Берлин, типография и старый страх

Локация: аэропорт Берлин-Бранденбург, улицы Кройцберга, бывшая типография. Время: два дня спустя. --- Самолёт приземлился в Берлине в десять утра. Небо было серым, низким, и казалось, что оно давит на город. Никита сидел у окна и смотрел на взлётную полосу, пока остальные собирали рюкзаки. Голова не кружилась — первый раз за долгое время. Лекарство наконец-то начало работать в полную силу. Только слабость осталась: ноги дрожали, когда он долго стоял, и приходилось опираться на Дэвида. — Ты как? — спросил Карл, беря свой рюкзак. — Жив, — ответил Никита. — Это уже прогресс. Он достал из кармана куртки записку, прочитал: «Ты в Берлине. Не паникуй. Адрес — Кройцберг, Ораниенштрассе, 47». Сунул обратно. — Ты всё ещё пишешь записки? — спросил Эван. — Пока память не на сто процентов, да, — Никита похлопал себя по карману. — Их стало меньше. Три штуки вместо десяти. Как-нибудь дойду до нуля. — Если дойдёшь, — буркнул Уинстон, — куплю тебе пива. Безалкогольного. — Спасибо, — усмехнулся Никита. — Щедро. Они вышли из аэропорта и нашли арендованный микроавтобус. За руль сел Дэвид — он был единственным, кто не боялся немецких автобанов. Карл рядом, Никита сзади между Уинстоном и Дарвином. Эван уткнулся в телефон и что-то искал. — Что ты там делаешь? — спросил Дарвин. — Ищу, где в Берлине самая лучшая пицца, — ответил Эван. — Дэвид не успокоится, пока не съест немецкую пиццу. — Немецкая пицца, — мечтательно протянул Дэвид. — С колбасками. — Вы ненормальные, — сказал Уинстон. — У нас типография, старая гвардия, возможно, Лаури в опасности, а вы думаете о пицце. — Мы всегда думаем о пицце, — ответил Дэвид. — Это наш командный дух. Никита усмехнулся. Он не привык к такому — к людям, которые шутят перед опасностью. В Варшаве он был один. В Хельсинки — тем более. А здесь… здесь было тепло. Не от погоды — от людей. Они въехали в Кройцберг. Район оказался шумным, пёстрым: граффити на стенах, лавки с турецким кебабом, молодёжь на скейтах. Дома старые — с облупившейся штукатуркой и высокими потолками. Ораниенштрассе, 47 оказалась трёхэтажным зданием из красного кирпича, с выбитыми окнами и облупившейся вывеской: «Buchdruckerei – типография, закрыта с 2009». Карл вздрогнул. — Опять типография, — сказал он. — Как в Бостоне. Только другая. — Не другая, — тихо сказал Никита. — Такая же. Лаури знал, что ты боишься подвалов? — Да, — Карл побледнел. — Я рассказывал. — Тогда он выбрал это место специально. Чтобы ты понял: он здесь. — Или чтобы мы попали в ловушку, — добавил Уинстон, доставая пистолет. — Я иду первым. Дэвид, прикрывай. — У меня нет оружия, — сказал Дэвид. — Зато есть пицца. — У тебя всегда есть пицца, — вздохнул Уинстон. — Ладно. Карл, Никита, Дарвин, Эван — за нами. И не отставать. Входная дверь была не заперта. Стекла в ней разбиты, замок вырван. Кто-то был здесь до них — и не церемонился. Уинстон толкнул дверь ногой, и она открылась со скрипом, как в дешёвом фильме ужасов. Внутри пахло плесенью, старой бумагой и чем-то химическим — сладковатым, тошнотворным. Карл замер на пороге. — Это запах BO-2397, — прошептал он. — Я помню его по подвалу Брюса. — Значит, мы по адресу, — сказал Дарвин. — Не дышите глубоко. Они пошли по коридору. Стены были покрыты граффити, но кое-где виднелись старые газетные вырезки — на немецком, о каких-то пожарах и убийствах. Пол скрипел, потолок протекал, но где-то в глубине здания горел свет. Жёлтый, слабый, дрожащий. Никита держался за стену. Голова закружилась — не от болезни, от напряжения. Он достал телефон, включил фонарик. На полу виднелись следы — свежие, грязные. Несколько человек прошли здесь час назад. — Аккуратно, — сказал Уинстон. Они дошли до железной двери в конце коридора. На двери была табличка: «Keller – подвал, посторонним вход воспрещён». Карл посмотрел на неё и его затрясло. — Я не могу, — сказал он. — Можешь, — сказал Никита. — Я рядом. — Ты не понимаешь. Там, в подвале Бостона, я убил человека. — А я в Варшаве видел, как умирает память. По кусочкам. Сначала забываешь, где живёшь. Потом — как тебя зовут. Потом — зачем ты вообще родился. Ты убил по принуждению. Я терял себя по доброй воле — пил, тупел, гнил. Но мы оба здесь. Живые. Дышим. Откроем эту дверь вместе. Карл посмотрел на Никиту. Потом на Уинстона. Кивнул. — Открывай. Уинстон дёрнул дверь. Она поддалась не сразу — заржавела. Но после второго рывка открылась, и из подвала ударил запах ещё более сильный — химический, острый. И свет. Яркий, белый. Они спустились по лестнице. Внизу оказалась комната, похожая на лабораторию: столы, пробирки, компьютеры. И посредине — человек в белом халате, сидящий на стуле, с повязкой на глазах. Связанный. — Лаури! — крикнул Карл. Человек дёрнулся. Повязка упала. Это действительно был Лаури Мякеля — похудевший, с синяками, но живой. — Карл? — голос его сел. — Вы пришли. Я знал. Я знал, что вы придёте. — Кто тебя связал? — спросил Уинстон, оглядывая комнату. — Новая гвардия, — Лаури кашлянул. — Они знали, что вы приедете. Это ловушка. — Знаем, — сказал Дарвин. — Мы внутри неё. И что? — Они хотели взять вас всех. Сразу. Но... — Лаури криво усмехнулся. — Я успел отравить их еду. Они в соседней комнате. Трое. Живые, но без сознания. — Ты отравил? — переспросил Эван. — Чем? — Слабительным. Очень сильным. И снотворным. У них сейчас самые страшные два часа в жизни. Никита засмеялся. Первый раз за месяц — настоящим смехом, от которого закололо в груди. — Лаури, ты гений, — сказал он. — Частично, — ответил Лаури, развязывая верёвки. — Теперь помогите мне встать. Я тоже ослаб. Дэвид перерезал верёвки ножом. Лаури встал, пошатнулся, но устоял. — Формулы у меня нет, — сразу сказал он. — И никогда больше не будет. Я уничтожил всё. Угрожайте — бесполезно. — Мы не угрожаем, — сказал Карл. — Мы приехали забрать тебя. В Бостон. Или в Краков. Куда хочешь. Хоть в Антарктиду. — В Бостон, — сказал Лаури. — Хочу посмотреть на кошку, о которой вы всё время пишете. — Она толстая и злая, — сказал Уинстон. — Значит, моя кошка, — улыбнулся Лаури. Они вышли из подвала. На улице моросил дождь. В соседней комнате, как и обещал Лаури, валялись трое мужчин в чёрном, издавая звуки, несовместимые с жизнью — от слабительного. Эван сфотографировал их для полиции, которую Дарвин обещал вызвать анонимно. Микроавтобус отъехал от Кройцберга. Берлин оставался позади. Никита сидел между Карлом и Лаури, держал в руке новую записку, которую только что написал: «Лаури жив. Мы его нашли. Всё хорошо». Он не выбросил записку. Сунул в карман — на память. --- P.S. В Берлинской полиции потом долго гадали, кто связал троих мужчин с оружием и накачал их слабительным. Дело закрыли за отсутствием состава преступления. Мужчины отказались давать показания. P.P.S. В самолёте обратно в Бостон Лаури съел три порции курицы и уснул на плече у Карла. Никита смотрел в иллюминатор и впервые за много месяцев не думал об Алисе. Совсем. Только о том, что дома его ждёт диван, толстая кошка и люди, которые не дадут ему пропасть. ---