Часть 5

Четвёртый адрес был самым опасным. Кенни не говорил этого вслух, но Леви видел по тому, как он готовился. Обычно перед работой Кенни был расслаблен — курил, чистил нож, отпускал мрачные шутки. На этот раз он не курил. Он сидел за столом и точил нож уже третий раз за вечер, хотя лезвие давно было острым, как бритва. Потом достал из тайника под полом пистолет — старый, с потёртой рукоятью, но смазанный и заряженный. Леви молча наблюдал. Он знал, что Кенни не любит огнестрельное оружие. «Слишком громко, слишком грязно, слишком легко промахнуться», — говорил он. Если Кенни взял пистолет, значит, дело серьёзное. — Лейтенант Гюнтер Мор, — произнёс Кенни, не оборачиваясь. — Восточные ворота, четвёртая казарма. Ты запомнил? — Да. — Это не пекарь и не старуха. Это действующий офицер гарнизона. У него под началом двадцать солдат. Он спит в казарме, а не в отдельном доме. У него всегда при себе шпага и пистолет. И он знает, что мы идём. — Откуда он знает? — спросил Леви. — Потому что не дурак. — Кенни проверил патроны и защёлкнул барабан. — Клауса нашли в подвале. Штайнера — в проулке. Марту — в её собственном доме. Трое клиентов Грегора мертвы за неделю. Мор сложил два и два и понял, что он следующий. — Может, он сбежал? — Военные не бегают. Они готовят засаду. — Кенни наконец обернулся. — Поэтому сегодня всё будет иначе. Ты идёшь со мной, но в казарму не заходишь. Остаёшься снаружи, у чёрного хода. Если через полчаса я не выйду — беги. — А если тебя ранят? — Тогда тем более беги. Я не хочу, чтобы ты попал в лапы гарнизона. Они не убивают детей сразу — сначала допрашивают. Леви знал, что означает «допрашивают» в гарнизоне. Он видел однажды, как солдаты вели арестованного через Средний ярус. У человека не было ногтей на правой руке, и он шёл, оставляя кровавые следы. — Я не побегу, — сказал Леви. — Побежишь. Это приказ. — Ты не командир. Ты просто Кенни. Кенни посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Потом хмыкнул — не весело, но с каким-то усталым уважением. — Ладно, заморыш. Если меня ранят, а ты не побежишь — тогда подай мне нож. Этого хватит. Леви кивнул. Он не знал, хватит ли этого. Он не знал, сможет ли он подать нож, если Кенни будет истекать кровью на земле. Он вообще мало что знал о себе — только то, что он умеет смотреть и запоминать. Но сегодня, кажется, этого было недостаточно. Восточные ворота располагались на границе Среднего и Верхнего ярусов. Это был крупный гарнизонный узел — комплекс из нескольких казарменных зданий, складов и караульных вышек, обнесённый каменной стеной. Здесь всегда было людно: солдаты маршировали на плацу, офицеры скакали на лошадях, обозы с провизией въезжали и выезжали через массивные ворота. Ночью всё затихало, но охрана оставалась. Патрули обходили территорию каждый час. На вышках горели прожекторы — огромные масляные лампы с зеркалами, бросавшие лучи света на стену и подходы к ней. Кенни и Леви подошли к казарме с тыльной стороны, где свет прожекторов не доставал до узкого проулка между кухней и складом. Здесь пахло помойными вёдрами и прогорклым жиром. Леви прижался к стене и втянул воздух — запахи казармы были резкими, чужими, но знакомыми по рассказам Кенни. Пот, кожа, металл, ружейное масло. И что-то ещё — запах страха. Или это был его собственный страх? — Чёрный ход — вон та дверь, — прошептал Кенни, указывая на неприметную железную створку в стене кухни. — Она ведёт в подсобку, оттуда в коридор. По коридору налево — офицерские комнаты. Мор живёт в третьей. Я войду, сделаю дело и выйду тем же путём. — А если он ждёт тебя? — Тогда будет шумно. — Кенни поправил плащ, под которым скрывался пистолет и два ножа — один в голенище, другой в рукаве. — Если шумно — беги. — Я уже сказал. — Ты сказал. Я запомнил. — Кенни взглянул на него, и в этом взгляде мелькнуло что-то странное — нежность, перекрученная в цинизм, как старая тряпка. — Если что, ты был хорошим учеником. Самый лучший из всех, кого я тащил за собой. — У тебя были другие? — Были. Они умерли. Ты не умри. Он повернулся и скользнул в тень. Леви остался один. Ждать у чёрного хода было холодно. Ночь в этом ярусе пахла иначе, чем в Подземелье, — меньше сырости, больше металла. Из казармы доносились приглушённые голоса — солдаты ещё не спали, играли в карты или травили байки. Где-то далеко пробили склянки: один удар, два, три. Полночь. Леви считал время по ударам сердца. Сто ударов — минута, примерно. Сто, двести, триста. Он насчитал тысячу двести, когда в казарме раздался крик. Не приглушённый, не случайный — боевой клич, резкий, как свист клинка. Потом выстрел. Ещё один. Звон стали. Топот ног. Леви замер. Каждая клеточка тела кричала: беги. Кенни сказал — если шумно, беги. Ноги сами дёрнулись в сторону проулка. Но голова — голова помнила: «Если что, подашь мне нож». Он остался. Прошло ещё сто ударов сердца. Из двери чёрного хода вывалился человек. Это был не Кенни — солдат в расстёгнутом мундире, без шлема, с перекошенным лицом. Он схватился за горло, из которого хлестала кровь, и рухнул лицом в грязь. За ним появился Кенни. Он шёл, прихрамывая на левую ногу. Плащ был разорван, левый рукав пропитан кровью — не чужой, своей. В правой руке он держал нож, в левой — пистолет, из которого ещё шёл дым. Лицо было бледным, но сосредоточенным. — Засада, — бросил он, хватая Леви за плечо. — Мор ждал. У него было трое солдат в засаде. Двоих я снял, третий — тот, в грязи. Но Мор… Из темноты донёсся металлический лязг. — Аккерман! — голос летел из коридора, гулкий, пропитанный ненавистью. — Ты думал, я не подготовлюсь? Твои фокусы кончились! Лейтенант вышел на свет. Он был огромен — не толстый, как Клаус, а массивный, как боевой бык. Ростом под два метра, плечи шире дверного проёма. Мундир расстёгнут, под ним — кольчуга. В правой руке шпага, в левой — пистолет. Лицо перекошено злобой, но не панической — холодной, расчётливой. — Я знал, что ты придёшь, — проговорил Мор, шагая вперёд. — После Клауса, после Штайнера, после старухи — я знал. Ты методичен, Аккерман, это твоя слабость. Ты идёшь по списку, а я в этом списке четвёртый. Пятый, наверное, уже дрожит в своей норе, да? Кенни оттолкнул Леви за спину и встал между ним и Мором. — Ты ранен, — прошептал Леви. — Царапина. Не бери в голову. Но это была не царапина. Леви видел, как кровь пропитывает рукав и капает с пальцев. Кенни терял кровь быстро, и стоял он, опираясь на здоровую ногу. Пистолет в его левой руке дрожал. — У тебя один выстрел, — сказал Мор, приближаясь. — Ты потратил два на моих парней. Один остался. Давай, стреляй. Кенни поднял пистолет. Выстрел грохнул, отозвавшись эхом от стен. Пуля ударила Мора в грудь — и отскочила от кольчуги, выбив искру. Мор ухмыльнулся. — Я же говорил. Я подготовился. Он прыгнул вперёд с неожиданной для его комплекции скоростью. Шпага свистнула в воздухе. Кенни уклонился, но раненая нога подвела его — он споткнулся и упал на одно колено. Шпага Мора прошла в сантиметре от его шеи и вонзилась в стену, выбив каменную крошку. Кенни рванул нож вверх — Мор перехватил его руку и вывернул запястье. Нож выпал и звякнул о булыжник. Кенни зарычал и ударил противника головой в лицо. Мор отшатнулся, разбив нос, но не упал. Он был как скала. — Леви! — крикнул Кенни. — Нож! Леви бросился к ножу. Но Мор оказался быстрее. Он отшвырнул Кенни в сторону, как тряпичную куклу, и шагнул навстречу мальчику. — А это ещё что за щенок? — прорычал он. — Ты теперь с детьми ходишь, Аккерман? Совсем опустился? Леви схватил нож. Рукоять была скользкой от крови Кенни, но он сжал её так, что костяная накладка впилась в ладонь. — Убери нож, мальчик, — Мор говорил почти ласково. — Я не хочу убивать детей. Отойди, и я оставлю тебя в живых. Мне нужен только Аккерман. Леви не двигался. Он стоял между раненым Кенни и лейтенантом, и нож в его руке был слишком маленьким против шпаги, слишком лёгким против кольчуги. Но он не отошёл. Потому что он был Леви. Потому что он стоял в «Чистом доме» и смотрел, как уводят Лизу. Потому что он запоминал имена. Потому что Кенни, который никогда не называл его сыном, сейчас лежал на земле и истекал кровью. — Я сказал — уйди, — голос Мора стал жёстче. Леви не ушёл. Мор вздохнул и поднял шпагу. И в этот момент что-то произошло. Леви никогда не мог описать это словами. Позже, спустя годы, когда его спрашивали, что такое «инстинкт Аккермана», он лишь качал головой и отвечал: «Это как будто кто-то включил свет». Но в ту секунду, в проулке за казармой, он не думал о названиях. Он просто вдруг перестал бояться. Мир вокруг изменился. Темнота больше не была тёмной — она расслоилась на оттенки серого, и каждый предмет стал виден как днём. Звуки обострились: Леви слышал, как кровь капает с пальцев Кенни, как скрипит ремень на мундире Мора, как бьётся его собственное сердце — не быстро, а наоборот, страшно медленно, как барабан перед боем. Время растянулось, как резина. Шпага Мора, занесённая над головой, двигалась будто сквозь воду. И Леви увидел. Он увидел траекторию удара — плавную дугу, которая должна была разрубить его от плеча до пояса. Он увидел слабые места противника: кольчуга защищает грудь, но не шею и не подмышки. Он увидел точку за ухом, где кожа тонкая, а под ней — сонная артерия. Он увидел всё сразу, как будто кто-то нарисовал ему схему боя прямо в воздухе. Его тело двинулось само. Леви ушёл вниз и вправо — шпага просвистела над головой. Он не думал об этом движении, он просто его сделал, как дышат или моргают. Левая рука сама упёрлась в землю, разворачивая корпус, правая с ножом пошла вверх. Короткий, точный укол. Лезвие вошло в подмышечную впадину Мора — туда, где кольчуга крепилась ремнями, оставляя зазор. Четыре дюйма стали погрузились в плоть. Мор закричал. Это был не боевой клич — вопль боли и изумления. Он выронил шпагу и попытался схватить Леви здоровой рукой, но мальчик уже отпрянул, уходя из захвата, и сделал второе движение — на этот раз нож рванулся вверх, под челюсть, туда, где бился пульс. Сонная артерия лопнула, как туго натянутая струна. Кровь ударила фонтаном — не красным, а почти чёрным в ночном свете. Мор захрипел, схватился за горло, попытался что-то сказать. Изо рта у него выплеснулась кровь, и он рухнул на колени. Леви стоял над ним. Его лицо было залито чужой кровью — тёплой, липкой, пахнущей железом. Рука, сжимавшая нож, не дрожала. Внутри было тихо, пусто и ясно, как в безветренный день на поверхности, о которой он только слышал. — Ты… — прохрипел Мор, глядя на него снизу вверх. В его глазах ужас смешивался с недоумением. — Ты не человек… — Я Леви, — сказал он. И перерезал ему горло. Тишина наступила не сразу. Ещё несколько секунд тело Мора билось в конвульсиях, пальцы скребли землю, сапоги выбивали дробь на булыжнике. Потом всё стихло. Леви стоял и смотрел на дело своих рук. Нож стал тяжёлым — он весил, наверное, не больше фунта, но сейчас казалось, что он тянет руку к земле. Леви разжал пальцы, и нож упал рядом с телом лейтенанта. Из темноты раздался голос Кенни — слабый, но узнаваемый: — Ах ты ж заморыш… Леви обернулся. Кенни сидел, привалившись к стене, и смотрел на него. Лицо его было бледным до синевы, но глаза блестели — в них читалось что-то новое, чего Леви не видел раньше. — Ты как? — спросил Леви. — Левая нога ни к чёрту, правая рука тоже. Крови потерял до хрена. Но жить буду, если ты перестанешь любоваться трупом и поможешь мне подняться. Леви подошёл и подставил плечо. Кенни опёрся на него — неожиданно тяжело для человека, который всегда казался несокрушимым. От него пахло кровью, порохом и чем-то горьким — болью, наверное. — Дай мне свой нож, — сказал Кенни. Леви подобрал оружие, вытер о штаны и вложил в здоровую руку Кенни. Тот засунул нож в голенище и поморщился. — Теперь иди впереди. И смотри, чтобы никого не было. — А ты? — Я за тобой. Медленно, но пойду. Они двинулись прочь от казармы. Леви выбирал путь — тот самый, которым они пришли, через проулок, мимо помойных вёдер, к старой водокачке. За спиной нарастал шум: выстрелы и крики разбудили казарму, и скоро здесь будет полно солдат. Нужно было уходить быстро. Но Леви думал не о погоне. Он думал о том, что только что произошло. Он убил человека. Не смотрел, как убивает Кенни, а убил сам. Своими руками. Своим ножом. И это было… легко. Не морально легко — внутри всё ещё саднило что-то, похожее на ужас, — а физически. Тело двигалось само, он не думал над каждым шагом, он просто знал, куда бить. Как будто кто-то другой нашептывал ему инструкции. Это и был «инстинкт Аккермана». Кенни упоминал о нём — вскользь, как о семейной байке. «В нашей крови есть кое-что, — говорил он однажды, напившись после тяжёлой работы. — Старики называли это пробуждением. Когда приходит момент, ты либо ломаешься, либо становишься машиной. Я сломался — я слишком много думаю. А ты, заморыш, может, и не сломаешься». Тогда Леви не понял. Теперь — понял. Он стал машиной. Машиной для убийства. И это пугало его меньше, чем должно было. Они спустились в коллектор, потом в Подземелье, и наконец добрались до каморки. Кенни рухнул на тюфяк и велел подать иглу и нитку. Леви достал жестянку с нитками из-под стола и протянул Кенни. Тот осмотрел раны: левое бедро было рассечено шпагой — глубокая, но не смертельная рана, если зашить быстро. Правое плечо прокушено пулей — пуля прошла навылет, оставив рваный след. — Зашивать умеешь? — спросил Кенни, кивая на ногу. — Нет. — Придётся учиться. Бери иглу. Леви взял иглу — толстую, кривую, как рыбацкий крючок. Кенни вылил на рану остатки спирта из бутылки и зажал в зубах свёрнутую тряпку. — Шей. Крупными стежками. Не бойся — я не сдохну. Леви склонился над раной. Кожа была разорвана, под ней виднелся слой жира и мышц. Кровь продолжала сочиться, но уже не так сильно. Он проколол иглой край раны и потянул нить. Кенни дёрнулся, но не закричал. Тряпка в его зубах натянулась. Леви сделал второй стежок, третий, четвёртый. Руки дрожали, но он заставлял их работать. Стежок за стежком, как учил Кенни — ровно, прочно, без спешки. — Ты убил его, — сказал Кенни, когда Леви завязал последний узел и обрезал нить. Тряпка выпала из его рта, и слова звучали глухо, как сквозь вату. — Да. — Как ты это сделал? — Я не знаю. Я просто… увидел. Куда бить. Оно само. Кенни перевёл дух и закрыл глаза. Несколько минут он лежал молча, и Леви подумал, что он потерял сознание. Но потом Кенни заговорил снова. — Это оно и есть. Пробуждение. Я думал, у меня тоже случится. Не случилось. Я слишком люблю себя, чтобы прыгнуть под пулю ради кого-то ещё. А ты… ты прыгнул. — Я не прыгал. Я просто не ушёл. — Это одно и то же. — Кенни открыл глаза и посмотрел на Леви. — Ты встал между мной и Мором. Ты мог умереть. Ты это понимал? — Понимал. — И почему ты это сделал? Леви задумался. Правдивый ответ был сложным: потому что Кенни был единственным, кто у него остался; потому что он не хотел быть тем, кто убегает; потому что Лиза не смогла убежать, и Лука не смог, а он мог, но не захотел. Но он не знал, как это выразить словами. — Потому что ты сказал «подашь мне нож», — ответил он наконец. — А я не хотел подавать нож. Я хотел сделать всё сам. Кенни усмехнулся. Усмешка вышла кривой, болезненной, но в ней была гордость. — Узнаю кровь Аккерманов, — сказал он. — Мы все такие. Делаем сами, даже когда не просят. Он потянулся за бутылкой и сделал большой глоток. Поморщился. — Теперь слушай сюда, — продолжил он, уставившись в потолок. — То, что сегодня случилось, — это не просто драка. Это пробуждение. Наш род — Аккерманы — когда-то был создан для защиты. Не спрашивай кем, я сам не знаю, история тёмная. Но в нашей крови есть сила, которая просыпается, когда мы находим того, кого должны защищать. Не хозяина — мы не собаки. Скорее… якорь. Человека, ради которого ты готов умереть. И когда ты находишь такого человека, твоё тело становится оружием. — Я выбрал тебя? — спросил Леви. — Похоже на то. — Кенни пожал здоровым плечом. — Не знаю, комплимент это или приговор. Я не лучший якорь для ребёнка. — Ты не лучший, — согласился Леви. — Но ты единственный. Кенни ничего не ответил. Он допил бутылку и отшвырнул её в угол. Потом закрыл глаза и, кажется, уснул — или притворился спящим, как обычно. Леви остался сидеть в темноте. Руки его были покрыты кровью — чужой кровью, уже подсохшей и ставшей коричневой. Он посмотрел на них и вдруг осознал странную вещь. Ему не хотелось мыть их. Впервые за долгое время — впервые с того самого дня в «Чистом доме» — он не чувствовал, что нуждается в ведре с водой. Эта кровь была не такой, как та, что оставалась на руках Клауса или Штайнера. Та кровь была грязной — кровью невинных, кровью тех, кого убили ради денег. А эта кровь была другой. Она была кровью солдата, который покупал почки и лёгкие у Грегора, который знал, кто такой Аккерман, и ждал его в засаде. Кровью врага. Кровью справедливости. Леви не стал мыть руки. Он лёг на тюфяк, сжал в кулаке маленький нож — тот самый, с обломанным кончиком, который Кенни дал ему вместо игрушки, — и закрыл глаза. Перед внутренним взором снова встала Лиза. Но теперь она не просто смотрела на него — она кивнула. Чуть заметно, почти неуловимо. Как будто говорила: ты сделал правильно. Леви не знал, правда ли это. Он всё ещё не знал, что такое «правильно». Но теперь он хотя бы знал, что может сделать. Он может убивать. Не так, как Кенни — холодно, расчётливо, с циничной усмешкой. А так, как убил сегодня: быстро, точно, ради кого-то. Ради того, кого нужно защитить. Ради якоря. Может быть, именно это и отличало его от Штайнера. Коллекционер хранил части тел в банках. Леви хранил имена в голове. И когда он убивал, он делал это не ради коллекции, а ради того, чтобы новых имён не прибавилось. Это была тонкая разница. Почти незаметная. Но она была. И Леви решил держаться за неё. Утром Кенни стало хуже. Рана на ноге воспалилась. Кожа вокруг швов покраснела и вздулась, из-под ниток сочился гной. Кенни метался в жару, бормотал что-то бессвязное, звал каких-то людей, которых Леви не знал. Один раз он выкрикнул женское имя — короткое, резкое, похожее на «Кушель». Леви вздрогнул: так звали его мать. Он не знал, что Кенни помнил её имя. Жар держался два дня. Леви выходил из каморки только за водой и хлебом — на оставшиеся монеты, которые Кенни хранил в жестянке под полом. Он менял повязки, промывал рану кипячёной водой и молился — не богам, в которых не верил, а чему-то смутному, безличному, что, может быть, слушало Подземелье. На третий день Кенни открыл глаза. — Живой, — констатировал Леви, протягивая ему кружку воды. — Разочарован? — прохрипел Кенни. — Нет. — Врёшь. Но спасибо. Он выпил воду и сел на тюфяке, морщась от боли. Оглядел каморку, будто видел её впервые. Потом перевёл взгляд на Леви. — Ты смотрел за мной. — Ты бы сделал то же самое. — Я бы не справился. — Кенни усмехнулся. — Я вообще не сиделка. — Я тоже. Но пришлось. Между ними снова повисла та странная тишина — не холодная, а почти тёплая. Леви уже привык к ней. Она возникала каждый раз, когда один из них делал что-то, что не укладывалось в образ наёмного убийцы и его ученика. — Ты убил человека, — сказал Кенни наконец. — Теперь ты не просто смотришь. Ты действуешь. Это меняет всё. — Я знаю. — Хочешь продолжать? Леви подумал. Он вспомнил список — пять имён, четыре перечёркнутых. Остался только Пятый, без лица, тот, кого он не смог запомнить. И Грегор, конечно, — Грегор всегда был конечной целью. Но это будет потом. — Да, — сказал он. — Я хочу закончить. — Тогда готовься. Как только встану на ноги, пойдём за Пятым. Но теперь ты идёшь не как зритель. Ты идёшь как напарник. — Как напарник, — повторил Леви. Слово было новым. Он попробовал его на вкус. Напарник. Тот, кто прикрывает спину. Тот, кто подаёт нож. Тот, кто убивает, если нужно. — Иди умойся, — добавил Кенни. — Ты до сих пор в крови. Выглядишь как мясник. Леви впервые за три дня взглянул на свои руки. Кровь Мора побурела и потрескалась на коже, въелась в линии ладоней и под ногти. Но ему всё ещё не хотелось смывать её. Однако он встал и подошёл к ведру. Он опустил руки в воду и начал тереть — не потому, что чувствовал грязь, а потому, что так было правильно. Чистота была его ритуалом, его способом оставаться человеком. И если он переставал мыть руки, он рисковал забыть, кто он такой. Вода стала розовой, потом коричневой, потом почти чёрной. Леви вылил её в щель и набрал новую. И ещё раз. И ещё. Когда вода наконец осталась прозрачной, он вытер руки о край одеяла и сел обратно. Кенни уже снова спал, дыша ровно, без хрипов. Леви посмотрел на свои чистые ладони. Кожа была красной, раздражённой, но целой. Он провёл пальцем по линиям жизни — глубоким, прерывистым, как трещины на камне. Он вспомнил, что сказал Кенни о пробуждении. «Мы были созданы для защиты». Это звучало почти благородно. Почти по-человечески. Не как у убийцы, а как у стража. Может быть, он не машина. Может быть, он — клинок. А клинок не бывает грязным или чистым — он просто делает свою работу. Эта мысль успокоила его. Он лёг на тюфяк и закрыл глаза. Завтра они начнут искать Пятого. Завтра всё продолжится. Но сегодня — сегодня он впервые за долгое время чувствовал, что сделал что-то правильно. И это было важно. Важнее, чем чистота. Важнее, чем страх. Важнее всего.