Часть 4

Это была плохая неделя. Оля Будилова будто с цепи сорвалась. То ли ей скучно было, то ли весна так действовала, то ли она просто почуяла, что Аня стала огрызаться смелее, — но в этот понедельник она превзошла саму себя. Сначала — комментарий про «эмо-чучело» на первой перемене. Потом — плевок в спину на второй. Потом — вырванная из рук тетрадь и демонстративно выкинутая в урну. На глазах у полкласса. Аня молчала. Достала тетрадь из урны. Села обратно. На четвёртой перемене Оля с Дашей подошли к ней в столовой, и Оля, улыбаясь своей фирменной улыбкой, вылила на Анину голову остатки компота из стакана. Медленно. С удовольствием. Липкая жидкость потекла по волосам, по лицу, за шиворот. Кто-то заржал. Кто-то отвернулся. Аня встала и вышла. Она не плакала. Она не кричала. Она не дала им удовольствия видеть её реакцию. Но внутри неё закипала такая ярость, какой она не чувствовала уже давно. Это была не та тупая, фоновая злость, что накрывала её раз в пару недель и требовала выхода через секс. Это было что-то другое. Горячее. Опасное. Оля хотела её сломать, но сломала не в ту сторону. Оля хотела, чтобы Аня чувствовала себя жертвой. Вместо этого она чувствовала себя вулканом. Вадим видел. Он стоял у окна в конце коридора, когда Аня вышла из столовой с мокрыми волосами и липким пятном на кофте. Он видел, как она прошла мимо, не глядя по сторонам. Видел её лицо — белое, с застывшим выражением ярости. Видел, как она сжала кулаки. И что-то внутри у него сжалось тоже. Он мог бы подойти. Спросить. Может, даже заступиться — он уже делал это раньше. Но сейчас было не время. Сейчас она была похожа на бомбу. И он знал, что бомбу нельзя обезвредить — ей нужно дать взорваться. После уроков он ждал. Сам не знал, зачем. Просто стоял у выхода, курил и смотрел на двери школы. Она вышла через пятнадцать минут после звонка — уже без пятен, видимо, умылась и привела себя в порядок. Подошла к нему. Без предисловий. Без злости. Просто взяла за рукав и сказала: — Пошли. — Куда? — В кабинет. Он не спросил, в какой. Он знал. Кабинет 307. Тот самый. Они поднялись на третий этаж. Школа уже опустела. Она толкнула дверь — та была всё ещё открыта, за год ничего не изменилось, — и вошла. Он зашёл следом, задвинул засов. Обернулся. Она уже снимала кофту. Сама. Без его рук, без его инициативы, без его обычного «давай». Она стянула кофту через голову, бросила на пол. Потом джинсы. Потом бюстгальтер. Он смотрел и не двигался. — Ты чего? — спросил он. — Заткнись, — сказала она. — Сегодня — я. Она подошла к нему, расстегнула его ремень сама. Её пальцы не дрожали. Она делала всё уверенно, почти агрессивно. Стащила с него джинсы, толкнула на старый учительский стул — тот самый, что чудом уцелел в этом кабинете. Он сел. Она забралась сверху. — Оля меня достала, — сказала она, глядя ему в глаза. — Сильно. — Я видел. — Я хочу забыть. Помоги. — Помогу. Она начала двигаться. Медленно сначала. Раскачиваясь. Привыкая к ритму. Её ладони упирались в его плечи. Его руки лежали на её бёдрах — он не управлял, он просто держал. Сегодня главной была она. — Быстрее, — сказала она самой себе. И ускорилась. Она трахала его так, будто хотела выбить из себя всю злость. Каждое движение — это был удар по Оле. Каждый стон — выдох ярости. Она больше не думала о том, как это выглядит. Ей было плевать. Она просто брала то, что ей было нужно. И он давал. Стул скрипел. Старые парты дрожали. Она скакала на нём, запрокинув голову, — мокрая от пота, с разметавшимися волосами, со сжатыми зубами. Он смотрел на неё снизу вверх — и впервые за всё время их странной связи почувствовал что-то кроме желания. Уважение. Она была сильной. Гораздо сильнее, чем он думал. — Давай, — сказал он. — Кончай. Я держу. Она кончила — с громким, почти яростным криком. Не его имя. Просто крик. Выплеск всего, что накопилось. Он кончил через пару секунд, и она обмякла на нём, тяжело дыша. Они сидели так несколько минут. Он всё ещё был в ней. Она всё ещё прижималась к его груди. Потом она медленно слезла, и он вышел из неё. Тишина. Она села на край стола, голая, мокрая, и выдохнула. Он сидел на стуле. Молчание затянулось. И вдруг — чирк зажигалки. Она повернула голову. Он закурил. Прямо здесь. Прямо в кабинете. Это было так нагло, так по-идиотски, что она чуть не рассмеялась. — Дай, — сказала она. — Что? — Сигарету. Он удивлённо поднял бровь, но промолчал. Протянул пачку. Она вытащила одну, он дал прикурить. Она затянулась, выпустила дым в потолок. В кабинете запахло табаком — к запаху пыли и мела добавился горьковатый аромат. Они сидели и курили. Голые. В пустом кабинете. На старом стуле и старом столе. Дым поднимался к потолку и растворялся в темноте. Никто не говорил. Им не нужно было. — Оля — сука, — сказала она наконец. — Это не новость. — Она меня довела сегодня. — Я видел. Она затянулась ещё раз и выдохнула дым в сторону. — Я могла бы её ударить. Серьёзно. Но не стала. Потому что это ничего не решит. — Ты правильно сделала. — Я знаю. Но всё равно бесит. Он кивнул. Они докурили в тишине. Аня затушила бычок о подошву кеда — плевать, школа всё равно старая, — и начала одеваться. Он тоже. Молча. Но теперь это молчание было другим. Раньше после секса они расходились сразу. Сейчас — задержались. Сначала на минуту. Потом на сигарету. Потом на разговор. Это был первый раз, когда они не просто трахнулись и разбежались. Это был первый раз, когда они остались. И оба это заметили. И обоим было... нормально. — Ладно, — сказала она, застёгивая кофту. — Я пошла. — Давай. Увидимся в школе. — Увидимся. И... — она замялась у двери. — Спасибо. — За что? — За то, что дал мне... ну, это. Выпустить пар. — Ты сама справилась. Я просто был... — он не подобрал слово. — Стулом? Он усмехнулся. Она — тоже. Почти. — Ага. Стулом. Она отодвинула засов и вышла. Он остался в кабинете, глядя на два окурка на полу. Потом поднял их, выкинул в урну и вышел следом. Что-то менялось. Пока незаметно. Но и он, и она это чувствовали.