Часть 5

Это началось незаметно. Вадим вообще не понял, в какой момент всё пошло не по плану. Может, когда она сказала «спасибо» после того раза в кабинете — просто бросила через плечо, даже не глядя. Может, когда они курили вместе, и это было... нормально. Слишком нормально. Может, когда она сидела на нём сверху и трахала с такой яростью, что у него дыхание перехватило — не от усилия, а от чего-то другого. Он не хотел этих мыслей. Он гнал их, как назойливых мух. Он говорил себе: это просто секс. Просто договорённость. Просто способ сбросить пар. Ничего личного. У них сделка, блядь. Он сам её предложил. Он сам сказал: «Без чувств. Без обязательств». Он верил в это. Пытался верить. Но мысли возвращались. Каждый грёбаный раз. В школе он ловил себя на том, что ищет её глазами. Не чтобы задеть, не чтобы оскорбить — просто чтобы увидеть. Она проходила мимо — хромая, с прямой спиной, с этой дурацкой чёлкой, — и он провожал её взглядом. Кирюха что-то рассказывал про вчерашнюю драку, а Вадим не слышал. Он видел только её. Он замечал, как Оля снова к ней цепляется — сегодня это был пенал, сброшенный с парты, — и что-то внутри сжималось в кулак. Он хотел вмешаться. Хотел подойти и сказать: «Будилова, завали хлебало». Но он не делал этого. Это нарушило бы правила. Их правила. Их игру. Он не должен был за неё заступаться. Он не должен был хотеть за неё заступаться. — Ты чего такой хмурый? — спросила мать вечером. — Опять в школе проблемы? — Нет. Просто устал. Она не поверила, но не стала допытываться. Матери всегда всё чувствуют, просто не всегда говорят. Вадим закрылся в своей комнате, лёг на кровать и уставился в потолок. Она там. В его голове. Сидит и не уходит. Он вспомнил, как она курила в том кабинете. Как стряхивала пепел на пол. Как сказала: «Оля — сука». И он тогда кивнул, хотя хотел сказать: «Я бы её размазал за то, что она с тобой делает». Но не сказал. Потому что это было бы... что? Признанием? В чём? В том, что она ему небезразлична? — Это не чувства, — сказал он вслух в темноту. — Это просто привычка. Тело привыкло. Химия. Ничего больше. Он знал, что врёт. Но признавать правду пока не собирался. Даже самому себе. --- Два дня спустя Аня подошла к нему после уроков. Уставшая. Злая. С красными пятнами на шее — видимо, Оля опять постаралась. Она не стала ходить вокруг да около. — Исаев. Подвал. Через десять минут. — Накипело? — Пиздец как. — Буду. Она кивнула и ушла, не оборачиваясь. Он смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри разливается странное тепло. Не желание — или не только желание. Что-то другое. Что-то, чему он отказывался давать имя. *«Это просто секс. Просто химия. Ничего больше».* Он повторил это про себя как мантру, спускаясь в подвал. --- В подвале он был грубее, чем когда-либо. Он не планировал этого. Просто когда она вошла — всё та же, в своей чёрной кофте, с этой дурацкой чёлкой, — он почувствовал, как внутри закипает злость. Не на неё. На себя. На то, что он не может её просто трахнуть и забыть, как раньше. На то, что она, блядь, застряла у него в голове, как заноза. На то, что он хочет её не только физически. И от этой злости он стал жёстче. Он не целовал её — он впивался в её губы. Он не раздевал — он сдирал одежду. Он трахал её, вдавливая в старый стол, и каждая фрикция была продиктована не желанием, а яростью. На себя. На неё. На всё. Она отвечала тем же. Царапалась. Кусалась. Тянула его за волосы так, что кожа горела. Она тоже была злая — на Олю, на школу, на весь этот дурацкий день, — и она вымещала эту злость на нём. Это было то, ради чего они здесь встречались. Сброс напряжения. Ничего личного. — Сильнее, — прошипела она. Он ускорился. Стол скрипел так, что, казалось, развалится. Он держал её за бёдра — сильно, до синяков, — и не сбавлял темпа. Она кончила с громким стоном и тут же отключилась — обмякла под ним. Он кончил через минуту с глухим рыком. И даже в момент оргазма он чувствовал злость. Не на неё. На себя. Тишина. Только их дыхание. Она поправила джинсы и, не глядя на него ушла. Он остался один. Посмотрел на дверь, за которой она скрылась. Посмотрел на свои руки — они всё ещё дрожали. Посмотрел на стол, на котором они только что... — Блядь! — он со всей силы ударил кулаком по стене. Костяшки заныли. Стало чуть легче. Но совсем чуть-чуть. Он злился. На неё — за то, что она ничего не замечает. На себя — за то, что он что-то чувствует. На Олю — за то, что доводит её и делает его бессильным. Он был зол, как цепной пёс, которого посадили на цепь и дразнят. На следующий день он снова сорвался. В коридоре. Она прошла мимо, задела его плечом — случайно или нет, — и он рявкнул так, что зазвенели стёкла: — Смотри куда прёшь, Носова! Она обернулась, посмотрела на него — без страха, без обиды, скорее с усталым недоумением, — и ответила спокойно: — Сам смотри, Исаев. И пошла дальше. Он остался стоять. Кирюха что-то сказал, но он не услышал. Он смотрел ей вслед и думал: «Что ты со мной делаешь?» Ответа не было. Вечером он сидел на кухне, и мать снова спросила: «Вадик, ты какой-то дёрганый последние дни. Точно всё нормально?» Он хотел сказать «да», но вместо этого сказал: «Я не знаю, мам. Просто... не знаю». Она не стала допытываться. Просто положила руку ему на плечо и постояла так минуту. Этого было достаточно. Он пошёл в свою комнату, сел на кровать и закрыл лицо руками. Он больше не мог отрицать. Он что-то чувствовал к ней. И это что-то не имело никакого отношения к их сделке. --- Прошло полторы недели. Аня была на пределе. Оля в эти дни словно с цепи сорвалась — каждый день новая выходка. То жвачка в волосах. То кнопка на стуле. То грязное слово маркером на её парте. Вера пыталась помочь, но что она могла? Аня держалась из последних сил. Она даже Вадима перестала замечать — не до него было. Он видел. Всё видел. Видел, как она молча убирает жвачку из волос. Видел, как садится на край стула, потому что середина испачкана. Видел, как она сжимает челюсть и не плачет. Ни разу не плачет. И что-то в нём надломилось. Она подошла к нему после уроков. Молча. Просто встала рядом, и он понял без слов. Они спустились в подвал. Сначала всё было как обычно. Он толкнул её к столу. Она ответила — зло, яростно. Но потом, в середине, когда он уже был в ней и двигался в привычном ритме, что-то изменилось. Он вдруг замедлился. Его рука, которая до этого сжимала её бедро, скользнула выше — по рёбрам, по плечу, по шее. Он коснулся её лица. Провёл большим пальцем по скуле. Осторожно. Почти вопросительно. Она замерла. Он тоже. В подвале было темно — лампочка снова перегорела, — и они почти не видели друг друга. Только силуэты. Только дыхание. Она не оттолкнула его руку. Он не убрал её. — Ты чего? — спросила она шёпотом. — Не знаю, — ответил он честно. — Просто... не знаю. Он снова задвигался — но теперь иначе. Медленнее. Глубже. Без злости. Без ярости. Она отвечала так же — мягче, чем обычно. Её рука, которая до этого царапала его спину, легла на его затылок и гладила. Её бёдра двигались в такт не агрессивно, а плавно. Они трахались, но впервые это было похоже не на драку, а на что-то другое. Что-то, чему у обоих не было названия. После они лежали на холодном полу. Дышали. Молчали. Он смотрел в потолок и думал: «Всё. Теперь точно всё. Ты влип, Исаев». Она лежала рядом и думала: «Что это было? Почему он так... нежно?» Но не спрашивала. Не хотела знать ответ. Пока не хотела. — Это было странно, — сказала она наконец. — Странно, — согласился он. — Но не плохо. Она встала, начала одеваться. Он тоже. Уже у двери она обернулась. — Ты сегодня какой-то другой. — Какой? — Не знаю. Мягкий. Что случилось? — Ничего, — соврал он. — Просто день такой. Она кивнула и вышла. Он остался в темноте. *«Ничего, — повторил он про себя. — Просто я, кажется, люблю тебя. Но это ничего. Пока ничего».* --- Они начали разговаривать не сразу. Сначала просто задерживались после секса. Она поправляла одежду медленнее, чем нужно. Он не уходил сразу — стоял, курил, смотрел в стену. Потом — пара фраз: «Как дела?» — «Норм, а у тебя?» — «Тоже». Однажды она спросила: «Почему ты ушёл от скинов?» И он ответил. Не коротко, не зло — подробно. Про Географа. Про драку. Про то, как его избили свои же. Про то, что он никогда не верил во всю эту херню про «Россия для русских». Просто был зол на весь мир и искал, куда эту злость деть. Она слушала и не перебивала. Потом он спросил: «Почему ты стала эмо?» И она ответила. Про отца. Про мать, которая пропадает на работе. Про одиночество. Про то, что эмо-культура была единственным местом, где она чувствовала себя не совсем чужой. Он слушал и не перебивал. Они начали узнавать друг друга. По-настоящему. Не как враги, не как партнёры по сделке. Как люди, которые увидели друг в друге что-то большее. Один раз ночью Аня лежала в своей кровати и смотрела в потолок. Розовый абажур с чёрными звёздами давно погас. Она думала об Оле — та снова что-то устроила на последней перемене. Но потом мысли перескочили. Она вдруг поймала себя на том, что думает не об Оле. Она думает о нём. О том, как он провёл пальцем по её скуле. О том, как сказал «просто день такой», хотя оба знали, что дело не в дне. О том, как он слушал её — молча, не перебивая, и это молчание лечило лучше любых слов. «Что со мной происходит?» — подумала она. Она не хотела этого. Не планировала. У них была сделка. Враги с привилегиями. Без чувств. Без обязательств. Но лежать и думать о нём перед сном — это разве по плану? Это разве по сделке? Она перевернулась на бок и закрыла глаза. Ответа не было. Но впервые за долгое время она засыпала, думая не о боли. А о том, как он сказал: «Не знаю. Просто день такой». И о том, что она хотела бы услышать его голос снова. Не в школе. Не в подвале. Просто так.