Адажио для двоих

Все мелодии спеты, стихи все написаны Жаль, что мы не умеем обмениваться мыслями То ли это ветерок мои губы колышит, То ли это я кричу тебе, но ты меня не слышишь. Если хочешь остаться — останься просто так… Дискотека Авария — Если хочешь остаться. В тот душный и сухой, жаркий летний вечер она не находила себе места. Дело в том что она заметила, что весь май Илья пропадал где-то на короткое время. Это было странно, она не имела видов на этого угрюмого чудака, который то молчит, как Питер в белую ночь, то шутит каждый раз, как в последний раз. Но после резкого оборота тогда, в машине, он её зацепил окончательно. Олька первый раз побоялась, что у него кто-то есть, а она — резко может оказаться на обочине. Она себя всего за одно корила, что натуральным образом отшила его одним только своим «я не хочу…» — и дальше вариации на тему… Всё логично. Она как пламя — он как холод. Она родилась весной, тринадцатого апреля. Он зимой, второго января. Иногда в общении они менялись местами и это было забавно — Илья становился весёлым и неуемным, она наоборот, кроткой. А вот сейчас она впервые с зимы готовится не к последнему экзамену в летней сессии, а ищет его страницы в виртусе. Одна из страниц — для хорошего настроения, обжитая, официальная — она с самого конца мая была заброшена. Статус «В Активном Поиске», появлялся в сети три недели назад. Другая — для плохого настроения. Вот тут он и был теперь постоянно. И какого лешего она делает? На дворе 14 июня, завтра финал сессии, очередной экзамен — а она вместо зубрежки нечаянно залетела на страницы Ильи, как только ощутила острое чувство тоски по его задорной улыбке. Олька торчала у себя в комнате, с трепетом перелистывая стену на пустынной, но активной странице. Никаких лиц на фото, вместо аватара скетч по профилю какого-то зверя — вроде бы волк, только какой-то магический. На стене ни друзей ни универа. Ничего о себе. Пейзажи, дороги, небо, пустыри, леса, снова дороги. И Саратов во всех его узнаваемых уличных видах. Чаще всего повторялись фото с какой-то промзоны. Площадки, заезды, брошенные здания, серый асфальт. Олька пролистала всю стену практически до самого начала. Заведена эта страница была недавно, в самом начале учебного года. Она совсем не ожидала там что-то эффектное увидеть, кроме постов о городе и дороге под меланхоличную и медитативную музыку. И тут… Знакомая улица. Фото — явно кадр из машины Ильи. Обочина завалена снегом. Снегопад валил такой, что ближайшие фонари чертили светом конусы по воздуху, а следующие за ними утопали в сумеречной пелене. Мороз, пустынная улица. И девушка в песочном пальто. На плечах тонкий налёт снега, волосы кудрями вьются из-под шапки. Девушка шла в одиночестве и слушала музыку. У этой девушки тогда был трояк по экзамену и настроение такое, чтоб устроить ливень посреди зимы. Но это всё за пару секунд до встречи, которая обернулась пранком, который пошёл не по плану… Олька замерла в оцепенении и смотрела сквозь призму смартфона и камер Миража — сама себе в спину. Что-то в ней в этот момент с жаром надломилось, пульс так застучал, что она подавилась сердцем — вместе с комом застряло в горле. Она снова перелистала сотню записей и шокированно начала узнавать себя на них. Никогда — в лицо. Только со спины. Всегда - стопкадры из потоковой записи машины. Там — она уходит в дом культуры. Рядом — не оборачиваясь уже открывает подъезд, чтобы скрыться во тьме. Чуть дальше — идёт по Лесопарковой к универу. Каждый кадр как фотографическая композиция, сюрреалистичный, почти реальный, почти постановочный, красив - как на подбор. Погода и природа, время года, места — сюжеты всегда менялись. Бессменной и в одном и том же образе ускользающего силуэта была только эта кудрявая девушка. То есть, она сама… Эти "картины" создавал даже не Илья, а его Мираж... Лента обновилась и полетела вверх. Так же пустая парковка, марево перед началом заката, золотое солнце обдавало промышленный пейзаж скупым соломенным светом. Илья облажался — он забыл сбросить с фото геолокацию. Выходит, что он неделями торчал на этой площадке где-то на северо-западе Саратова. По понедельникам, средам и субботам, в одно и то же время. Не иначе, как после их коротких свиданий по дороге от универа до студии и обратно. Да он и прямо сейчас именно там торчал, не отвечая на вызовы, не оглядываясь на свои страницы в интернете, ушедший вовнутрь себя, как в дисконнект. Это всё значило, что… …Она просто бросила все свои дела, забыв даже про экзамен — быстро собралась, воткнула смарт в стойку на руле электросамоката, накинула на карту маршрут и дала дёру — туда. Час пути по самым оживленным трассам, тротуар по мосту поперёк огромной Волги. Она первый раз ехала этим маршрутом, а через мост верхом на двух маленьких колёсах так вообще впервые… Мост не был предназначен для таких прогулок — а она и не прогулку сорвалась. До места Олька добралась, когда стемнело. Она не рассчитывала, что хоть что-то там найдёт, но ей нужно было поговорить именно сегодня и именно сейчас. Пускай она даже завтра загремит на пересдачу — да шло всё к чёрту! Самокат беззвучно подкатил к воротам брошенной парковки. Парковка рвано освещалась от фар машины, находившейся в движении. Всё ещё здесь — успела… Олька стояла у края площадки и не верила глазам. «Мираж» не ехал — он скользил по асфальту, как фигурист по льду, выписывая немыслимые па под низкий космический гул электромоторов и визгливый шелест шин по асфальту. Только что машина кружилась на месте, вращаясь вокруг своей оси, словно волчок — разворот, резкая смена вращения, и без паузы классический полицейский разворот: занос, дуга, и «Мираж» уже смотрит в обратную сторону, продолжая движение. Потом плавная дуга, перетекающая в круг, и снова тот же цикл. Словно кто-то поставил кассету с брэйком, а двухтонный электромобиль танцевал под неё. А потом машина замерла — и так же легко начала вилять задом. Те же фигуры, но в зеркальном отражении: задний ход с такой скоростью, будто это передний, молниеносная смена направления, вращение на месте задней осью вперёд. Олька невольно отступила на шаг — казалось, автомобиль вот-вот разлетится на части, но он держался идеально ровно, как привязанный к невидимому центру. Илья не видел её. Он не видел ничего вокруг в привычном смысле. …Потому что мир внутри кабины ломался. Площадка размером с большое поле вдруг стала бесконечной — и одновременно тесной, как ладонь. Перспектива схлопнулась. Асфальт под колёсами был единственным надёжным ориентиром — мир превратился во вращающуюся сломанную иллюзию. По факту ничего не менялось, просто в кабине весь мир крутился вокруг одной точки. Но Илья уже не верил фактам. Он верил ушам и телу. Алармеры орали. Не хаотично — они пели. Каждый сигнал имел свой доплеровский сдвиг, потому что машина вращалась, неслась боком, выстреливала задним ходом, подвеска отклонялась по осям. Частота щелчков приближения к виртуальной стене повышалась до писка, потом резко падала — он проходил очень близко к касанию о бардюр. Низкочастотный булькающий ритм сообщал, что тяга на четырёх колёсах распределена идеально, ни одно не сорвалось в пробуксовку. Это была музыка. Трек, под который «Мираж» танцевал, а Илья был дирижёром. Автомат он отключил. Карта управления держала экстремальный маршрут до мелочей — его задача была только повторять операции, уже вшитые в память машины и выученные лично им. Сотни повторений на пустой площадке, пока «Мираж» не запомнил каждое движение как рефлекс: закрутить пятак, пройти зебру задним ходом, навалить дрифт с переходом, выкатить борт в противоход, имитируя резкий выпад для уклонения от столкновения. Пальцы сами знали, когда дать газ, а когда — мгновенную рекуперацию. Но в эти секунды, когда мир вращался ускоренно, а центробежка вжимала в кресло, Илья переставал быть водителем. Он становился оператором планетолёта. Полупанорамная кабина — от плеч до макушки стекло, короткий капот, низкая посадка — давала обзор почти сферический. Он видел всё. В зеркала изогнутую перспективу, в перископ полный задний обзор — зачастую просто поворачивал голову, и перед ним разворачивалось пространство. А задние колёса он чувствовал затылком и правой рукой на парковочном рулёжном джойстике. Когда он входил в дугу на заднем ходу, он видел, куда едет, так же чётко, как вперёд. Нос машины становился кормой. И наоборот. «Мираж» это прощал: у него не было передней и задней оси — четыре точки опоры, каждая могла стать ведущей в любую сторону. Илья закрыл глаза — не потому, что было темно, а потому что визуальный ряд начал мешать. Мелькание столбов, линий, края площадки сбивало вестибулярку. А если закрыть веки, оставался только звук и тело. Алармеры обретали объём и направление. Слева низкий гул предупреждал о границе, справа прерывистый свист говорил о чистоте. Впереди — или сзади, уже не разобрать — нарастал сигнал, но Илья успевал довернуть руль на два градуса, и сигнал гас. Площадка, «Мираж», алармеры, моторы в колёсах и его пальцы на руле — всё это стало одной системой. А потом в эту систему ворвался новый звук. Алармер приближения, которого он не ждал. Короткий, резкий, пульсирующий — с нарастающей частотой. Машина резко встала. Илья открыл глаза. Прямо перед капотом, в десяти шагах — Олька. Он встретился с ней взглядом. Её лицо было бледным, глаза широко распахнуты. Руки дрогнули на руле. Кажется, кто-то спалился и для кого-то дал повод для шокирующего открытия. Илья медленно опустил голову, чувствуя, как жар стыда поднимается к щекам. Он думал, что здесь один. Думал, что его бешенство никто не видит. Тишина после остановки оглушала. «Ну вот, зверюга, попались мы» Она села в машину без стука. Просто открыла дверь, упала в пассажирское сиденье и склонила голову в пол. Илья проводил её взглядом — ничего не сказал, он явно сам неожиданно испугался. — Успела только на финал, — сказал он, не глядя на неё. Руки уже лежали на руле, глаза не мигая вонзались в перспективу площадки за окном. — Первое отделение ты пропустила. — Это что было? — Экстремальный пилотаж. Осваиваю потихоньку. — Здесь? Один?.. Илья не ответил. — И когда ты успел? — она искренне была ошарашена тем, что увидела. Илья делал вид, что не замечает её реакцию, он довольно скромничал. — После твоих занятий. Я-то танцевать не умею. Ты знаешь. Зато мой Мираж умеет. Правда, настроение у нас всегда разное. — Круто, — нервно выдохнула Олька. — Ещё хочу. Покажешь? Он повернул голову. В полутьме салона её глаза блестели — то ли от недавних слёз, то ли от того дикого восторга, который она только что испытала, глядя на танцующую машину. Он ждал вопросов, вроде «зачем, почему», упрёков каких нибудь про то, что это опасно… Не дождался. — Ещё, — повторила она. — Только медленнее. — Настаиваешь? — Угу. — Погоди. Музычку найду. — Про любовь? — хихикнула Олька. Вышло грубовато и неуместно. Илья даже нахмурился и возразил — как отшил: — Про сказку. Пальцы пробежались по сенсорной панели — и салон наполнился звуком. Адажио Чайковского. Не Рахманинов, не Шопен — Чайковский, которого он нашёл по детской памяти из воспоминаний об очень древнем мультике. Медленная, тягучая, сказочная тема… — Вальс я ещё не пробовал, — пояснил он то ли ей, то ли себе. «Мираж» тронулся. На этот раз не было бешеных вращений. Машина вошла в первую дугу плавно, как нож в мягкое масло. Илья вёл её по той же траектории, что и час назад — восьмёрка, круг, снова восьмёрка, — но втрое медленнее. Каждое движение было укрупнённым, растянутым, словно они плыли сквозь густую жидкость. Олька молчала. Она смотрела то на лобовое стекло, где мир вращался вокруг них, то на его руки — длинные пальцы на руле, правая кисть на джойстике. Ни одного лишнего движения. Отточенный танец и тактильно слуховой отклик. Только музыка и машина с её голосами алармеров. А потом он добавил скорости. Не много — самую малость. Но центробежная сила мягко вжала Ольку в кресло, и волосы, ещё не просохшие после влажного июньского воздуха, взметнулись, рассыпались по плечам. Она вцепилась в край сиденья, не от страха — от неожиданности. — Зря не пристегнулась. Ещё один вираж. На этот раз чуть резче. Илья не смотрел на неё — он слушал алармеры, спиной чувствовал заднюю ось, кожей ощущал, как перераспределяется вес. Но боковым зрением заметил: Олька то улыбается, то пугается. Губы приоткрыты, глаза распахнуты, волосы теперь торчат во все стороны — она «распушилась», как ива на ветру. Он выкрутил руль на полградуса. Машина послушно переложилась в следующий поворот. Адажио текло сквозь салон. Это был не экстремальный дрифт — это был вальс. Медленный, тяжёлый, с неожиданными провалами в ускорение там, где траектория ломалась. Илья чувствовал каждый импульс, как удар собственного сердца. И она, кажется, тоже. На пятом круге он выровнял машину и мягко остановил её. Тишина после отключения музыки ударила в уши. Олька глубоко вздохнула, поправила волосы. Он не поворачивался — ждал. — Ещё хочу, — повторила она. Почти прошептала. На этот раз тише. Уже не зажато и со страхом, — скорее, жалобно. Как ребёнок, которого оторвали от карусели. Илья медленно убрал руки с руля. Развернулся к ней. — Ничего больше не хочешь? Сказать чего-нибудь? М? Вопрос завис в воздухе. Тишина затягивалась — секунда, две, три. Олька смотрела в лобовое стекло. Потом на свои руки. На Илью ни разу не посмотрела. — Я люблю тебя. Она сказала это шёпотом, сухо, без эмоций, как будто на них и сил не было. Даже не подняла глаз, не посмотрела на него. Илья хмыкнул. Та самая кривая задорная ухмылка, которой он прикрывался всегда, когда не знал, что делать с эмоциями. — Кого? — спросил он. — Машину? Он ждал, что она рассмеётся. Отшутится как нибудь, Олька ведь это умела. Скажет что-нибудь про его железное чудище. Не дождался. Она не рассмеялась. Их взгляды встретились. Какие-то странно испуганные, не решительные оба. Глаза — губы, губы — глаза. Расстояние между креслами вдруг стало ничтожным. Илья увидел, как дрогнули её ресницы — она была смущена, только губы решительно поджала и подалась к нему. Выпад. Быстрый, точный, без колебаний. Так он входил в резкий поворот — сначала движение, потом осознание. Его губы коснулись её. Опередил, таки. Правая рука ушла с джойстика и коснулась пушистых, слегка влажных волос. Мираж молчал. Зверюга притаилась, уважительно смолкнув до абсолютной тишины салона. Лишний шум ни к чему там, где он не нужен. Олька выдохнула. Не отшатнулась — наоборот, подалась вперёд, и Илья почувствовал, как напряжение уходит из её плеч, из шеи, из пальцев. Она разомлела мгновенно. Захмелела, обмякла. Они отстранились друг от друга. На двоих родилась та странная манера — улыбаться одними только глазами. — А чего ты меня всё со спины снимаешь? Я чего страшная такая? — Спалила таки… Они всё поняли без лишних уточнений. Но Илья всё равно ответил на вопрос в своей манере, немного замешкавшись. — Ты очень… Красивая. Но ты сзади ещё красивее, чем спереди. — Ой дурааак… Она только тут начала хохотать, правда, веселилась Олька не долго. — Оль. Ты ж завтра на экзамен? — Ой… — Ой? — ОЙ БЛИН! — Вот и я о том. Они ехали, а потом расставались в спешке. Олька совсем позабыла про время. Даже в расставании сегодня они умудрились начудить. В Энгельсе Илья её привёз на правильный адрес, в её родной двор. Вот только, нежно прощаясь, они не обратили внимания, что перепутали подъезд. И дом. И двор. Олькин был соседний…