Глава 5. Angry Remus

Наконец‑то хоть какое‑то утешение. Волк слишком долго был на взводе, и то, что Гермиона оказывалась рядом, куда бы Римус ни шёл, совсем не помогало. На кухне, в библиотеке, даже в чёртовой уборной — он сталкивался с ней весь день напролёт, и это его злило и сбивало с толку. Даже присутствие Тонкс не облегчало ситуацию. Если уж на то пошло, это только усугубляло её, ещё больше убеждая его в том, что он никудышный муж и что его жена предпочла бы оказаться где угодно, только бы не рядом с ним. Почему Гермиона не могла просто держаться от него подальше? Почему, когда ему нужно было её игнорировать, она оказывалась повсюду? Он не помнил, чтобы раньше такое было, но, с другой стороны, у него не было причин избегать её. А теперь она словно насмехалась над ним своим присутствием. Прошлая ночь была самой простой трансформацией в его жизни. У него не было ни шрамов, ни боли, ни даже напоминаний о том, что сегодня полнолуние. Но были яркие воспоминания о том, как её маленькое упругое тело прижималось к нему во сне. Он чувствовал себя на грани, цеплялся за жизнь, за рассудок, а она мягко подталкивала его в ту сторону, куда он хотел, но не мог пойти. Возможно, это тебе о чём‑то говорит, — прозвучало в его сознании. Римус зарычал в ответ на слова волка, ненавидя себя за гнев, который начал испытывать по отношению к Гермионе. Что он мог сделать? Волк ненавидел её, и вскоре должно было произойти что‑то ужасное, и он стал бы причиной её гибели. Если бы причинил ей вред, он бы никогда не смог жить с этим. Он снова зарычал, и разочарование и отвращение к самому себе окутали его, пока он вглядывался в темноту. И, чёрт возьми, теперь он чувствовал её запах! — Римус, ты в порядке? — донёсся голос. — Я в порядке, — прорычал он, мельком взглянув на неё и поняв, почему её запах вдруг стал таким невыносимым. — Просто уходи, Гермиона. Конечно, это была она, в той самой юбке, которая заставляла мужчин оборачиваться ей вслед три или четыре раза, и в рубашке, которая была не до конца застёгнута, так что виднелась ложбинка между грудей. Он просил всего десять минут одиночества, но не получил и этого. Подняв глаза от стола, он с некоторым удивлением обнаружил, что она стоит прямо над ним. Она внимательно посмотрела на него, и на её лице отразилась тревога, когда она осторожно приложила руку к его лбу. — У тебя нет температуры, но выглядишь ты неважно. Я могу что‑нибудь для тебя сделать, что‑нибудь принести? Римус резко встал, его стул с грохотом упал на пол, а испуганная ведьма, стоявшая перед ним, быстро отступила на шаг, в замешательстве глядя ему в глаза. — Гермиона, ты ничего не можешь сделать, — процедил он. — Сколько раз мне нужно это повторить, чтобы ты наконец поняла? Меня просто нужно оставить в одного! Она тихо фыркнула, прежде чем встретиться с ним взглядом. — Разумеется, — сердито выплюнула она, недоумевая, почему все их разговоры заканчиваются ссорой. Она выглядит просто восхитительно, когда злится, ты не находишь? Её лицо пылает, юные груди вздымаются под обтягивающей рубашкой. А эта юбка — разве она может быть ещё короче? — насмехался волк в его сознании. Не успев опомниться, Римус бросил взгляд на её грудь и тут же поспешно отвернулся. — Заткнись, волк! — мысленно рявкнул он. Волк, однако, усмехнулся, радостно поддразнивая его. — Римус, у тебя кровь, — удивлённо воскликнула Гермиона, быстро подходя к нему и беря его руку в свои тёплые ладони. — Как это случилось? — Понятия не имею, — ответил он сквозь стиснутые зубы. Неужели ведьма не поняла значение слова «один»? Она провела рукой по его руке, чтобы осмотреть неглубокий порез. — Он неглубокий, — сказала она, подталкивая его к другому стулу. — Садись, я тебя вылечу. Она одарила его милой и невинной улыбкой, но он сразу распознал ложь. Она играла с ним, и уже давно. Зачем ещё ей было оставаться рядом, когда он велел ей уйти? Когда волк пытался взять верх, все остальные оставляли его в покое, так почему же она не ушла?! Его взгляд упал на шоколад — шоколад, который она давала ему до и после каждого полнолуния, чтобы облегчить его состояние. Шоколад, который привёл к их первому и единственному поцелую. Полная луна, из‑за которой он сегодня утром проснулся голым в её постели. Она знает, что тебе нравится, что тебе нужно, но, думаю, ты бы предпочёл слизывать шоколад с её восхитительного упругого тела. Разве ты не видишь? Она лежит обнажённая на кровати, которая принадлежит твоей жене, а ты поливаешь её грудь и живот растопленным шоколадом. Затем медленно, наслаждаясь этим моментом, которого у тебя никогда не будет, ты склоняешься над её великолепным телом и вылизываешь её дочиста. Как думаешь, о чём она думает каждый раз, когда дарит тебе этот подарок? — нашептывал волк. Значит, вот в какую игру она играла. Она хотела заигрывать с женатым мужчиной и думала, что он согласится! Он сверкнул на неё глазами, и её прекрасная улыбка померкла, а он почувствовал, как в штанах стало тесно. Сказать, что Гермиона была удивлена нынешним поведением Римуса, — значит не сказать ничего. Она видела, как он пришёл сюда один, и её беспокоило его явное недовольство. Она пошла за ним и заметила, как он борется с волком, пытаясь решить какие‑то проблемы. Конечно, у неё было предчувствие, что она знает, из‑за чего они ссорятся, но ему не нужно было об этом знать. Лунатик хотел, чтобы она отбила Римуса у Тонкс, но она понятия не имела, с чего начать, хотя и понимала, что это необходимо для его же блага. — Я просто хотела… — робко начала она, медленно отступая от него. Осознание того, что он её расстроил, только ещё больше разозлило его. — Что, Гермиона? — низким рыком спросил он, прижимая её к себе. Не обращая внимания на её удивлённый возглас, он склонился к ней и прорычал: — Думаешь, я не заметил? Думаешь, я не видел, как ты в последнее время ходишь за мной по пятам, как потерянная? Ты ведёшь себя как шлюха, Гермиона, и это тебе совсем не к лицу. Я понимаю, что поцеловал тебя, но это была ошибка, и тебе нужно взять себя в руки, что бы ты там ни чувствовала. Я женат и намерен оставаться в браке. Он хотел оттолкнуть её, хотел, чтобы она возненавидела его так сильно, что больше никогда к нему не приблизилась… Пропащие души, будь они прокляты, у него и своих забот хватало. Вот и всё, доведи её до слёз. Покажи ей, что ты за мужчина на самом деле. Она слишком долго вешалась на тебя, как обычная шлюха. Тебе не кажется, что пришло время дать ей то, чего она хочет? Она принадлежит тебе, ты принадлежишь ей. Сделай это, человек! Возьми её! Дай ей то, что, по её мнению, она хочет, и покажи ей, что такое на самом деле трахаться с оборотнем, — подстрекал волк. Волк рвался наружу, он чувствовал это. Он чувствовал свой гнев в сочетании с вожделением, которое охватывало его каждый раз, когда она оказывалась рядом, и понимал, что должен заставить её возненавидеть его. С волчьей ухмылкой он осознал, что волк был прав: пригрози ей тем, чего она хочет, и она уберется ко всем чертям. Если он не мог съехать из‑за отказа жены, то уж точно мог избавиться от своей новой навязчивой идеи. Он прижал её к столу, и она ни разу не возразила против его близости, лишь подтвердив то, что он и так уже понял: она хотела его. — Чего ты хочешь, Гермиона? — прорычал он, охваченный гневом из‑за того, что ведьма не испугалась и не отступила. Она не ответила, чем разозлила его ещё больше. — Я просил тебя держаться от меня подальше, но ты не слушаешься. Теперь ты получишь по заслугам. Он схватил её за волосы свободной рукой и резко дёрнул, заставив застонать от боли. — Римус, пожалуйста, — взмолилась она, — всё должно быть не так. Его безрадостный смех раздался в её ушах за считаные секунды до того, как он разорвал на ней блузку. Он медленно склонился к её шее и грубо укусил, а она слабо пискнула в знак протеста. — Этого вообще не должно было случиться, Гермиона, но ты не можешь оставить всё как есть. Вечно суёшь свой нос куда не следует. Я был счастлив с женой, пока ты всё не испортила, пока не заставила меня усомниться в том, в чём сомневаться не следовало. Несмотря на то, что он причинял ей боль, гнев охватил её и вырвался наружу. — Это чушь, и ты это знаешь, — выплюнула она, бесстыдно склонив голову набок, пока его губы терзали её шею и плечо, ненадолго остановившись, чтобы неосознанно лизнуть шрам, который стал виден сквозь порванную рубашку. — Ты не был счастлив с женой с тех пор, как женился на ней. Что не так? — поддразнила она, сама не понимая, зачем его провоцирует. — Ты недостаточно хорош для неё? Это было довольно низко с её стороны, — усмехнулся волк. — Даже я бы такого не сказал, а в последнее время я к тебе не особо расположен. Ты что, всерьёз примешь это от неё, от этой дерзкой ведьмы, которая ставит под сомнение твою мужественность? Римус зарычал от ярости и вожделения, которых никогда раньше не испытывал, и порвал её рубашку окончательно, так что пуговицы разлетелись по всей комнате. Он не обратил внимания на её резкий вдох. — Ты этого хочешь, Гермиона? Я покажу тебе, каким мужчиной я могу быть! Не дав ей ответить, он снова схватил её за обнажённую грудь, а затем опустил руку к ее бёдрам и теплому месту между ног. Внезапно его пальцы обхватили ее мокрые трусики под юбкой, и он холодно рассмеялся. — Тебя это заводит? Ты такая развратная шлюшка. — Ты ублюдок, — прорычала она в ответ, стыдясь того, что хотела его, несмотря на всё, что он ей наговорил. Как может человек быть таким же зверем, но при этом зверь может быть намного лучше человека? Римус схватил её за бёдра и резко развернул, заставив наклониться над столом. Он быстро задрал ее юбку и грубо спустил промокшее кружево по бедрам. — Ублюдок, который сейчас тебя трахнет, — прорычал он. — Ты всю неделю ходила за мной по пятам, и теперь я покажу тебе, каково это, когда мой член входит в тебя! Гермиона тихо всхлипнула, понимая, что он действительно собирается это сделать, и зная, что не в силах его остановить, даже если бы захотела. — Да пошёл ты, Римус, — всхлипнула она, но тут он отступил. Она с облегчением и болью опустила плечи, но поняла, что он всё ещё здесь, когда его руки внезапно схватили её за плечи. Он прижал её к себе, и она почувствовала его дыхание на своей шее, а его член погрузился глубоко в ее влажное лоно. Она вскрикнула от боли и удовольствия, — а затем услышала его стон позади себя. — Боги, ведьма, — стонал он, грубо входя в нее и выходя из нее. — Я оттрахаю тебя, как шлюху, которой ты и являешься, — прорычал он. И он сделал это. Его руки так крепко сжимали ее бедра, что она знала, останутся синяки, но жар и напряжение, нараставшие внутри нее, были так сильны, что она начала двигаться ему навстречу, даже против своей воли. Он схватил ее за волосы, резко оттянул назад и обнажил ее шею. Его влажный язык скользнул по ее обнаженной спине к шее, а затем опустился к шраму, который он облизывал и покусывал, не осознавая, что делает. Его член яростно задвигался внутри нее, и через несколько секунд он почувствовал, как ее тело содрогается. Потрясенный тем, что она на самом деле кончает, он стал еще жестче входить в ее истекающее лоно, отчаянно пытаясь заставить ее возненавидеть его. Но когда она сжалась вокруг него, он понял, что долго не продержится. Она была такой влажной, такой тугой и горячей, и он никогда в жизни не чувствовал ничего подобного. Его кожа покалывала и горела, сердце билось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвется, а разум помутился от нахлынувших ощущений. В этот момент он понял, что волк был прав… вот где его истинное место. Однако осознание пришло слишком поздно, потому что после сегодняшнего она больше никогда с ним не заговорит. Он еще дважды подался вперед и оказался глубоко внутри нее, изливаясь в женщину, которую ему было запрещено иметь, которую ему было запрещено любить. Не успели они привести себя в порядок, как пол задрожал, и они оба потеряли равновесие. Картины на стене загрохотали и с громким стуком посыпались на пол под аккомпанемент криков и проклятий. Свечи, расставленные по комнате, погасли, погрузив её во тьму, от которой Гермиона вскрикнула от ужаса. Римус тут же схватил её за руку и притянул к себе, прикрывая своим телом, пока они шли к двери. Земля продолжала содрогаться, шкафы гремели, раздавались зловещие звуки бьющейся посуды — всё это можно было описать только как землетрясение. Он притянул её к себе и прижал спиной к дверному косяку, полностью закрыв её своим телом и обхватив руками. Она вцепилась в его рубашку, притянула его к себе и прижалась так крепко, словно от их близости зависела их жизнь, а слёзы на её щеках давно высохли. Она была так напугана, что даже не заметила, как порезала палец. Так же внезапно, как и началась, дрожь прекратилась, и в кухне снова воцарилась тишина. Свечи мигнули и снова зажглись, но эти двое ещё несколько мгновений не размыкали объятий. Гермиона стояла в безопасном коконе его рук, стараясь унять дрожь и восстановить дыхание. Сосредоточившись на его замедляющемся сердцебиении, Гермиона подождала, пока её собственное сердце не забьётся в прежнем ритме, и только тогда слегка отстранилась. Римус почувствовал, что она отстранилась, и, когда его дыхание успокоилось и он убедился, что можно её отпустить, неохотно сделал это. Глубоко вздохнув, он поднёс пальцы к её подбородку и заставил посмотреть на себя. Она увидела в его глазах вину, страх, застывшее потрясение и страсть, и её сердце сжалось от жалости к нему. Её сердце разрывалось от жалости к ситуации, в которую они с волком его поставили. Этот милый, нежный человек заслуживал гораздо большего, чем та жизнь, которая ему досталась, и она была полна решимости сделать так, чтобы он это получил… даже если она на него злилась. — Боже, Гермиона, я… мне так жаль, — сказал он, и его голос дрогнул от волнения. — Я не знаю, что на меня в последнее время нашло. Он провёл рукой по волосам — эта привычка быстро стала ей очень нравиться — и обошёл разрушенную кухню, заставив её замереть на месте. — В последнее время мне кажется, что я схожу с ума и теряю контроль над собой. Я понимаю, что это звучит абсурдно, и я не заслуживаю возможности объясниться, — продолжил он, не глядя ей в глаза и осматривая ущерб. — Бывают периоды, когда я ничего не помню и… — он внезапно замолчал, впервые почувствовав запах вокруг себя. — И ты недавно была здесь, совсем рядом. В его взгляде читались одновременно обвинение и насмешка, но потом снова проступило чувство вины. Подойдя ближе, он попытался взять её за руку, но она отшатнулась, словно от огня. — Пойду проверю остальных, — с жаром сказала она. — Гермиона, пожалуйста, — взмолился он. — Мне так жаль, но я не могу объяснить то, чего сам не понимаю. Глубоко вздохнув и отчаянно пытаясь взглянуть на ситуацию с его точки зрения и одновременно простить его, она подняла на него глаза. — Расскажи мне, — тихо попросила она, указывая на стол и жестом приглашая его сесть. Она заметила, как он нервно покосился на проклятый предмет, но всё же медленно отодвинул стул и сел. — Ты не поймёшь. Ты… не знаю, будешь смеяться надо мной, — сказал он, вспомнив реакцию своей жены. Гермиона нежно накрыла его руку своей, чтобы поддержать. — Я не она, Римус. Расскажи мне. Он посмотрел на её руку, лежащую поверх его руки, а затем на понимающее выражение её лица. Затаив дыхание в ожидании её реакции, он тихо произнёс: — Это волк. — Продолжай, — подбодрила она, и он не увидел в её лице ни капли осуждения. — Боже, это прозвучит безумно, — он снова посмотрел на её руку. — Он… в последнее время он со мной разговаривает. — Что он говорит? — осторожно спросила она. Он удивлённо моргнул в ответ на её слова, прежде чем продолжить: — Ну, — медленно начал он, не зная, как подступиться, — сначала я думал, что он тебя ненавидит, но теперь я не понимаю, чего он хочет. Хотя это не оправдание, я не должен был к тебе прикасаться, тем более так. — Тогда зачем ты это сделал? — спросила она с лёгким вызовом в голосе. Он глубоко вздохнул: — Я хотел, чтобы ты возненавидела меня, возненавидела так сильно, что он не смог бы причинить тебе боль, если бы я когда‑нибудь потерял контроль. — Ты говорил с ним об этом? — Как ты… — Поговори с ним, — перебила она, — продолжай. Почему ты со мной разговаривешь? Можно ли вообще с тобой разговаривать без ссор? Ну привет, человек. Наконец‑то начинаешь мыслить здраво? Значит, я могу говорить с тобой так же легко, как ты со мной, — это был не вопрос. Римус наконец понял, что может сначала поговорить со своим внутренним зверем, а не ждать, пока тот сам начнёт разговор. Ты всегда мог. Тебе просто нужно было это сделать. Наслаждаешься нашей ведьмой? Не так! Я никогда не собирался… Зачем ты заставил меня потерять контроль? Я практически переступил черту! Кто‑то должен был заставить тебя увидеть, заставить тебя сделать то, чего не позволили бы твои моральные ценности. Это было сделано для того, чтобы причинить боль не только ей, но и мне? Для такого умного человека ты действительно можешь быть довольно глупым. Что ты имеешь в виду? Это значит, что я никогда не хотел причинить ей боль. Но рычание и гнев, когда она приблизилась, мне не почудились. Нет, но ты также не обращал внимания на то, кому они были направлены. Ты заставил себя поверить в это, потому что это было легче, чем принять правду. Какую правду? Она принадлежит нам, человек, а ты и я принадлежим ей. Я сказал ей это, и она понимает. Сама земля содрогнулась от вашей связи. Ты с ней разговаривал?! Не просто разговаривал, друг мой. Сегодня не первая ночь, когда ты был с ней. Прости, что? Вообще‑то, несколько раз. Ты даже не представляешь, на какие чудеса она способна. И тут он понял. То, как он чувствовал её запах на себе, странное ощущение близости, когда он не помнил, что происходило, провалы в памяти… Теперь всё это обрело смысл. — Идите к чёрту, — сказал он, едва сдерживая гнев, встал и направился к двери, — вы оба! Гермиона долго сидела в тишине, лениво перебирая салфетку, валявшуюся на столе. Она наблюдала за лицом Римуса, пока тот разговаривал с волком; на его лице сменялось множество выражений, пока, казалось, не остались только шок и гнев. Она вздрогнула, когда он резко встал и послал её к чёрту, но всё же поняла его реакцию. Однако она не знала, можно ли исправить эту ситуацию. Решив взяться за то, что в её силах, она встала и направила палочку на беспорядок. Портреты вернулись на стену, посуда склеилась и аккуратно легла друг на друга, стол принял прежний вид, а пыль и мусор исчезли. Римус выбежал из кухни и был слегка шокирован тем, что в доме не было заметно никаких повреждений. Решив пойти в библиотеку и проверить, как продвигается их работа, он остановился у двери, увидев, что его жена изучает их последние наработки. Однако он не знал, что она уже несколько часов молча злится. Что может сделать с женщиной обнаружение чужого нижнего белья в кармане мужа? — Дора, что ты делаешь? — холодно спросил он, всё ещё злясь на Гермиону, но ещё больше переживая из‑за того, что его жена раскрыла нечто настолько личное, что это было сочтено «делом государственной важности». Она вздрогнула от звука его голоса и попыталась сделать вид, что ничего не произошло, перекладывая бумаги на столе: — Римус, что ты здесь делаешь? — пискнула она. Он укоризненно посмотрел на неё: — Завтра у меня встреча в министерстве, и мне нужно подготовиться. А ты чем занимаешься? Она подошла к нему, многозначительно улыбаясь, — до сегодняшнего вечера это всегда настраивало его на нужный лад. — Ну же, малыш, пойдём в нашу комнату, и я помогу тебе расслабиться, — промурлыкала она, проводя пальцами по его руке. Волк внутри зарычал, и на этот раз Римус его понял: — Неплохая попытка, Дора, но я всё равно хочу знать, что ты здесь делаешь. Сердито пыхтя, она повернулась к комнате и саркастически произнесла: — Оглянись, Римус, это же библиотека. Здесь нет ни твоего имени, ни имени Гермионы, — выплюнула она, — написанных на табличке. — Нет, но коробка, из которой ты взяла эти бумаги, была заперта. Если ты кому‑нибудь расскажешь о том, что нашла, Дора… — Что ты сделаешь? Да ладно тебе, Римус, будь честен с самим собой. — К этому моменту она уже стояла прямо перед ним, и в её глазах вспыхнул гнев, в то время как его глаза наполнились печалью и смирением. — Ты сыплешь пустыми угрозами, потому что ты слишком милый, чтобы что‑то делать. Слишком добрый и мягкий. — Я такой же, каким был, когда мы поженились, Дора. Ничего не изменилось, — вздохнул он. — Именно! После свадьбы всё должно было измениться. Я говорила тебе, что буду рядом, и я старалась, но ты меня не подпускаешь. Ты никогда не показываешь мне то, что показываешь ей! — Что?! — взревел Римус, и ему тут же помог волк внутри него. — Я пытался с тобой поговорить, а ты смеялась, или ты не помнишь? — А как же Гермиона? — она выплюнула это имя, как что‑то неприятное. — А что с ней? — возразил он. — Почему прошлой ночью ты с ней ладил, а на меня набросился? Я — твоя жена, Римус! — крикнула она. — Это из‑за ревности? — спросил он и увидел, как она ощетинилась. — Что бы я ни думала о тебе и как бы ни относилась к тебе, Римус, ты по‑прежнему мой муж… мой! И я не стану делить тебя ни с кем другим — ни с кем из вас. Достаточно ли это прояснило ситуацию с твоей женой? Наша ведьма была готова выслушать тебя непредвзято и без осуждения, но твоя собственная жена говорит, что ты ей больше не нужен. На самом деле её слова должны были вывести его из себя, пристыдить или заставить что‑то почувствовать. Но вместо этого он лишь грустно улыбнулся ей, слушая волка, — на этот раз он действительно слушал. — Давай проясним, — холодно ответил он. — Ты не хочешь быть со мной, но и не хочешь, чтобы я был с кем‑то другим, верно? И ты злишься на меня из‑за того, на что я совершенно не могу повлиять? Я оборотень, не забывай, и некоторые вещи мне неподвластны. Тонкс открыла рот, чтобы что‑то сказать, но тут же быстро закрыла его. — Полагаю, ты прав, — тихо произнесла она через несколько минут после того, как он устремил на неё обвиняющий взгляд. Пожав плечами, она вышла из библиотеки, чтобы подготовиться к вечернему дежурству. Она не позволила мужу заметить блеск в её глазах и усмешку на лице. Римус шёл по захламлённой библиотеке, думая о том, что из‑за их напряжённой работы в библиотеке царит беспорядок, который придётся убрать после встречи на следующий день. Он начал расставлять книги и пергаменты по местам, размышляя о предстоящей встрече и о том, что их ждёт, когда они наконец предстанут перед завесой. Конечно, Гермионе пришлось бы произнести заклинание, поскольку из‑за того, что он ликантроп, сам он на такое не способен, но он был бы рядом на случай, если бы понадобился ей — если бы она вообще позволила ему приблизиться после того, что только что произошло. Он не мог понять, почему волк так настаивал на этих отношениях. Возможно, им двигал только эгоизм, а может, дело было в чём‑то большем, чем он мог себе представить. Собрав все их документы и прочее для следующего дня, он быстро запер их в шкатулке, пока никто не увидел. Когда он убирал шкатулку со стола, его взгляд упал на старинную книгу, на которой была отмечена определённая страница куском пергамента с каракулями. Он с удивлением узнал почерк Гермионы и задумался, что ещё она нашла после их встречи: «Может, поэтому Римус ничего не знает? Сколько им осталось жить, если их отвергнут? Можно ли быть парой, но не быть вместе? Каждая метка что‑то значит — или это просто символы?» Сбитый с толку её вопросами и тем, какое отношение они имеют к нему, он пробежал глазами страницу и вдруг понял, что это старая книга о брачных привычках ликанов. Заинтригованный тем, как это может повлиять на неё и о чём, возможно, говорил волк, он опустился в мягкое кресло и стал вчитываться в текст. Час спустя он услышал, как с грохотом захлопнулась входная дверь, и понял, что жена ушла на всю ночь, но он был так увлечён книгой, что ему было всё равно. Он был оборотнем уже четыре десятилетия, но до сих пор многого о себе не знал. «Пара»? — это слово звучало так по‑волчьи, что он даже рассмеялся. Но когда он прочитал, что у волка за всю жизнь может быть только одна пара и что без неё он погибнет, смех тут же стих. В описании ритуала спаривания он увидел ряд возможных меток и ахнул от удивления. Он просматривал картинки, пока не нашёл ту, которую так отчаянно искал. Его сердце забилось чаще, дыхание стало прерывистым, на лбу выступил пот… Он оставил на ней метку. Всего несколько часов назад шрам был так очевиден, и теперь он понимал, почему ему так хотелось ласкать и облизывать эту отметину. А потом это случилось… Его воспоминания нахлынули волной ослепляющей боли, и он увидел себя с ней. Столешница на кухне, диван в этой самой комнате, несколько раз, а потом снова кухня — всего несколько часов назад. Дрожащими руками он захлопнул книгу и попытался взять себя в руки. Она знала. Она знала всё это время, пока они вместе занимались исследованиями. Волк сказал, что разговаривал с ней, был с ней, но Римус отказывался верить, что она способна на такое. Теперь же он не только знал, что она была с ним, но и понимал почему, и от одной мысли об этом ему становилось не по себе. Не говоря уже о том, что его поступок, совершённый всего несколько часов назад, стал ещё более жестоким и непростительным. Он медленно опустил голову на руки, осознав, что потерял не только одного из лучших друзей, которых когда‑либо знал, но и свою вторую половинку. Он не хотел причинять боль жене, но его желания и чувства к Гермионе теперь имели другое значение. Решив, что разговор с ней — единственный способ решить эту проблему, особенно перед завтрашней встречей, он встал и вышел из комнаты. Пробираясь по тихому коридору, он удивлялся отсутствию… да чего угодно, в общем. Не было ни звуков, ни других людей, ничего… А слух у него сегодня был на высоте. Обоняние тоже обострилось, и он мысленно улыбнулся, осознав, что использует волчьи инстинкты. Такого раньше никогда не случалось. Когда он был ещё в одном коридоре от её комнаты, он почувствовал её запах — запах лунного света. Он фыркнул: чёрт возьми, именно так и можно описать эту женщину! Сосредоточившись на ней, он услышал её тихие всхлипы, и его сердце сжалось от осознания того, что он стал причиной её печали и разочарования. Он тихонько постучал в дверь и стал ждать, когда она разрешит ему войти. Когда дверь медленно открылась, он увидел дорожки от слёз на её бледных щеках. Она крепко прижимала к себе халат, и его охватило чувство дежавю. Он вспомнил, как волк взял её прямо на кухонном столе, пометил её как свою, а на ней был только этот халат. Она была такой страстной, такой совершенной, что, увидев её такой сломленной, он почувствовал боль в сердце. — Можно войти? — тихо спросил он. В ответ она лишь повернулась к нему спиной, прошла через комнату и снова села за туалетный столик, провела щёткой по спутанным локонам и стала ждать, когда он заговорит. — Гермиона, я… я даже не знаю, с чего начать… — Тогда не надо, — холодно сказала она, обернувшись и посмотрев на него. — Не надо приходить сюда и говорить, как тебе жаль, какая я глупая и жалкая, потому что я и так всё знаю. — Из её глаз снова потекли слёзы, но она не обращала на них внимания. — Ты ясно дал понять, что ты обо мне думаешь, а потом ещё и показал это, так что мне не нужно это повторять. Я просто хочу лечь спать и забыть, что вся эта неделя вообще была, ясно? Она развернулась, но остановилась, услышав его тихий хриплый голос. — Нет, — уверенно ответил Лунатик, и по какой‑то причине ей захотелось отвернуться и не смотреть на него. Однако она упрямо встретила его янтарный взгляд своими прищуренными карими глазами. — Как ты мог ему это позволить? — спросила она. — Он сократил расстояние между ними и схватил её за запястья. — Я не просто позволил ему это сделать, — прорычал он, злясь на то, что она его расспрашивает. — Я сам его подтолкнул. Я дразнил его и подначивал, пока он наконец не преодолел свои глупые барьеры и не взял то, что ему предназначалось. И вот результат, — добавил он, подняв её левую руку и показав палец. — В следующий раз он возьмёт тебя, друг мой, только потому, что вы оба этого хотите, и потому что он принял меня. Только тогда мы по‑настоящему станем единым целым. А пока нам придётся довольствоваться той хрупкой связью, которая у нас есть. Гермиона уставилась на свой безымянный палец и вдруг вспомнила, как часто он зудел или горел, особенно после землетрясения на кухне. — Кухня тряслась, но остальная часть дома осталась нетронутой, — выдохнула она. — Конечно, — ухмыльнулся он. — Это была ваша связь. Я вернул человеку его воспоминания, и теперь он знает всё. — Ты уходишь? — в ужасе спросила она, наконец встретившись с ним взглядом, пока он всё ещё держал её за запястья. — Пока нет. Когда человек примет меня, я уйду, но не полностью. Как я уже говорил, чем счастливее становится он или я, тем сильнее становится другой. Я никогда не был так доволен, как сейчас, когда я с тобой, а человек становится сильнее. — Он знает, о чём мы говорим? — Да, и он вполне доволен тем, что я разговариваю с тобой вместо него. Он слишком занят тем, что жалеет себя. — Я сейчас злюсь на вас обоих. Не знаю, стоит ли, но я злюсь. — Это понятно, — прохрипел он, притянул её к себе и обнял. Он уткнулся ей в шею и прижал к себе. — Нет, — сказала она, извиваясь от его прикосновений, — я к этому не готова. — Позволь мне обнять тебя, пока ты спишь, милая. Это всё, чего я хочу сегодня, — просто позволь мне быть рядом с тобой. — Я тебя не простила, — сказала она, но улыбка на её лице противоречила искренности её слов.