I. Удар

Se slege cōm būtan hlyde, būtan trāce, and heorte wæs swīgian þonne wæter.

Удар пришёл без звука, без следа, и сердце стало тише, чем вода.

      Полуденное солнце заливало парк, а со всех сторон доносились зычные аплодисменты и звон тарелок. Воздух заполняли запах специй, вперемешку с ароматом свежего лимонада, заставляя всякого роблоксианца облизнуться.       Очередной конкурс по поеданию курицы прошел бодро: кто-то еле справился с порцией, а кто-то хвастался победой, но каждого связывало единое торжество. Всё весело и шумно, даже слегка сумбурно — но именно в этом суть этих конкурсов.       Прямо перед сценой, где недавно участники давились куриными ножками, стоял длинный стол жюри. И, несмотря на его размер, за ним сидел лишь один человек. Шедлетский, лениво опираясь на локоть, наблюдал за тем, как участники начинают расходиться.       Он встал, подхватил одинокую бумажку — с именами победителей — и направился к выходу с пустеющей аллеи. Шедлетский любил свои конкурсы — за беззаботность, за мгновения веселья и радости, которыми он так хотел делиться.       Шед шагал к парковке, наслаждаясь лёгким днём и теплом лета, скользящим через листву деревьев. Шум конкурса отдалялся — как и звуком, так и мыслями. И хоть улыбки участников всё ещё мерцали в голове, Шедлетский думал о другом — о Кристине.       Он уже представлял, как жена улыбнётся, услышав звяканье ключей в замке, и как уютно они проведут оставшийся вечер. Хорошо, что сегодня воскресенье. Иначе Шедлетскому пришлось бы ждать супругу до самого ужина, ведь по будням та была занята работой — работой в главном офисе Роблоксии, в котором некогда батрачил и сам Шед.       Шедлетский, подойдя к машине, опёрся на капот и прикрыл глаза. Этот выходной выдался таким спокойным, что сердце окутало тепло. С лёгкою улыбкой он открыл дверь и, удобно усевшись за рулём, сразу завёл двигатель. Мотор прогудел знакомым басом, и Шед выехал на дорогу, сливаясь с редким потоком автомобилей.       Мелодия пианино тихо играла из радио, а лёгкий ветерок резвился с его кудрями из приоткрытого окна. До дома оставалось всего ничего, но полуденное солнце уже клонилось к закату, отражаясь на лобовом стекле. Расстилающаяся впереди дорога казалась знакомой и совсем безопасной.       Но вдруг, откуда ни возьмись, маленькая кошка выскочила прямо перед машиной. Шедлетский резко выкрутил руль, чувствуя, как его поверхность бьёт в ладони, а колёса срываются с асфальта. На мгновение мир замедлился — и музыка, и гул мотора, и скрип шин.       Затем — удар.       Это было бы глупым концом, но всё вышло ещё более нелепым: Шедлетский оказался взаперти. После того злосчастного воскресенья он не нашёл покоя даже на том свете. Он — и ещё несколько роблоксианцев. С каждым днём их становилось больше.       А может, это были и не дни вовсе. Здесь не бывало дня. Как и в любом другом уголке этого места. Луна даже не думала уступать небесную обитель солнцу и всё время оставалась неподвижной. Никто тут и не помнил, каково это — ощущать лучезарное тепло на коже. Прошло слишком много времени. И всё-таки те немногие, кто был заперт в этом вечном мраке, давно перестали задаваться вопросами.       К собственному сожалению, Шедлетский был одним из них — босой, невысокий мужчина средних лет, в скромных очках. Однажды — жизнерадостный. И выглядел он совершенно обычно, как простой прохожий где-то на улицах Роблоксии. Если исключать тяжёлый меч, конечно. Оружие покоилось вдоль широкой спины, а сильная, исполосованная шрамами рука крепко обхватывала рукоять.       Но мечник был невозмутим. Теперь Шедлетский пробыл тут слишком долго и давно привык к происходящему. Смирился с мыслью о том, что жену он больше не увидит и конкурс не проведет. Знал, что тут навечно. Отчётливо помнил — он давно мёртв.       Это место Шедлетский называл Песочницей, ведь раунды, нескончаемо идущие друг за другом, были сравнимы с простыми играми. Шед никогда бы не подумал, что всё, что творилось вокруг, — чья-то осмысленная идея.       А творились крайне неприятные вещи: с перерывами в пару часов его и ещё десять роблоксианцев отправляли в случайное место — то в лес, то в заброшенный парк, то ещё куда. Проще перечислить места, где они не бывали. Только этого, видимо, оказалось мало: вместе с ними оставляли и убийц разных сортов — одного на «раунд» — и те, в свою очередь, выпускали всем кишки.       «И кому могло это понадобиться?» — думал Шедлетский. — «Есть же причина..»       Он и не сомневался, что всё это — чей-то странный замысел. Не зря, точно не зря, десять случайных — а может, и нет — людей очутились в пародии на «Голодные игры». А вдруг, некто, основавший этот кошмар, преследовал настоящую цель? Или всё — потехи ради?       Шедлетский никак не мог отделаться от этих мыслей — они всплывали в сознании раз за разом, никогда его не покидая. Иногда мечнику казалось, что он медленно сходит с ума. И, возможно, так это и было. Не зря его приятели называли это место Адом. Что тут говорить — любой другой сказал бы то же самое, и Шедлетский не мог с этим не согласиться.       Поток его мыслей резко оборвался, уступая место громкому металлическому скрежету. Шедлетский вздрогнул. Он совсем погряз в размышлениях и забыл, что ему стоило оставаться на чеку. Быстро оглядываясь по сторонам, мечник попытался разглядеть источник звука, хоть и догадывался, кто это может быть.       Из густого тумана медленно просачивались зелёные лучи, вместе с ними — леденящий кровь скрежет. И вот мутный очерк начал приобретать более ясную фигуру: силуэт был острым, высоким и достаточно тощим. Тем не менее за собой он волок два громоздких меча — виновников звона в ушах.       Один Икс Один — он неторопливо выплывал из густой дымки, словно едва переставлял ноги. Вопреки этому, цель Икса была ясна — он заметил Шедлетского ещё задолго до того, как сам мечник услышал приближение убийцы. Его чёрные рёбра, спрятанные за полупрозрачным торсом и вереницами цепей, угрожающе вздымались и опадали, будто бы Один Икс Один нуждался в дыхании. За ними, как в клетке, стучало эбеновое, окаймлённое зелёным свечением сердце.       Шедлетский узнал его сразу. Вторая рука метнулась к рукояти и быстро вынула меч из-за спины, направляя острие на приближающегося убийцу. Правда, уже через пару мгновений мечник бросился в бег, ровно как и Один Икс, мчащийся точно за ним.       Тяжёлые шаги убийцы становились всё ближе, пока внезапно не стихли. Шедлетский, пробежав ещё несколько метров, встал, с любопытством оглядываясь назад.       Один Икс Один слегка припал к земле, а цепи, обычно свисающие с его торса, подняли свои звенья вверх и зацепились за воздух вокруг него. Раздался быстрый рокот, и сильная волна скверны рванула на Шеда так, что задрожала земля.       Вспыхнувший алым глаз Икса оказался последним, что сумел увидеть Шедлетский перед тем, как сорваться с места, чтобы убежать. Только сделать он этого не успел: холод прокатился по его телу тысячами иголочек, обжигая лёгкие и глаза. Воздух стал тяжёлым, а ноги перестали слушаться.       Шедлетский, нелепо взмахнув руками, выронил меч и рухнул на землю. Вязкий яд медленно поглощал его изнутри, не давая встать. Но мечник попытался — и был остановлен грубым ударом в голову: подошедший Один Икс Один прижал его к земле тяжёлым ботинком.       В следующее мгновение что-то острое вонзилось в спину Шедлетского, выдавливая из него глухой вскрик. Перед глазами помутнело, и Шеда бросало то в жар, то в озноб. К горлу подступил ком, а во рту расплескался металлический вкус крови.       Мечник отчаянно захрипел, когда Демоншанк, наконец, покинул его тело. Резкий холод расплылся по спине вперемешку с ужасной болью, заставляя Шедлетского лихорадочно забиться на земле так, будто тот пытался сбросить с себя свежую рану.       Силы быстро покидали Шеда. И он, взяв их остатки в кулак, перевернулся на спину и в бессилии распластался по земляному покрову. Бороться за жизнь было бессмысленно. Шедлетский закрыл отяжелевшие глаза.       Уже через мгновение он почувствовал окутывающее его тепло, а увечье в спине затянулось чуть ли не на глазах. Сквозь закрытые веки пробился нежный, разливающийся мёдом свет, ощущаемый как ожог после долгого холода.       Смерть длилась не более нескольких секунд, хоть и переживалась как вечность. И вот перед глазами вновь расстилалась гостиная Хижины. Шедлетский видел её столько раз, что, небось, запомнил каждую пылинку.       И он, и его приятели по несчастью попадали в этот старый дом всякий раз, когда умирали в раунде — целые и невредимые, будто никакого кошмара и не было.       Смерти здесь не имели веса. Оттого Шедлетский и думал, что всё это — простая игра. Умрёшь — попадёшь в Хижину, выживешь — попадёшь в Хижину. Различие лишь в том, что смерть — это больно. Впрочем, тут всё болело.       Шедлетский невольно поёжился и отстранился от апатичных мыслей. Уложив свой меч на диванчике у лестницы, мужчина шагнул вглубь комнаты — к дивану, где уже устроились три его товарища.       — Здорово, Шед, — Шанс, сидевший около камина с картами в ладони, энергично взмахнул рукой. Рядом с ним, на диване, недовольно пребывали Эллиот и Гость Тринадцать-Тридцать-Седьмой. Судя по их лицам, они явно проигрывали в покере.       Шедлетский плюхнулся на диван и помахал в ответ, ничего не сказав. Ему не хотелось разговаривать. Устроившись на подушках, мужчина с удивлением понял, что на его грудь легло нечто тяжёлое — такое, что трудно было дышать.       Как бы Шедлетский ни пытался избавиться от этого напряжения, оно оставалось с ним, вытесняя всё остальное. Ничего не помогало: ни завораживающие языки пламени, пляшущие в камине, ни попытки вникнуть в игру друзей... Неподъёмные мысли стали единственным грузом, который удерживала голова Шеда.       Внезапно в его сознании вырос силуэт — острый, высокий и тощий, с чёрными рёбрами и таким же сердцем внутри, с двумя большими мечами, с полыхающими алым глазами, полными ненависти.       Им был Один Икс Один — злой, грубый, совсем дикий и неуправляемый. Его свирепость всегда оставляла роблоксианцев без шансов на жизнь, а жестокость — на безболезненную смерть. Он ненавидел всё и вся, и, будь его воля, он бы свёл в гроб всю Роблоксию.       Может, всё было бы иначе, если бы не Шедлетский. Он сам взрастил ненависть в Один Икс Один, сделал из него безжалостного убийцу собственными руками. Ещё будучи Теламоном, он создал Икса сначала в виде свидетельства своей силы, а потом и ради личной выгоды.       Ведь однажды Шедлетский был богом Роблоксии — давал жизни, иногда присваивал их себе обратно. Так он сотворил и Икса, но вместо того чтобы забрать его существо после, причинил ему неизмеримые страдания. Вместе с будущим убийцей Теламон породил и свою судьбу. Породил ненависть.       Лишь сейчас Шедлетский понял, что то, что терзало его всё это время, было виной — за содеянное, за прошлое, за Один Икс Один. За всё.       Шед резко оторвался от дивана. Поймав удивлённый взгляд Эллиота, опустил глаза, неуклюже задел ножку стола и, ускорив шаг, скрылся в широком дверном проёме, покинув гостиную.       «Ужасно», — смущённо подумал он. — «Ужасно неловко. Не в себе я сегодня, что ли...»       Сразу за проёмом Шедлетского ждал кафетерий. Сюда редко заглядывали — разве что Эллиот, временами, приходил, когда в нём пробуждался кулинарный дух. Но сейчас столовая пустовала, а значит, хорошо походила на место, где можно погнуть извилины.       Шедлетский опустился на скамью — самую дальнюю, у углового обеденного стола. Его тело изнемождённо обмякло на твёрдой спинке, и он, запрокинув голову, уставился в потолок. Мечнику хотелось тишины и покоя. Но, кажется, ничего не могло бы помочь ему расслабиться.       Надо найти решение — что-то, что распутает тугой узел на его душе. Но Шедлетский не имел понятия, какое.       Зато знал, что был ужасно неправ. Теперь ему от этого дурно. Чем больше тот думал о Иксе и своих поступках, тем более паршиво он себя чувствовал. Раньше Шедлетский не знал вины — она была ему чужда.       Только вот теперь мечник жалел о прошлом. Окунувшись в воспоминания, он вспомнил всё до крохотных деталей. Каждое грубое слово отзывалось в груди болью, не говоря о больших проступках.       «Я не считал тебя за человека, даже за личность не считал. Что уж говорить — я совсем не обращал на тебя внимания. Мне не было никакого дела». Внутренний голос разносился под черепом томным эхом и казался слишком отчётливым среди прочей мешанины. «Будучи богом, я принимал твою любовь и уважение как должное, пока...»       Шедлетский невольно зажмурился, медленно проводя ладонью от подбородка ко лбу. Даже простые мысли давались ему с трудом. Сразу за виной накрыла безнадёга. Шед с горечью понял, что прошлого уже не изменить — он совершил много ошибок, слишком много, чтобы что-то менять.       «Но оставлять всё так нельзя!» — мужчина согнул спину, в изнеможении облокотился об стол. Казалось, внутри спорили двое чужих, и они старательно пытались перекрикивать друг друга.       Один хотел прощения, второй твердил, что уже поздно. Оба звучали убедительно. И всё же Шедлетский не мог понять, кто прав, и от этого его выворачивало наизнанку. С каждой секундой становилось донельзя больно, пока Шед не понял: невыносимее всего — бездействие.       И вправду — ему ведь и терять-то нечего.       Зубы, грызущие его бока, резко ослабили хватку, когда Шедлетский наконец выдохнул. Теперь всё это казалось до боли смешным. Даже, пожалуй, нелепым. Столько времени думать — и всё ради того, чтобы прийти к самому ясному выводу.       Всё, что мог потерять Шедлетский, уже было потеряно. Мир, который теперь звался его новым домом, был безнадёжным пристанищем. И, раз такое дело, чего Шеду стоило добиться прощения? Умрёт разок-другой — да получит желаемое. Может, и жить легче станет.       Воодушевлённый, Шедлетский подскочил со скамьи и прошёл назад к гостиной — будто ничего с ним и не произошло. Там, совсем вымотанные, между собой общались выжившие. Значит, раунд уже кончился.       — Как дела? — от внезапного появления мечника Билдермен, стоявший ближе всех, вздрогнул. После этого он тут же мотнул головой и повернулся на подошедшего. Строитель едва успел вздохнуть, прежде чем его бесцеремонно перебил другой голос.       — Замечательно! — Вироника влезла между Шедлетским и его недовольным собеседником и энергично затараторила: — Этот недотёпа даже догнать меня не смог! Смешно, а?       — Обхохочешься, — угрюмо буркнул Билдер, пока Ви издавала что-то похожее на смех.       — Вернее сказать — рёбра сводит от смеха! — Изображение на экране-лице Вироники сменилось на «Эпическое лицо.»       Шедлетский, видя недовольство Строителя, попытался сдержать смех, но он всё-таки прорвался коротким смешком. Кажется, его друг ещё не привык к нескончаемой энергии новенькой Ви.       Зато Шед был всем доволен. Единственное, что не давало ему с концами утонуть, — его соседи по неудаче. Всего десять, прежде незнакомых, но теперь как родные. Рядом с ними было всё хорошо. Впрочем, Шедлетскому и самому стало легче.       Он решил — и добьётся.