изрядном великодушии или при серьезных проблемах со зрением (а я мог заявить права на оба пункта), покоилась на сводистых, перекошенных плечах, которые выглядели, по крайней мере, крепкими, как у быка. Плечи переходили в остальную громоздкую и асимметричную фигуру — нагромождение беловатого камня, имитирующее очень грубые человеческие очертания. Это было... — Ну, — сказал Рон, — что скажешь? — Думаю, тебе стоит налечь на учебу. Искусство — это явно не твоё. — Что ж, — бодро начал он, — надеюсь, ты в этом деле получше меня, потому что тебе придется вырезать все эти странные символы. Я посмотрел на Гермиону, и она кивнула с извиняющейся улыбкой на лице. — Никто из нас не обладает достаточным талантом, чтобы не загрязнить проводник своей магией, а мы не можем рисковать — иначе возникнут проблемы со связью. Я вздохнул, глядя на это, честно говоря, уродливое нечто. По крайней мере, оно выглядело прочным. — Вы достали остальные материалы? Я кивнул. К счастью, миссис Уизли смогла распорядиться о переводе денег Элфвайну по моему подписанному разрешению, так что мне не пришлось тайком покидать территорию замка. Хотя, честно говоря, я с нетерпением ждал возможности выбраться. Я положил на стол небольшой кожаный мешочек; Гермиона тут же принялась изучать содержимое, что-то напевая себе под нос и поворачивая необработанные камни то одной, то другой стороной. — Что ж, пора приниматься за работу.

***

Это было долго, изнурительно, и я проникся новообретенным уважением к скульпторам. Даже с магией вырезать что-то из прочного мрамора оказалось трудно. У меня было подозрение, что это как-то связано и с тем, что именно мы с ним делали. Заклинание, которым я резал камень, наталкивалось на сопротивление, словно мрамор давал отпор; каждый скол и трещина напоминали крик, а углубления чернели, будто от копоти. В какой-то момент кустарное качество сборки дало о себе знать: рука этой штуки треснула так сильно, что отвалилась кисть. Первая потеря, полагаю, но всё же. Оставшийся на её месте зазубренный шип выглядел настолько же полезным, насколько и свирепым, так что я оставил всё как есть. Правда, из-за этого пришлось переделывать часть инкрустации. Чуть позже ко мне присоединились Гермиона и Рон. Они начали с тех мест, где я уже закончил резьбу, закладывая в разрезы тонкую золотую проволоку и подбивая её маленьким молотком. В определенных местах добавлялись камни — деликатными ударами их фиксировали на месте, стараясь не разбить. К концу работы я был вымотан, голоден и грязен. Мои руки по локоть почернели. Казалось, я добывал эти чертовы камни в шахте, а не резал мрамор. Друзья смотрели на меня сверху вниз — я сидел на полу, — и их лица выглядели несправедливо бодрыми. Рон держал в руках пару камней. Один зеленый, другой — оникс. Я тяжело вздохнул и выхватил их из его рук. — Надеюсь, это последняя часть. Я абсолютно выжат. — Конечно, — сказал Рон. — Ну, это и кровопускание. Я повалился на спину, и с моих губ сорвался взрывной вздох. — Я и забыл об этом. — Хотел бы и я забыть, приятель. Честно. Я поднялся, сжимая камни в ладонях, и посмотрел на трагически уродливое лицо конструкта. Поднял руку и с легким нажимом вставил их в глазницы; один явно оказался выше другого. Полное отсутствие реакции выглядело крайне разочаровывающим. Гермиона хихикнула, глядя на моё лицо, и протянула мне листок с описанием завершающего этапа процесса. Всё было просто. Всего одно заклинание, наложенное на мою ладонь, а затем нужно прижать её к макушке этой штуки. Проще простого. Порез засаднил, но я ожидал этого, да и опыт был не в новинку. Однако когда я положил руку на холодный камень, я вспомнил, почему приучил себя не принимать такие легкие результаты как должное. Тонкая струйка крови, бегущая из неглубокого пореза, превратилась в поток; кожа прилипла к статуе, словно примерзла, а по руке внутрь камня потекли реки обжигающего холода. Я начал терять чувствительность, и даже пронзительная боль, что была мгновением ранее, не могла пробиться сквозь онемение. Я упал на колени, всё еще держа руку на голове голема, будто благословляя его. Гермиона больше не хихикала, но звуки, которые она издавала, были почти истерическими. Кто-то тянул меня за туловище, но связь не разрывалась. Я перестал чувствовать, зрение погасло, и на мгновение я перестал существовать. Не осталось ничего, кроме мерцающей искры памяти о том, что осталось от моего мира. Сознание вернулось резким ударом, словно битой, и я почувствовал, что падаю назад. Что-то свалилось на меня, кто-то, и я попытался выкатиться из-под них. Каждое ощущение было обострено до предела: прикосновение камня к коже казалось скрежетом, ткань — теркой, тепло другого человека — ожогом. Свет слепил меня даже сильнее, чем обычно при моем слабом зрении; всё расплывалось, звуки были неразличимы — бормотание разбитого и разрозненного мира. Я спотыкался, перекатывался, брыкался, а когда почувствовал жжение в горле, понял, что кричал. Я заставил себя замолчать. И перестал двигаться. Постепенно всё начало обретать знакомые очертания. Грубые руки нацепили на меня очки, и я смог различить лицо друга там, где раньше было лишь красное пятно. — Ты в порядке, Гарри? — спросил он. — Друг, послушай, посмотри на меня. — Добавил он, когда я не ответил. — Я... — я закашлялся. — Я в норме. Всё хорошо. — Я лежал на спине второй раз за то время, что показалось мне целой жизнью. — Я очень устал. — Веки начали тяжелеть, и когда они закрылись, моё зрение сместилось: я видел не потолок, который был передо мной секунду назад, а заплаканное лицо Гермионы; она стояла в паре футов от моего распростертого тела, прижав дрожащие руки ко рту. — Не давай ему заснуть! — взвизгнула она. Её рука потянулась вперед как раз в тот момент, когда рука Рона легла мне на плечо и сильно тряхнула. Мои глаза снова открылись, и я снова увидел потолок, а перед ним — пару обеспоенных лиц. Я был настолько истощен, что мог лишь шептать. — Сработало. — Я потянулся, чтобы коснуться щеки Гермионы и успокоить её. Я закрыл глаза и увидел, как перед моим лицом поднимается корявая мраморная рука. Снова открыл их, но на этот раз — лишь в темноту.

***

Меня разбудил щебет большой синицы. Я прислушивался уже несколько минут и был абсолютно уверен. Сложно забыть голоса этих агрессивных засранцев, которые в пух и прах разделывают любую другую птицу, посмевшую приблизиться к их крошкам. Почти так же сложно, как забыть лица моих друзей в тот момент, когда Хагрид назвал им имя этой зелено-желтой пичуги. По запаху я тоже легко понял, где нахожусь. Ни одно другое место в замке не пахло чистотой до неестественности, со шлейфом едва уловимых, резко-отвратительных испарений. Ни в одном другом месте не было таких жестких матрасов и таких мягких подушек. Ни в какой другой части замка не было так светло, что веки с внутренней стороны казались почти белыми, а не темными — тьме я сейчас был почти рад. Честно говоря, мне было немного страшно открывать глаза. Пока что я чувствовал, что они закрыты, и не видел ничего, кроме темноты и привычных мерцающих вспышек приглушенных цветов. Никаких странных бестелесных образов. По крайней мере, пока. Но что я увижу, когда открою их? — По крайней мере, эту синицу я слышу четко и ясно, — пробормотал я, с облегчением отметив, как нормально звучит мой голос. — Рада видеть, что тебе снятся хоть сколько-то занимательные сны. Мое беспокойство испарилось перед лицом другой необходимости, пугающей по-своему. Первым, что я увидел, было расплывчатое пятно мерцающего белого золота, которому мне не нужны были очки, чтобы дать имя. Прежде чем мои приоткрытые губы успели вымолвить хоть слово просьбы, мягкие руки водрузили очки на место деликатными, размеренными движениями. Её пальцы почти не касались меня, дужки не царапали и не давили. А затем она отвела волосы в сторону, убирая их с моих глаз. Её лицо представляло собой такую смесь тревоги и счастья, облегчения и раздражения, что я не знал, какому из чувств верить. — Я про птицу. Она называется «большая синица». Она зеленая с черным и ведет себя как заправский придурок. В этот миг её лицо выбрало веселье, и музыка её смеха заглушила пение любой птицы снаружи. — Рада, что ты так сведущ в ornithologie, mon petite chou. Как ты себя чувствуешь? Я выпрямился на кровати, привалившись к изголовью. — Будто не спал месяц. — Я зевнул. — И голоден как волк. — Добавление было излишним, так как мой желудок провозгласил это сам. Её взгляд снова стал обеспокоенным. — Le infirmière сказала, что ты потерял много крови. — Она замолчала, и её холодные голубые глаза переместились на мою руку. Шок, который я испытал, взглянув на неё, был неописуем. Она выглядела... мертвой. Рука была черной до самого локтя: темнее у пальцев и чуть светлее выше. Я сжал кулак, и кожа натянулась, став похожей на дубленую. Ощущение было такое, будто её обожгло. Дрожащей правой рукой я ткнул её кончиком здорового пальца. Определенно, выделанная кожа. По крайней мере — и это давало надежду — чувствительность не притупилась. Скорее наоборот, она стала чрезмерной. — Оставьте драматичные взгляды и перестаньте в неё тыкать. Всё пройдет, мистер Поттер. Мы с Флёр подскочили, не заметив, как Поппи подошла вплотную. С деловитостью, которой я от неё и ожидал, она схватила мою почерневшую кисть и потянула на себя, поднимая руку с постели. Её палочка заходила ходуном вокруг руки; взгляд медсестры был расфокусирован. Или, что более вероятно, сфокусирован на чем-то, чего я не видел. Я взглянул на Флёр: она смотрела на Поппи с такой же концентрацией, а эта очаровательная морщинка на лбу играла главную роль в спектакле её эмоций. — Понятия не имею, чем вы занимались, мистер Поттер, и не жду от вас прямого ответа, но любви ради ко всему, что вам свято — будьте осторожнее. Это повреждение от проклятия, без сомнения, но я не могу точно определить, от какого именно. Если бы вы не были так полны жизни, я бы предположила иссушающее заклятие, но вы не похожи на мумию, так что нет. К тому же, кажется, рука восстанавливается после повреждений с огромной скоростью. — Она вздохнула и потерла переносицу. — Я понимаю, что вы, возможно, хватаетесь за соломинку ради этого турнира, но, пожалуйста, постарайтесь не убить себя, пытаясь не погибнуть? — По крайней мере, вы всегда здесь, чтобы подлатать меня, — попытался я. — Вопреки тому, что вы можете думать, я не всемогуща, Гарри, как и магия. Отдыхайте еще, пусть кроветворное зелье делает свою работу... — Какое кроветворное зелье? — Ты выпил его, пока был без сознания, Гарри. В таком состоянии с тобой куда меньше хлопот, по крайней мере, так говорит мадам Помфри. Заговорщический взгляд, которым они обменялись, был, на мой взгляд, абсолютно несправедливым. Но их улыбки в ответ на моё недовольное лицо того стоили. — Завтра утром вас выпишут, если восстановление за ночь пойдет такими же темпами. — Завтра? — Я отпускаю вас пораньше, молодой человек, так что не ворчите. И только потому, что профессор Макгонагалл сказала, что знает, с чем вы возились, и проблем с выздоровлением быть не должно. Я кивнул, удивленный тем, что кому-то удалось прогнуть стальную решимость Поппи. Но, по правде говоря, я был просто измотан. — Я велю кухне приготовить для вас еду. — Она краем глаза взглянула на Флёр; та в ответ выпрямилась. Мадам Помфри почти незаметно вздохнула. — Мистер Поттер, мисс Делакур. — Она кивнула нам обоим и ушла в сторону своего кабинета. — Тебе стоит её послушать, ты же знаешь? — Она слишком много беспокоится. Её рука легла на мою, и наши взгляды встретились. — Не она одна. Я отвел глаза, но, признаюсь, был очень рад, что её рука осталась на месте. — Прости. Я... ну, я не ожидал, что всё обернется именно так. — Что ты вообще делал? Ты был без сознания весь день. Это не простое обморочное заклинание. — Её голос был приглушенным, и это больше всего заставило меня чувствовать себя виноватым. — Это было ради решения для второго задания. Я не думаю, что нам стоит... — я осекся, подумав, насколько глуп этот барьер после всего, что она уже знает. Её взгляд изменился, выражение лица тоже, а затем, после недолгого молчания, она кивнула, сжав мою руку. — Тебе придется делать это снова? Я покачал головой. — Не думаю. Это было разовое действие. Мне нужно будет просто... активировать его для задания. Хотя было бы неплохо немного попрактиковаться заранее. — Просто... — она на секунду замолчала, фыркнув и нахмурившись в поисках слов. — Просто пообещай, что не будешь один, когда станешь это делать. Я улыбнулся её обеспокоенному лицу, что ей, кажется, не слишком понравилось, хотя её собственная улыбка и попыталась пробиться в ответ на мою. — Обещаю. А как ты вообще узнала, что что-то случилось? Ты сказала, я здесь всего несколько часов. Она пожала плечами, на этот раз сама избегая моего взгляда. — На тебя не похоже — не прийти в «Эрмитаж» до того, как закончится завтрак. А потом я не смогла найти тебя в Большом зале... Ни тебя, ни твоих друзей. — Оу. — Oui. Оу. Я поспрашивала вокруг, никто ничего не знал. Я подумала, что здесь — самое верное место. — И попала в точку. Она посмотрела на меня так, будто ей очень хотелось попасть мне в голову чем-нибудь тяжелым. — К сожалению. Она открыла рот, чтобы сказать что-то еще, но тут же закрыла его, выпрямилась и повернула голову к дверям палаты. Спустя несколько секунд я услышал далекие шаги, привлекшие её внимание. Нервные и быстрые, почти бег. — Хороший слух, — сказал я ей, уже узнавая походку Гермионы. Флёр улыбнулась; мягкость её лица подчеркивали опущенные брови и лучистые глаза. — Пожалуй, увидимся... позже, — сказала она как раз в тот момент, когда дверь распахнулась и невероятно громкие голоса двух обеспокоенных подростков заглушили все остальные звуки. Я слышал сбивчивые вопросы и перемежающиеся извинения друзей, но не мог разобрать слов. Моё внимание было приковано к удаляющейся фигуре, которая разминулась с ними на пути к выходу. Дойдя до двери, она обернулась; короткая улыбка будто вдохнула в меня жизнь прежде, чем она исчезла за порогом, и меня захлестнула повседневность дружеской любви. Не то чтобы она была менее теплой из-за своей привычности. Однако я не мог перестать думать об этой улыбке, и хотя я знал, что она не вкладывала в свое «прощай» особого смысла, я не мог унять надежду на то, что эта дверь снова тайком откроется ночью, чтобы впустить воплощенный лунный свет.

***

Испытания прошли идеально. Поначалу я не хотел прикасаться к этой штуке даже десятифутовым шестом — или одиннадцатидюймовой палочкой, в моем случае, — но, к счастью, побочные эффекты в виде экзистенциального кризиса были лишь частью процесса начальной настройки связи. Впрочем, ощущение сильного головокружения и неестественность лицезрения собственного неподвижного тела в то время, как я сам двигался, всё еще изрядно беспокоили. Голем был медлительным, неуклюжим и практически бесполезным для чего-либо, кроме ходьбы, забивания чего-нибудь или переноски тяжестей. По крайней мере, таких вещей, которые не требовали слишком тонкой моторики. С другой стороны, он был до безумия силен. А что было лучше всего? Он ничего не чувствовал. Никакой холод, удары или жар не могли пробиться сквозь магическую связь. На этот раз мне не придется идти в больничное крыло, и сама эта перспектива была тем, чего я ждал с нетерпением. Я вдохнул морозный воздух и улыбнулся, закрыв глаза; холод бодрил меня. На сей раз я чувствовал себя вполне уверенным в исходе. — Ну, кто-то у нас выглядит чересчур самоуверенным, — раздался рядом голос Седрика. — Что там у тебя под этим покрывалом? Профессор Макгонагалл? — Он громко рассмеялся своей собственной ужасной, просто ужасной шутке. — Ой, да ладно тебе. Не могут же они все быть шедеврами, — добавил он, заметив выражение моего лица. — Увидишь, — ответил я. — Но это не Макгонагалл. Если только та женщина позади профессора Дамблдора — не какой-то самозванец под Оборотным зельем. — И где ты только слышал об этом зелье? — подозрительно спросил он. — Тут и там, сам понимаешь. Он снова открыл рот и громко рассмеялся. — Это золото. Погоди, я скажу Чжоу, что она была права. — А я хочу знать, в чем именно? Он отмахнулся: — Просто вношу свой вклад в мельницу слухов Хогвартса, не переживай. — О, вау. Покорнейше благодарю, Сед, — протянул я к его вящему удовольствию. — Чемпионы! — раздался отовсюду громовой призыв, характерный для заклятия Сонорус. Голос Людо Бэгмена вновь призывал к началу задания и вниманию публики. Я посмотрел на других чемпионов: на Крама, который уже стоял в плавках с палочкой в руке; на Седрика с его обаятельной улыбкой и в купальном халате, который шел ему ничуть не меньше; и затем, на другом конце линии, которую мы образовали по чистой случайности, — на Флёр Делакур. Я старательно избегал смотреть в её сторону, зная, что это не приведет ни к чему хорошему, но увидев её, закутанную в тяжелую черную мантию и еще более тяжелый шарф, так что видны были лишь тугой пучок волос да суженные разгневанные глаза, я не смог сдержать смеха. Я потратил столько времени, беспокоясь о своей реакции на неё, что совсем забыл: она ведь просто Флёр. Её глаза сузились еще сильнее, и я примирительно поднял руки. — Добро пожаловать на Второе задание Турнира Трех Волшебников! — провозгласил Бэгмен. Его голос выписывал такие коленца, какие я слышал только у спортивных комментаторов, а толпа отзывалась так же, как на любом другом стадионе мира. Оглушительными аплодисментами. — На этот раз наши отважные чемпионы, — мой хмык потонул в шуме толпы, — вновь столкнутся с неизвестностью. Раньше мы проверяли их закалку, теперь же проверим их смекалку. Им была дана подсказка, позволившая подготовиться, и теперь они используют эту подготовку, чтобы спасти заложника со дна озера. Кто-то очень дорогой им был похищен, и теперь их задача — добраться до заложника и вернуться менее чем за час, иначе придется столкнуться с последствиями. На мгновение облако тревоги вторглось в мою уверенность. Я даже не знал, кто именно ждет меня в этих мутных глубинах. Остальные чувствовали себя так же, если судить по тому, как они напряглись. — Однако вы, моя дорогая публика, не пропустите ни единого поворота или изгиба этого действа! В этот момент из озера поднялись четыре огромные массы, поверхность воды взорвалась брызгами. Когда они замедлили ход, я увидел, что это гигантские овальные зеркала; все они парили над озером, развернутые к трибунам и отражающие хаотичную, пеструю панораму. — Эти четыре зеркала будут транслировать каждое движение каждого чемпиона, чтобы вы все могли насладиться зрелищем, а наши прославленные судьи, разумеется, смогли выполнить свою работу без помех и догадок. — Стоило ему закончить фразу, как зеркала замерцали и подернулись рябью, пока в каждом из них не появилось крупным планом лицо одного из нас. Я поспешил поправить свои криво сидящие очки, а трибуны заулюлюкали, закричали и захихикали — всё одновременно. Глаза Флёр в небе казались грозовыми тучами, увеличенными во много раз. — По звуку пушки время пойдет. Пусть лучшие из вас проявят себя, и пусть сильнейший выйдет победителем. Удачи, чемпионы, она вам понадобится. Трибуны взревели, и взревели еще громче, когда Седрик и Флёр сбросили свои халаты. Оказалось, моё беспокойство по поводу реакции на Флёр было не таким уж беспочвенным, хотя проблема заключалась совсем не в том, что я успел навоображать. Я повернулся к судейским столам и увидел лицо Дамблдора: он смотрел на меня с благостным выражением, достойным картины. Я ухмыльнулся. Раз уж на этот раз я в безопасности, можно добавить немного лоска. Пушка выстрелила с такой силой, что у меня перед глазами всё поплыло, и платформа пришла в движение. Я едва замечал, что делают остальные — видел только, что все они описывают палочками длинные и сложные узоры, полностью сосредоточившись на своем искусстве. Я решил попробовать это самое «искусство, подражающее жизни» и позволил себе плюхнуться на задницу, описав палочкой драматичную дугу. Роскошное кресло со звездной обивкой поймало моё падение. Я перевел дух, радуясь, что это сработало. Потянувшись, я сорвал занавес, скрывавший моё уродливое детище. В зеркале я увидел, что камера всё еще сфокусирована на мне. Если они зациклены на мне, а не на големе, остальным будет очень скучно за этим наблюдать. Сквозь хаотичный шум я не мог разобрать никакой реакции, да и не обращал на это больше внимания. Я, может, и хотел покрасоваться, но это требовало предельной концентрации. Строчка чужеродного английского, ощущение холода и головокружения, вспышка. Я видел самого себя, расслабленно сидящего в вычурном кресле. Расслабленного и отсутствующего. Я повернул свою каменную голову к краю платформы и увидел, что Флёр и Седрик уже скрылись под водой, а Крам корчится на полу, его кожа течет, как горячий воск. Я посмотрел вверх и увидел бесформенное белое лицо; несимметричные глаза невидяще смотрели на самих себя. Следящее заклинание последовало за моей сущностью. Любопытно. Я выбросил это из головы и тремя гулкими шагами дошел до края, позволив себе рухнуть вниз. Зернистое, черно-белое зрение, которое голем обеспечивал из глубин темных вод, было как минимум интересным. Бассейн в ванной старост не позволял провести столь интенсивные испытания, так что я был рад, что всё сработало как ожидалось. Вероятно, заложники находятся в самой глубокой части озера — если их держат русалки, как я и предполагал, и если книга о водных магических существах не врала об их повадках. Оглядевшись, я зашагал в ту сторону, где дно казалось круче.

***

Лишь приглушенный топот голема давал хоть какое-то ощущение текущего времени; пейзаж озера почти не менялся по мере моего продвижения. Я понятия не имел, сколько минут осталось в запасе, и начинал терять терпение из-за того медленного бега трусцой, на который был способен конструкт. Я погрузился так глубоко, что уже не видел света сверху. Время от времени мимо проплывали рыбы, привлеченные слабым сиянием камней, питавших голема. Какие-то уродливые мелкие твари сорвались с куста водорослей, когда я проходил сквозь него, и в отместку бросились в атаку, выставив острые когти. К их несчастью, мрамор не собирался поддаваться длинным когтям водных обитателей, и после нескольких сломанных ногтей и болезненного бульканья странные гуманоидные демонята рассеялись. Я даже не замедлил шаг. Моё зрение, даже с учетом чар голема, было сильно ограничено в радиусе: всё, что находилось дальше десяти метров, оставалось невидимым. Поэтому для меня стало неожиданностью, когда из дна выросла высокая цилиндрическая структура, из борозд которой свисали разнообразные растения и водоросли. Круглые отверстия усеивали поверхность, словно окна, но света в них не было. Я заметил на краях отверстий знаки, похожие на буквы какого-то странного алфавита, и понял, что нахожусь, скорее всего, на окраине поселения тритонов. И знаете, что я сделал? Продолжил идти в том же неуклюжем темпе. «Ну и зрелище для публики», — иронично подумал я. Дорог здесь не было, так что оставалось лишь надеяться, что я не ухожу в сторону. Дно уже какое-то время было ровным, так что оно тоже не давало никаких подсказок. Мои опасения развеяло другое здание квадратной формы в двадцати метрах от предыдущего. Позади него на песке росло огромное количество ярко-красных водорослей, что создавало впечатление какой-то фермы. С этого момента в поле зрения стало появляться всё больше построек, пока они не заполнили горизонт. Впрочем, они выглядели скорее выращенными, чем построенными. Из одного здания в круглое отверстие высунулась голова, которую можно было принять за голову утонувшего подростка. Большие бледно-серые глаза на лице, остром до костлявости, кожа, похожая на мокрую бумагу, и пушистые, похожие на растения выросты на руках и голове. Я почти обрадовался, когда рука такого же оттенка затянула его обратно внутрь за ожерелье, плававшее вокруг его шеи. Похоже, я приближался к центру города. Всё больше любопытных лиц выглядывало из домов, прежде чем поспешно скрыться обратно. Я чувствовал вибрацию песни в воде и предположил, что это та самая песня из яйца. Расположение зданий было очень странным, но, немного поразмыслив, мне удалось выйти на то, что могло быть только центральной площадью города тритонов. Огромная статуя тритона с героическим видом насмехалась надо мной своей симметрией и мастерством исполнения. Её окружало кольцо вооруженных и бронированных воинов, которые сами по себе выглядели не менее впечатляюще, а у его ног — точнее, у хвоста — плавали четыре фигуры, привязанные за ноги к статуе. С того места, где я стоял, я не мог различить трех заложников слева, но та, что была справа, была видна отчетливо: её лицо окружало легкое, похожее на нимб мерцание. На долю секунды я подумал, что это Флёр, но после того, как моё каменное сердце пропустило несуществующий удар, я понял, что она слишком молода. «Должно быть, это Габриэль», — подумал я, вспомнив фотографии в комнате Флёр. Хотя она выглядела старше того почти младенца с фото. Когда я подошел ближе, тусклый свет маленьких синих сфер, парящих вокруг заложников, позволил мне разглядеть остальных. Гермиона, Чжоу и Кэти. Хм. Организаторы даже не проявили фантазии. Хотя стоило бы посмотреть, как Флёр отреагировала бы на спасение Роджера. Я бы посмеялся, если бы мог. Я огляделся, но других чемпионов не было видно. Где они? Час наверняка почти истек. Словно вызванная моими мыслями, сквозь воду пронеслась фигура, похожая на торпеду. Она извернулась при повороте — движение было идеально рассчитано, чтобы острые зубы человека с головой акулы перегрызли веревку в тот самый миг, когда он крутанулся вокруг массивной пасти. После секунды неподвижности фигура стремительно рванулась вверх и исчезла из виду; находящаяся без сознания Гермиона последовала за ним, увлекаемая веревкой. Должен признать, это было впечатляюще. Похоже, Крам бывает неуклюжим только на суше, но стоит ему получить свободу движений в трех измерениях, как он преображается. Также мне пришлось признать, что я не продумал путь назад так же хорошо, как путь сюда. Я никогда не доберусь до поверхности раньше остальных, если мне придется снова идти пешком. Я повернулся к оставшимся заложникам, раздумывая, что делать. Я решил рискнуть и пойти назад пешком, так как всё остальное было бы слишком опасно для неё, и направился к Кэти. Одного крайне осторожного взмаха моей похожей на пику руки хватило, чтобы перерезать удерживавшую её веревку. И оставить глубокую борозду на статуе. Упс. С бо́льшим трудом, чем следовало бы, я начал наматывать веревку на руку; Кэти при этом производила крайне странное впечатление человечка-воздушного шарика, пока не оказалась достаточно близко, чтобы я мог зажать её между грудью и рукой. Надежно закрепив её, я двинулся в обратный путь. В этот момент в поле моего зрения вплыл Седрик с огромным пузырем вокруг головы. Он достал нож из набедренной кобуры, перерезал веревку и устремился вверх, не забыв перед этим самодовольно мне подмигнуть. Я обернулся. Сестра Флёр всё еще была там. Я посмотрел в чернильную тьму обратного пути, а затем снова на маленькую девочку. У-ух. Иногда я ненавидел свой мозг, этого предателя. В любом случае, выше третьего места мне теперь не прыгнуть. Полагаю, я мог бы немного подождать. На всякий случай. Вооруженные тритоны, кружившие вокруг статуи, начали бросать на меня недобрые взгляды. Звук пушки эхом прокатился по всему озеру. Время вышло. Стражники выстроились треугольником, двигаясь с невероятной скоростью. Передняя линия развернулась ко мне и поплыла задом наперед, в то время как острие было направлено на Габриэль. А, к черту всё. Я прижал Кэти как можно плотнее, спрятав её крошечное тело за щитом из мрамора, и бросился бежать. Бег этот был совсем не быстрым, но я, в конце концов, и не пытался догнать тритонов. Они держали строй, опустив копья на мою громоздкую фигуру. Я поднял руку-пику. Они открыли рты и закричали — прекрасный звук, вырывающийся из лиц, искаженных агрессией. Еще шаг, и молот упал. Острия их копий разбились о мою каменную кожу, но не раньше, чем прорезали в ней борозды; один из наконечников застрял в моей голове, торча в поле зрения, словно рог единорога. Острие моей собственной пики врезалось в грудь одного из них; металл нагрудника прогнулся достаточно сильно, чтобы лопнули ремни, удерживавшие его. Я прорвался сквозь них, ударил по статуе так, что точка крепления сломалась, и поймал каменный шар, привязанный к веревке, сгибом локтя, после чего развернулся и побежал сквозь разбитый строй. Я продолжал бежать, стараясь опустить тело Габриэль пониже, чтобы спрятать её вместе с Кэти. Прекрасные крики тритонов подсказали мне, что они со мной еще не закончили, а быстро приближающийся массивный морской конек с разгневанным наездником подтвердил мою правоту. Он поравнялся со мной и ударил копьем — с тем же результатом, что и его друзья ранее, — а затем решил попробовать протаранить меня своим скакуном. От удара я пошатнулся. Я толкнул его в ответ. От этого он врезался в дно озера. Я продолжал бежать, пока не достиг первого увиденного здания, а затем и еще дальше. Тритоны, похоже, остановились на окраине, так что остаток пути прошел спокойно — лишь мерный топот камня по песку отмечал бег времени. Однако я не решался выпустить девочек из-под руки и не мог избавиться от ощущения погони на протяжении всего пути.

***

Потребовалось всего несколько шагов, чтобы голова — голова конструкта — пробила поверхность воды. Я увидел вдали платформу, с которой начинал путь, и выругался. Я ни за что не смог бы взобраться по этой веревочной лестнице. Придется идти в обход, чтобы я мог... Крики с платформы прервали мои размышления. Звуки казались странно близкими по сравнению с тем, как далеко она находилась; я попытался рассмотреть, что происходит, но под моим углом была видна лишь суета разноцветных мантий. «У кого-то действительно здоровые легкие», — подумал я, когда в воздухе пронесся почти животный визг. Серебристо-голубая фигура сумела вырваться из свалки и прыгнула в озеро, приземлившись с громким всплеском. Она приближалась довольно быстро. Лицо Флёр первым показалось из воды среди бушующей турбулентности отчаянно молотящих рук. Волосы больше не парили вокруг её прекрасного лица, а были прилизаны водой и потемнели от крови; руки были покрыты порезами разного размера, лицо пострадало лишь немногим меньше. Но настоящие раны были в её глазах. — Габриэль! — её крик донесся издалека и одновременно прозвучал совсем рядом, завибрировав в моем теле. В поле зрения поднялась маленькая бледная ручка, и я понял, что мои подопечные начали просыпаться. Я не чувствовал их шевеления, и теперь они обе пытались выскользнуть из стальной хватки моей заимствованной руки. — Твою же мать! — вскрикнула Кэти, увидев мою рожу. Габриэль начала плакать. Я ослабил хватку, и обе они упали на мелководье. Флёр бросилась к ним и сжала сестру в объятиях; она зарылась лицом в волосы Габриэль, пока её собственные прилипли к изгибу шеи, и обе зашлись в рыданиях. Кэти смотрела на них, явно чувствуя себя неловко при этой сцене. Она взглянула на моё лицо и поморщилась, схватившись рукой за локоть. Затем она повернулась к следящим зеркалам, напомнив мне о том, что они вообще существуют. Два из них показывали Крама и Седрика, закутанных в одеяла на судейской платформе. Третье на одной половине транслировало моё лицо, окруженное звездами на ткани, с закрытыми глазами, а на другой — лицо голема. Последнее же зеркало показывало нечто слишком личное для глаз посторонних. Я подошел к сестрам и встал так, чтобы голем загораживал их от обзора. После этого я моргнул. Мои глаза открылись и увидели собственную вытянутую руку, сжимающую палочку. Так продолжалось всего пару секунд, пока волна головокружения не накрыла меня; я свалился с кресла, палочка с грохотом упала на пол, а завтрак запросился наружу. Меня тошнило, пока не заболела спина — выбора в этом вопросе у меня не было, — а затем я отполз так далеко, как смог, и сел на пол, закрыв глаза и ожидая, когда мир перестанет вращаться. Общая суматоха совсем не помогала моей голове. — Вы в порядке, мистер Поттер? — Голова кружится, — пробормотал я, пытаясь узнать голос. — Оставь его, Минни. Он в полном порядке. Я даже почти удивлена. — Этот голос невозможно было спутать ни с чьим другим. — Вы уверены, Поппи? — Макгонагалл действительно звучала встревоженно. — Совершенно. К тому же, не ты ли говорила мне, что знаешь, чем он занимается? — Я не ожидала, что он пойдет именно в этом направлении... Но да. Да. Полагаю, с ним всё будет хорошо. — Она вздохнула. — И что же он сделал, о мастер трансфигурации? Я никогда не видела ничего подобного. — Я почувствовал успокаивающую и знакомую магию Поппи, проверяющую меня на наличие повреждений. — Он создал искусственного неорганического гомункула и вселился в него. — Я почти услышал, как поджались губы Макгонагалл. Я никогда прежде не слышал, чтобы непоколебимая Поппи Помфри теряла дар речи, но звук её молчания был таким же давящим, как и резкий шум с трибун. — Он сделал что? — прошептала она. — Вы обе знаете, что я вас слышу, верно? — выпалил я. Мне очень не хотелось знать, что Поппи думает о моем, скажем так, неортодоксальном методе. Честно говоря, мне было страшно об этом задумываться. Она всегда была такой постоянной фигурой в моей жизни с момента появления в этом мире, что потерять её поддержку было... — Вы добавите мне седых волос, которых и так в избытке, мистер Поттер. Единственное, что дает мне хоть какой-то покой — это то, что Минерва в курсе ваших затей. Я открыл глаза и увидел обеспокоенный взгляд, которым они обменялись, — взгляд, полный смысла, который я никогда не смог бы постичь до конца. Думаю, его понимали только они двое. То немногое, что я уловил, заставило меня улыбнуться, и я снова повалился на спину, закрывая глаза. «Береги его». Так в духе Поппи. Шум беспорядка и разрозненных споров продолжался. Он даже нарастал, если такое вообще было возможно. Было так громко, что я едва не пропустил звук шагов прямо у своей головы. Кажется, я начал засыпать, несмотря на хаос вокруг. Я был абсолютно истощен. — Мне обещали спасение принцессы, с выносом на руках и всё такое, придурок. — Прости, что разочаровал, Катарина. Можешь подать жалобу в гильдию... кого угодно. Мозг болит. Она хихикнула, и под её весом дерево подо мной скрипнуло, когда она села рядом. — Я замерзла, — она вздрогнула. Я лишь промычал в ответ, чувствуя себя слишком плохо, чтобы делать что-то еще. — Кстати, ты произвел отличное впечатление, мистер «честь и благородство», — прошептала она заговорщицки. Я снова открыл глаза и быстро взглянул на судей, которые держали карточки с оценками. Я даже не пытался их разобрать. — У-ух. Ты мог погибнуть там, или младшая сестра Флёр, а они сидят и выставляют баллы, будто ничего не случилось. — Гарри, дорогой, ничего не случилось. Ничего бы и не случилось. Ты правда думал, что нас, не знаю, принесут в человеческую жертву или типа того, когда час истечет? Мое молчание заставило её вздохнуть и пробормотать что-то невнятное. — Что ты сказала? — Ничего. Просто гадала, не слишком ли много времени ты потратил на полировку этой брони, и одобрит ли твоя принцесса подобную практику. Хорошо развивает мышечную память. — Что? — Если приходится спрашивать, значит, ты слишком мал, чтобы знать, — пропела она самодовольно. — Ой, всё, — проворчал я. — Merci. Новый, дрожащий, с сильным акцентом, навязчивый и неожиданный голос заставил меня сесть почти мгновенно. На долю секунды мои глаза купались в свете сияющей луны, прежде чем я осознал раны и еще более глубокую боль. Было пугающе странно, что красота Флёр не тускнела ни при каких обстоятельствах. Чувство, пронзившее моё сердце, когда её достойный восхищения облик предстал предо мной с таким открытым, уязвимым и израненным выражением, было ни с чем не сравнимым опытом в моей юной жизни. Я лишился дара речи; мои брови бессмысленно заплясали, губы последовали их примеру, и только глаза оставались неподвижными. С влажными волосами она выглядела печальнее, чем кто-либо заслуживает быть, а её грозовые глаза просто отражали шторм её собственных чувств. Без единого предупреждающего жеста она бросилась ко мне, обхватив руками с такой силой, что я удивился её крепости. Лицо она спрятала в изгибе моей шеи. Мгновение я не знал, куда себя деть, а затем просто обнял её с той же силой. Я чувствовал, как она дрожит, несколько слезинок упали мне на кожу. Объятия длились лишь немногим дольше, чем позволяли приличия, а затем она отстранилась, её лицо снова стало собранным и спокойным. — Благодарю вас, месье. Я никогда не смогу выразить вам свою благодарность должным образом. — Она отступила на шаг, всё еще глядя на меня. Когда её самообладание на миг дрогнуло, она отвернулась и подняла на руки маленькую кудрявую девочку, ждавшую позади. Возможно, это было нелепо, но в тот момент единственное, о чем я мог думать — это как волосам Габриэль удалось стать совершенно сухими и волнистыми после того, как она провела под водой больше часа. Очередное невнятное ворчание Кэти привлекло мое внимание. С трудом я отвел взгляд от Флёр, чтобы посмотреть на подругу; на её губах играла слабая, смущенная улыбка, а сама она качала головой, и её — как и положено — растрепанные волосы танцевали в такт движению. — Что? — снова спросил я. — Ничего, Гарри. Ничего. Давай обсохнем, а то не ровен час простудимся здесь насмерть. Я встал; ступни отчаянно просили меня этого не делать, а ноги решили поддержать их протест вместо того, чтобы поддерживать меня. Я завалился в сторону, но жилистые, сильные руки Кэти подхватили меня. Я рассмеялся — в голове было легко. Сейчас я не мог сосредоточиться даже на том, чтобы придумать себе новую проблему. Опираясь на плечо друга, я побрел к замку, безуспешно пытаясь проанализировать наш последний разговор с Флёр, стараясь осмыслить тревоги Минервы и Поппи, пытаясь сфокусироваться на чем угодно, кроме того, что было прямо перед глазами. Но я не мог. И потому просто переставлял ногу за ногой, снова и снова, пока не приблизились незыблемые и надежные камни моего дома, и пока продуваемый сквозняками Эрмитаж, ставший центральной частью моей жизни, не позвал меня к себе. Но именно сейчас, думая о нем, я чувствовал, что там гораздо менее тепло и уютно без блеска калейдоскопических глаз.

***

Когда несколько часов спустя я проснулся на полу Эрмитажа, свернувшись калачиком на груде одеял, я не мог не вспомнить лицо, которое только что видел перед собой — пусть и во сне. Смотреть в глаза той Флёр, раздавленной горем, было тяжело, но само воспоминание врезалось в память намертво. Я знал её достаточно хорошо, чтобы в общих чертах понять, что творилось у неё в голове. Клеймо неудачи и боль от осознания того, что собственная слабость едва не стоила жизни её младшей сестре. Сестре, которую она любила больше жизни. Внутри болезненно потянуло от тоски, но я научился справляться с такими чувствами задолго до сегодняшнего дня. Тоска по семье, которая любит тебя безусловно, никогда не проходит до конца. Я всегда чувствовал это рядом с Уизли и знал, что страх потерять подобное будет в разы мучительнее. Но она ошибалась. Это не было её виной. Она не могла винить себя. Габриэль в безопасности, всё закончилось хорошо. Я должен был что-то с этим сделать. Я поднялся и тут же почувствовал дурноту. Я вспомнил, как профессор Люпин клялся, что шоколад помогает от подобных недугов, и поскольку мой желудок был с ним солидарен, я решил раздобыть немного этого магического лекарства. И в этот самый момент меня осенило. Я знал, что делать.

***

После быстрой вылазки на кухню и не очень быстрой — к кладовым «Сладкого королевства», я обнаружил, что парю перед дверью Флёр, едва не касаясь носками пола. Было уже поздно, и, хотя это было рискованно, мне пришлось обойтись без мантии-невидимки. Я просто не мог удержать её вместе с метлой и охапкой сладостей в руках. Я трижды постучал ногой в дверь. Дверь распахнулась с неожиданной поспешностью, явив мне её опухшие глаза и домашнюю одежду. Флёр округлила глаза и замерла с открытым ртом, пытаясь подобрать слова. — Можно войти? Я принес подарки. — Я слегка приподнял свою ношу. Её глаза наполнились слезами, губы задрожали, и в следующее мгновение она бросилась на меня. Она врезалась в меня с отчаянной силой, которая одновременно напугала и очаровала меня. Она вцепилась в мои плечи; под тяжестью внезапного веса метла пошла вниз, и мои ноги коснулись ковра. К счастью, тормозящие чары не сработали, и я воспользовался моментом, чтобы выровнять нас и направить внутрь комнаты. И тут её губы встретились с моими, и я потерял всякий контроль. Мы повалились в её комнату в кавардаке из шоколада и серебристых волос. Я быстро поднялся и посмотрел на неё; наши расширенные глаза встретились. Мне стало жарко и холодно одновременно; пальцы коснулись губ — я был уверен, что всё еще чувствую на них её тепло. Они были настолько чувствительны, что от этого легкого прикосновения внутри будто взорвалась искра. Она смотрела на меня, и в её лице не читалось ничего, кроме решимости. Щеки её порозовели, а царапины, оставленные водными чертями, казались еще краснее. Она придвинулась ближе, пока я не почувствовал исходящее от неё тепло, отчего я начал задыхаться и задрожал. — Флёр, — выдавил я наконец. Голос мой звучал гораздо более робко, чем хотелось бы, — скорее как мольба, чем как твердое «стоп», которое он должен был выразить. — Тебе не нужно... Ты мне ничего не должна. — Non! Я сделала это не из-за долга. Я благодарна, но я бы никогда... Ничто не заставило бы меня сделать подобное, если бы я сама того не желала. — Но ты... Почему? Почему тогда? Зачем тебе... — я прикусил губу, всё еще с трудом веря в происходящее. — Я поцеловала тебя, потому что, хотя каждый день я думаю о причинах, по которым мне не следует этого делать, прямо сейчас я могла думать только о причинах, по которым должна. — Я поцеловала тебя, потому что ты добрый, потому что ты сильный и заботливый, потому что ты готов вытерпеть что угодно, лишь бы твои друзья не страдали. Потому что я не могу перестать смотреть на твою маленькую кривую улыбку, потому что каждый раз, когда ты взъерошиваешь волосы, я не могу перестать думать о том, какой ты милый. Потому что каждый раз, когда ты смотришь на меня этими смеющимися зелеными глазами, я таю еще немного больше. Потому что... Тогда я поцеловал её сам. Я не знал, как еще ответить, как еще передать то, что она заставляла меня чувствовать; как её слова и порывистые жесты влияли на меня. Я чувствовал себя переполненным энергией, будто мог бежать и бежать, не останавливаясь. Каждая фибра моего тела вибрировала так сильно, что ноги дрожали и едва меня держали. Я не смог бы подавить улыбку, расцветавшую прямо на её губах, даже если бы захотел. А я очень не хотел. Я крепко сжал её в объятиях; её удивление прошло, и она прильнула ко мне, отвечая на поцелуй своими улыбающимися губами. Я слышал, как в коридоре начали появляться люди и раздаваться шепот, но мне было всё равно. Они не имели значения, это было намного важнее. Важнее сплетен или чужих мнений, важнее даже воздуха — ведь даже когда дыхание стало таким прерывистым, что голова пошла кругом, мы не расстались, продлевая этот бесконечный миг судорожными вздохами. Мы держались друг за друга изо всех сил — кто-то сказал бы, с отчаянием, — но единственное, что меня волновало в тот момент, было ощущение её рук, оказавшихся гораздо сильнее, чем можно было подумать. Я чувствовал, как её острые ноготки впиваются мне в затылок и спину, как напрягаются мышцы под моими пальцами, когда она притягивала нас друг к другу, желая, чтобы мы были прижаты так плотно, словно даже миллиметр расстояния между нами заставит другого раствориться в воздухе. Её ноги подкосились, и мои собственные, ошеломленные внезапной сменой веса, решили последовать их примеру. Это не имело значения — пол удержит нас там, где не справились ноги. Я позволил рукам скользить по контурам её фигуры, изучая то, что не мог почувствовать, прижимаясь к ней. Наши сердца бились неистово и с такой силой, что я не мог разобрать, где её ритм, а где мой; симфония, звучавшая только для нас двоих. Мои ладони коснулись её лица, оказавшегося теперь на одном уровне с моим. Я чувствовал мягкость её щек, а затем остроту скул под своими ладонями, когда мы меняли положение. Её ресницы касались моего носа нежно, как крылья бабочки, а рассыпавшиеся волосы ласкали лицо, словно с ними играл ветер. Наконец мы немного отстранились друг от друга, губы всё еще едва касались друг друга при каждом прерывистом вдохе. Мои глаза всё еще были закрыты; я не помнил, когда вообще их закрыл, но теперь не хотел открывать, чтобы мгновение не закончилось. Я глубоко вдыхал аромат её волос и одежды, чувствуя её дыхание на своем лице, позволяя всем своим чувствам наслаждаться там, где глаза были бессильны. Я почувствовал, как из глаза выкатилась слеза. — Хотел бы я найти слова, чтобы сказать тебе, как много ты для меня значишь, чтобы рассказать, что я чувствую к тебе, — прошептал я ей в губы. Она подалась вперед, и наши губы встретились в касании настолько мягком, что моё сердце защемило. — Тебе не нужно ничего говорить, — голос её был тихим и звучал с той же искренностью, которую я слышал лишь однажды, той ночью, когда предупредил её о драконах. — Ты показываешь мне это всегда: в больших поступках или в самых незаметных мелочах. Она ласково погладила меня по щеке. И именно тогда я понял, как может биться даже каменное сердце.