Часть 6

Кенни поправлялся быстро. Леви знал, что обычный человек после такой раны провалялся бы месяц, а потом ещё хромал бы полгода. Но Кенни не был обычным человеком. На пятый день после ранения он встал с тюфяка и прошёлся по каморке, опираясь на самодельный костыль. На седьмой — отбросил костыль и начал расхаживать по комнате, морщась от боли, но не издавая ни звука. На десятый — вышел на улицу и вернулся с бутылкой и куском вяленого мяса. — Ты сдохнешь, если будешь нагружать ногу, — заметил Леви. — Все сдохнем, — отмахнулся Кенни. — Вопрос — когда. Я предпочитаю позже. Швы на бедре заживали грубо, стягивая кожу в неровный рубец. Леви каждый вечер промывал рану кипячёной водой и менял повязки, хотя Кенни ворчал, что не нуждается в няньке. Но Леви знал, что ворчит он для порядка. На самом деле Кенни был благодарен — он просто не умел это выражать словами. За время выздоровления Кенни изменился. Не внешне — он всё так же носил плащ, пил мутную жидкость из бутылки и говорил обрубками фраз. Но в его отношении к Леви появилось что-то новое. Раньше он учил мальчика, как учат полезный инструмент: делай так, не делай эдак, запоминай. Теперь же в его наставлениях сквозило что-то похожее на гордость. Или на уважение. Или на то и другое сразу, перемешанное в той же пропорции, в какой в нём смешивались цинизм и странная, перекрученная забота. — Ты убил Мора, — сказал он однажды вечером, когда они сидели за столом и делили краюху хлеба. — Настоящего боевого офицера. Не пьяного пекаря, не старого доктора, а того, кто держал шпагу каждый день двадцать лет. Ты понимаешь, что это значит? — Что мне повезло. — Дерьмо. — Кенни стукнул кружкой по столу. — Это не везение. Везение — когда кирпич падает на голову врага, а не на твою. А ты просчитал бой и нанёс два удара, оба смертельные. Это навык. — Я не думал. Оно само. — Вот именно. Оно само. — Кенни наклонился вперёд, и глаза его блеснули в свете свечи. — То, что проснулось в тебе там, в проулке, — это не просто рефлекс. Это кровь Аккерманов. Она делает нас быстрее, сильнее, точнее. Но это только половина дела. Вторую половину нужно тренировать. — Как? — Я покажу. Завтра начинаем. Леви кивнул и доел хлеб, обмакивая его в воду, чтобы размягчить корку. Он не знал, что именно Кенни собирается ему показывать, но внутри, где-то под диафрагмой, загорелся тёплый огонёк. Не радость — этого чувства он почти не знал. Скорее предвкушение. Как у голодного перед едой. На следующее утро тренировки начались. Каморка для них не подходила — слишком тесно, слишком мало воздуха. Кенни вывел Леви в старый коллектор, тот самый, где они прятались, уходя от погони после убийства Клауса. Здесь было просторно: широкий каменный тоннель, по дну которого текла неглубокая вода, покрытая радужной плёнкой. Стены поросли светящимся мхом, дававшим бледного, но достаточно света. Крысы шныряли вдоль стен, но не приближались. — Первое правило, — сказал Кенни, становясь напротив Леви. — Нож — это не просто оружие. Это продолжение руки. Ты должен чувствовать его, как чувствуешь пальцы. Если ты держишь нож и думаешь «сейчас я ударю» — ты уже опоздал. Леви сжал в руке свой нож — тот самый, с обломанным кончиком, который Кенни дал ему как игрушку. Он уже привык к его весу, к шероховатой рукояти, к балансу, смещённому чуть вперёд. — Как держать? — Покажи. Леви продемонстрировал хват — так, как он держал нож в бою с Мором: ладонь обхватывает рукоять, большой палец давит на основание клинка. — Хреново, — сказал Кенни. — Ты держишь его как кухонный нож. Для мяса — сойдёт, для боя — нет. Смотри. Он вытащил свой нож — с костяной рукоятью, отполированной годами использования, — и взял его обратным хватом: лезвие направлено вниз, рукоять упирается в основание ладони. — Обратный хват — для ближнего боя. Так ты режешь, а не колешь. Удар идёт снизу вверх или сбоку. Такой хват труднее выбить из руки. И им удобнее драться в тесноте — в толпе, в дверном проёме, в подворотне. Леви попробовал повторить. Нож лёг в руку иначе — непривычно, но ощутимо надёжнее. Он сделал пробный взмах — лезвие рассекло воздух с тихим свистом. — Уже лучше, — кивнул Кенни. — Теперь второй хват. Прямой, но не так, как ты держал. Вот. Он перехватил нож: лезвие направлено вперёд, большой палец лежит на обухе клинка. — Это для колющих ударов. Целиться в горло, в подмышку, в пах — туда, где нет костей. Кости ломают лезвие, если попасть под углом. Плоть податлива везде, кроме костей. Запомни. — Горло, подмышка, пах, — повторил Леви. — Ещё глаза. Если враг выше тебя, целься в глаза. Не обязательно убить — достаточно ослепить. Слепой солдат не опаснее слепого котёнка. Леви попробовал оба хвата, перебрасывая нож из руки в руку. Движения были неуклюжими, но с каждым разом становились чуть увереннее. — Теперь стойка, — продолжал Кенни. — Ноги на ширине плеч, левая впереди, если ты правша. Центр тяжести вниз. Не прыгай, как дурак, — прыжки хороши только для отступления. В атаке ты должен быть устойчив как камень. Леви встал в стойку. Кенни обошёл его, поправил плечо, толкнул в спину — проверяя равновесие. Леви устоял. — Годится. Теперь давай посмотрим, что ты умеешь. Атакуй меня. — Ты ранен. — Я ранен, а не мёртв. Давай. Леви сделал выпад — обратным хватом, снизу вверх, целясь в живот. Кенни отбил удар голой рукой, перехватил запястье Леви и вывернул его так, что нож выпал. — Слишком медленно. Ты предупредил меня взглядом. Ты посмотрел туда, куда собирался бить, за секунду до удара. Никогда так не делай. — А как? — Смотри в глаза. Периферийным зрением видишь всё тело. Бей без предупреждения. Никаких «сейчас я ударю». Просто — бей. Леви поднял нож и попробовал снова. На этот раз он смотрел Кенни в глаза — в эти холодные серые щёлки, которые ничего не выражали, — и попытался представить, куда хочет ударить, не переводя взгляда. Выпад. Кенни снова парировал, но на этот раз чуть медленнее. — Уже теплее. Ещё раз. Они повторяли снова и снова, пока рука Леви не начала ныть от напряжения, пока пот не залил глаза, пока дыхание не стало хриплым и рваным. Кенни не давал передышек — он требовал ещё, ещё, ещё. К тому моменту, когда он наконец сказал «хватит», Леви валился с ног, но в его движениях уже появилось что-то новое — слаженность, текучесть, похожая на танец. — Завтра продолжим, — сказал Кенни. — И послезавтра. И каждый день, пока не начнёшь бить быстрее, чем думать. — А когда это случится? — Когда ты перестанешь задавать дурацкие вопросы. Так прошла неделя. Каждое утро они уходили в коллектор. Кенни показывал стойки, удары, уходы, финты, перехваты. Он рассказывал о том, как бить в толпе и как — один на один; как атаковать из тени и как защищаться, если тень кончилась; как резать связки, чтобы враг упал, и как — артерии, чтобы враг умер. Леви впитывал всё как губка. Он никогда не думал, что умеет так быстро учиться. Раньше, ещё при матери, он пытался запоминать буквы, которые показывала соседка, — и ничего не выходило, строчки расползались перед глазами червями. Но здесь, в коллекторе, с ножом в руке, его тело понимало всё с первого раза. Мышцы запоминали движения быстрее, чем голова успевала их осознать. Кенни заметил это. — Ты схватываешь на лету, — сказал он однажды, когда Леви впервые сумел провести приём, которому обучаются месяцами. — Это не просто способности. Это кровь. Аккерманы созданы для боя — не для шитья, не для бухгалтерии, не для молитв. Для боя. И чем больше ты дерёшься, тем сильнее становишься. — Я чувствую, — признался Леви. — После Мора. Что-то изменилось. Я стал быстрее. Сильнее. Я не устаю так, как раньше. — Пробуждение продолжается. Первый раз — это только толчок. Дальше сила растёт. Ты будешь замечать, что слышишь шёпот за стеной, видишь в темноте как кошка, чувствуешь запах страха за десять шагов. Не пугайся этого. Это твоё наследство. Леви не пугался. Он принимал. Он пил эту силу, как воду из ведра, — жадно, до дна, и хотел ещё. На восьмой день тренировок Кенни объявил перерыв. — Хватит коллектора. Пора выходить в люди. — В какие люди? — Уличные. В Подземелье полно крыс, и не все из них четвероногие. Будешь драться с настоящими противниками. — А это не опасно? — Опасно. Поэтому я пойду с тобой. Но вмешиваться не буду — пока ты не начнёшь проигрывать. Леви кивнул. Он понимал: теория без практики — ничто. Можно сотни раз повторять удары в пустом тоннеле, но настоящий бой — это другое. Это когда противник не предупреждает о движениях. Когда у него тоже есть нож. Когда он хочет тебя убить. Вечером они вышли в Нижний сектор Подземелья — туда, где даже Кенни старался не ходить без дела. Нижний сектор был дном даже для самого дна. Здесь не было газовых ламп — только костры в бочках, вокруг которых грелись оборванцы. Здесь не было рынков — только кучи мусора, в которых рылись голодные. Здесь не было законов — только сила, и тот, кто слабее, умирал быстро. Леви знал это место. Он родился здесь, в одной из таких каморок, где его мать принимала клиентов. Он помнил запах гниющих досок и крысиного помёта, помнил крики за стеной и звук падающих тел. Но теперь он вернулся сюда не как жертва, а как охотник. — Видишь ту группу? — Кенни кивнул в сторону трёх подростков, сидевших на корточках у ржавой бочки. Им было лет по тринадцать-четырнадцать, но выглядели они старше своих лет из-за грязи и шрамов. В руках у одного была заточка, у другого — обрывок цепи. — Вижу. — Иди и задери их. — Как? — Придумай. Ты же умеешь запоминать. Теперь научись импровизировать. Леви вышел из тени и медленно двинулся в сторону компании. Подростки заметили его сразу — их глаза блеснули в свете костра, как у крыс, заметивших чужака на своей территории. — Ты чё тут забыл, мелочь? — окликнул тот, что с заточкой. У него были грязные ногти, обломанные под корень, и шрам через левую бровь. — Это наша бочка. Вали отсюда. Леви не ответил. Он подошёл ближе, разглядывая их. Первый — с заточкой — лидер. Двое других — шестёрки. Цепь у того, что справа, слишком тяжёлая для быстрого удара. Третий вообще без оружия, но держит руки за спиной — возможно, прячет что-то. — Ты глухой? — лидер поднялся. Он был выше Леви на голову. — Я сказал валить. Леви ударил молча. Обратным хватом — как учил Кенни. Снизу вверх, целясь в руку с заточкой. Лезвие рассекло рукав куртки и кожу под ним. Заточка выпала, лидер взвыл и отшатнулся. Двое других бросились на Леви — цепь свистнула в воздухе, но он уже ушёл вниз, пропуская её над головой, и сделал подсечку. Цепной рухнул лицом в грязь. Третий выхватил из-за спины стеклянную бутылку, но Леви ударил его ногой в колено — резко, хрустко, туда, где сустав самый уязвимый. Бутылка разбилась о землю, парень упал. Прошло не больше десяти секунд с момента первого удара. Леви стоял над тремя поверженными противниками, дыша ровно, даже не запыхавшись. Сердце билось где-то в груди, но не от страха, а от того странного, пьянящего чувства, которое он испытал в бою с Мором. Сила текла по венам, как горячий чай, согревая каждую мышцу. — Ты… — прохрипел лидер, зажимая рану на руке. — Ты кто такой? — Никто, — сказал Леви и убрал нож. Когда он вернулся к Кенни, тот курил, привалившись к стене, и усмехался. — Десять секунд. Неплохо для первого раза. — Они были медленные. — Они были обычные. Просто ты становишься необычным. — Кенни бросил окурок в лужу и раздавил каблуком. — Завтра найдём кого-нибудь покрепче. Так пошла вторая неделя. Кенни гонял Леви без жалости: утром — техника в коллекторе, вечером — уличные драки. Леви побеждал каждый раз. Он дрался с подростками, со взрослыми мужиками, с пьяными военными, спустившимися с поверхности; однажды ему пришлось отбиваться от троих кредиторов, вооружённых дубинами. Он вышел из боя с рассечённой бровью и тремя поверженными противниками у ног. Слухи расползались быстро. В Нижнем секторе зашептались о «мелком демоне» — маленьком мальчишке с ножом, который дерётся как взрослый и никогда не проигрывает. Местные хулиганы начали обходить его стороной. Торговцы на рынке, слышавшие о нём, прятали глаза, когда Леви проходил мимо. — Тебя уже боятся, — заметил Кенни как-то вечером. — Это хорошо. Страх — половина победы. Если враг боится до боя, он уже проиграл. — Я не хочу, чтобы меня боялись. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. — Одно без другого не бывает. В покое оставляют либо мёртвых, либо тех, кого боятся тронуть. Ты не мёртвый. Значит, будешь страшным. Леви пожал плечами. Ему было всё равно, что говорят за его спиной. Он делал свою работу — учился убивать. И с каждым днём у него получалось всё лучше. Тело менялось. Мышцы, которых раньше не было, наливались силой. Реакция обострялась до такой степени, что он мог поймать брошенный в него камень, не глядя. В темноте он видел очертания предметов там, где раньше была сплошная чернота. Слух улавливал шёпот за стеной, а обоняние различало запахи людей на расстоянии: вот этот пропах рыбой, этот — кислым вином, этот — страхом. Пробуждение продолжалось. — Это предел? — спросил он однажды Кенни, ощущая, как сила пульсирует в кончиках пальцев. — Нет. Это только начало. Я слышал о старых Аккерманах, которые могли завалить отряд солдат в одиночку. Которые видели в темноте как днём, а двигались быстрее, чем глаз успевал заметить. Но для этого нужно время. И практика. Много практики. — Тогда я буду практиковаться. — Не сомневаюсь. — Кенни отхлебнул из бутылки. — Но есть одна проблема. — Какая? — Чем сильнее ты становишься, тем труднее будет найти тебе достойного противника. И тем опаснее будет, если ты его всё-таки встретишь. Леви не ответил. Он смотрел на свои руки — теперь уже не тонкие и слабые, а жилистые, с выступающими венами и первыми мозолями от рукояти ножа. Они всё ещё были руками десятилетнего мальчика, но в них уже чувствовалась сила взрослого мужчины. Он сжал кулак и почувствовал, как мышцы отзываются — послушно, точно, словно пружина. — Я готов, — сказал он. — К любой опасности. Кенни посмотрел на него долгим взглядом. — Готов, говоришь? Посмотрим. А сам Кенни тем временем искал Пятого. Каждый вечер, после тренировок и уличных драк, он уходил — один, без Леви — и возвращался за полночь. Иногда он приносиил слухи, обрывки разговоров, грязные клочки бумаги с каракулями. Иногда возвращался пустым и злым, молча пил из бутылки и ложился спать, не сказав ни слова. Леви не спрашивал. Он знал: если Кенни захочет поделиться — он поделится. Если нет — значит, нечем. Но недели шли, а новостей не было. Совсем. — Ничего, — сказал Кенни однажды утром, швыряя на стол пустой кошель. — Я проверил каждого посредника, каждого информатора, каждую пивную на всех ярусах. Никто не знает человека, который покупал сердца у Грегора. Никто не знает его имени, его адреса, его лица. Он как привидение. — Может, он и есть привидение, — мрачно пошутил Леви. — Привидения не платят золотом. А этот платил. И много. Я выяснил суммы — он переводил Грегору в пять раз больше, чем остальные покупатели, вместе взятые. Сердца, которые он брал, стоили целое состояние. — Зачем кому-то столько сердец? — Не знаю. И это пугает меня больше всего. Леви нахмурился. Он вспомнил Пятого — невысокого, щуплого, в сером плаще с надвинутым капюшоном. Он сидел в самом тёмном углу зала и не проронил ни слова. Он купил сердце Лизы и вторую роговицу. И когда аукцион закончился, он исчез так же бесшумно, как появился. — У него были спрятаны руки, — сказал Леви. — Я не видел его ногтей. — Знаю. Ты говорил. Это всё, что у нас есть. Человек без лица, без рук, который покупает детские сердца за бешеные деньги. — Может, он колдун? — предположил Леви. — В Подземелье говорят, есть такие, кто ест сердца ради силы. — Сказки. — Кенни отмахнулся. — Магия — для дураков. Реальность проще и страшнее. Скорее всего, это кто-то из столицы. — Из Митраса? — Да. Я слышал слух. — Кенни понизил голос, хотя в каморке никого не было. — Говорят, Грегор связан с кем-то из Совета. С какой-то важной шишкой, которая сидит в самом сердце власти. Этот человек не может просто так приехать в Подземелье на аукцион — он слишком заметен. Поэтому он присылает посредников. Поэтому его нельзя вычислить. — Кто-то из Совета покупает детские сердца? Зачем? — Понятия не имею. Может, для экспериментов. Может, для себя — говорят, старики в столице готовы на всё ради продления жизни. А может, просто извращенец с деньгами. Таких хватает на всех ярусах. Леви молчал. Картинка в его голове не складывалась. Пятый был не похож на важную шишку. Важные шишки носят перстни и шёлк, а не серые плащи. Важные шишки не прячут руки. Но, может быть, именно поэтому он и был так опасен — он умел притворяться никем. — Что будем делать? — спросил Леви. Кенни откинулся на спинку стула и потёр лицо ладонью. Он выглядел уставшим — старые шрамы на лице проступили резче, а в серых глазах читалось разочарование. — Я хотел идти по порядку, — сказал он. — Четыре из пяти. Остался Пятый. Но Пятого нет. — Может, он вообще не существует? — Существует. Золото, которое он платил, было настоящим. Грегор знает его — или знает того, кто приведёт нас к нему. Поэтому… Кенни замолчал и уставился на стол. Леви видел, как в его голове крутятся шестерёнки — просчитываются варианты, взвешиваются риски, отбрасываются лишние детали. — Поэтому мы идём за Грегором, — закончил он наконец. — Раньше, чем планировали. Леви выпрямился. — Прямо сейчас? — Нет. Грегор — это не Клаус и не Марта. У него охрана, связи, деньги. Его «Чистый дом» — крепость. Если мы сунемся туда без подготовки, нас положат обоих. — Кенни побарабанил пальцами по столу. — Мне нужно ещё немного времени. Собрать людей, узнать расписание, найти его слабое место. Но после этого — мы идём за ним. — И он расскажет нам о Пятом. — Он расскажет всё. — Кенни усмехнулся нехорошей усмешкой. — Я умею развязывать языки. Леви посмотрел на свою руку. Пальцы, сжимавшие нож, больше не дрожали. Они были спокойны, как камень. — Я пойду с тобой, — сказал он. — Не как зритель. — Знаю, — ответил Кенни. — Поэтому я тебя и беру. Он встал, подошёл к тайнику под полом и вытащил оттуда что-то завёрнутое в промасленную тряпку. Развернул — в руках у него блеснул новенький нож. Не тот, с обломанным кончиком, который Леви носил в кармане, а настоящий боевой клинок: узкое лезвие дюймов пять длиной, удобная рукоять из тёмного дерева, латунное навершие. — Держи. Ты заслужил. Леви осторожно взял нож. Он был легче, чем казался на вид, и баланс был идеальным — клинок не перевешивал рукоять и не уходил вверх. Такой нож мог лететь точно в цель, если бросить; мог резать и колоть с одинаковой лёгкостью. — Это боевой? — спросил Леви, разглядывая лезвие. — Это работа старого мастера с Верхнего яруса. Я заказал его месяц назад, ещё до того, как ты убил Мора. Думал — пусть будет, когда дорастёшь. Но ты дорос раньше. Леви сжал рукоять. Нож лёг в ладонь как родной. — Спасибо, — сказал он. — Не благодари. Лучше не потеряй. — Кенни отвернулся и снова сел за стол. — А теперь — спать. Завтра у нас много работы. — Тренировки? — И тренировки. И подготовка к Грегору. Времени мало. Леви кивнул. Он лёг на тюфяк, не выпуская нож из руки, и уставился в потолок, где дрожал огонёк свечи. Грегор. Последний, кого Кенни хотел убить. Человек, который наживался на смерти детей. Который держал их в подвале и продавал по частям, как туши на рынке. Леви вспомнил его лицо — пухлое, лоснящееся, с маленькими глазками и толстыми пальцами в кольцах. Он вспомнил, как Грегор поправлял простыню на столе и улыбался фальшивой улыбкой. Он вспомнил, как Грегор говорил «лот номер один» и «стартовая цена пятьсот монет», будто речь шла о мешке муки. Скоро он заплатит. Леви заснул с этой мыслью. Нож лежал у него под подушкой, и сон был чистым — без сновидений, без лиц, без голосов. Только тьма и тишина, в которой уже зрела будущая гроза. Утром он проснулся рано. Сигнала ламп ещё не было — значит, смотрители ещё не зажгли «утро». Кенни спал, отвернувшись к стене и тихо похрапывая. Леви сел на тюфяке и вытащил из-под подушки новый нож. В бледно-зелёном свете мха, пробивавшемся через щель под дверью, лезвие казалось призрачным, почти невесомым. Он провёл пальцем по обуху — гладкому, как стекло. Потом — по острию. Капля крови выступила на подушечке пальца мгновенно, и Леви слизнул её. Кровь была солёной, как всегда, но теперь в её вкусе было что-то новое. Привкус металла, из которого делают ножи. Он встал, подошёл к ведру и начал мыть руки. Вода была ледяной, но он уже привык. Он тёр ладони, пальцы, запястья — до красноты, до лёгкого жжения. Это был его утренний ритуал, и он не собирался отказываться от него, даже готовясь к убийству. Потому что чистота была единственным, что отделяло его от них. От пекаря, который покупал почки. От врача, который коллекционировал волосы. От аристократки, которая закрывала глаза. От солдата, который считал детей расходным материалом. И от Грегора, который стоял в центре этой паутины. Леви вытер руки и посмотрел на своё отражение в мутной воде. Из ведра глядел мальчик с серыми глазами и тёмными волосами, с тонким, но решительным лицом. Мальчик, который убил человека. Мальчик, который скоро убьёт снова. — Я готов, — прошептал он своему отражению. Отражение ничего не ответило. Только вода пошла рябью и снова замерла, скрыв его лицо. За стеной зажгли первую газовую лампу. Новый день начался.