Глава 5. Вкусить чужую ненависть

      Ещё по дороге замечаю, что едем мы не в Истсайд, где Озви жила вместе с матерью, а в противоположную сторону. Вероятно, сменила место жительства, не желая, чтобы её нашли. Врагов у неё предостаточно. А может, ей больно находиться в квартире, где раньше жила любимая мать, столь трагично погибшая. Бэрдипот молчит, пялясь в окно и одной рукой подперев подбородок. Другой периодически поглаживает ближайшее металлическое кольцо на ноге. Заворожённо наблюдаю за однообразными движениями и периодически ловлю на себе взгляд Чейза в зеркале заднего вида. Хорошо выполняет свою работу. Одними глазами обещает вырезать мне внутренности, если дотронусь до Бэрдипот без её разрешения. А возможно, даже имея его. Кстати, как он её назвал?..       И всё же предупреждение водителя отрезвляет от неуместных мыслей. О том, что мы с Озви в одной машине. Настолько близко, что чувствую сладкий ванильный запах с примесью никотина. Вероятно, на этом закончена моя праведная вера в то, что преступник и полицейский не должны взаимодействовать. Хотя кого я пытаюсь обмануть?.. Эта вера сломалась ещё в миг, когда я понял, кем для меня является Бэрдипот.       Спустя некоторое время машина останавливается около небольшого пятиэтажного дома. Какая-то серая новостройка, которых я раньше не видел в Ортэме. Молча наблюдаю за тем, как Виктор помогает Озви выбраться из автомобиля, аккуратно придерживая её. Когда Бэрдипот твёрдо опирается о трость, Чейз отстраняется.       — Держи. — Бэрдипот достаёт из внутреннего кармана пальто фото и протягивает Виктору. Тот кидает мимолётный взгляд и прячет его. — Переломай ему что-нибудь. Его статьи в газетах меня уже достали.       — Как скажешь.       Озви отворачивается и направляется к дому. Следую за ней под саркастичное хмыканье Чейза, чувствуя себя щенком на поводке. Щенки всегда рады, когда хозяин даёт вкусняшку, как бы сильно при этом ни тянул за поводок. Даже если тот с острыми шипами.       Пока мы поднимаемся на лифте, будто незнакомые соседи, думаю, что ещё недавно меня взяли на месте преступления, собирались засадить, но я попросил Бэрдипот обеспечить мне алиби, и, судя по всему, она сделала это. А теперь совершенно спокойно позволяла мне — тому, кто пытался её когда-то уничтожить, из-за кого она попала в Ленстен — подниматься в её убежище. Ей стоило прятаться, а не приводить врага прямо в собственное логово… Или это место, где Бэрдипот убивает своих врагов? И поэтому Виктор оставался так спокоен. Может, сейчас она втолкнёт меня в квартиру и вставит нож в горло? Не самая плохая альтернатива, учитывая обстоятельства. Возможно, я не буду сопротивляться. Разве что только для вида…       Однако, когда захожу внутрь, никто не накидывается на меня, не приставляет нож к горлу или пистолет к виску. Озви скидывает пальто лёгким движением, вешает его на плечики, остаётся в одном костюме и хромает куда-то, оставив трость у стены.       — Иди сюда, Джим, — доносится её голос. Подчиняюсь. Вижу весьма маленькую квартирку-студию, где соединяются и кухня, и спальня. — Садись. — Бэрдипот указывает на небольшой бежевый диван.       Сажусь. Продолжаю наблюдать. Озви что-то достаёт из кухонных ящиков, раскладывает перед собой, задумчиво хмурится. Перекладывает снова и снова, а потом, наконец, открывает. Вываливает блистеры с таблетками разных цветов и ещё кучу каких-то медицинских принадлежностей. Ампул, шприцов и бинтов.       — У тебя дома свой наркосклад?       — Очень смешно, Джи-им, — саркастично тянет Озви, продолжая перебирать содержимое.       — Собираешься убить меня? — Предположение прорывается помимо воли, на что Бэрдипот отвлекается от своего занятия.       — Иногда мне кажется, что это бы сильно облегчило мне жизнь.       Вскрывает блистер и высыпает таблетки в ёмкость. Продолжает сбрасывать таблетки в неё, беспощадно кроша.       — Снимай пиджак, — говорит Озви, а после вскрывает ампулу и выливает её содержимое к порошку, в который раскрошила таблетки. Проделывает это ещё несколько раз.       — Зачем? — спрашиваю, но при этом уже стягиваю пиджак с плеч, оставаясь в рубашке. — Изнасиловать меня хочешь?       — У тебя действительно в голове только секс, Джим?       Бэрдипот, прихрамывая, подходит ко мне и суёт стакан с водой, в котором со змеиным шипением подозрительно растворяются белые таблетки.       — Пей.       — Что это?       — Просто делай, что я говорю.       Что делать, когда босс мафии на твоих глазах разводит в ампулярных растворах подозрительного вида таблетки и говорит выпить их? Послать к чёрту. Разбить стакан о стену, а потом свалить. Поэтому послушно выпиваю неизвестную жидкость и морщусь от того, насколько она оказывается приторно сладкой.       — Хороший мальчик.       За поганую ухмылку её хочется придушить. Однако продолжаю молча наблюдать за тем, как она берёт мою правую руку, осторожно расстёгивает пуговицу на манжете и закатывает рукав до локтя. Берёт жгут, обвязывает моё плечо, и тут до меня доходит, что она собирается делать.       — Не дёргайся, — предупреждающе говорит Озви, держа в пальцах шприц и приставляя иглу к моему предплечью.       Задерживаю дыхание, когда Бэрдипот выученным движением протыкает кожу, разрывая стенку вены, и чувствую, как по телу разливается тепло от того, что она медленно мне вводит. Озви прижимает к месту укола салфетку и обматывает бинтом, затягивая узел. Потом собирает всё, что осталось от этого порочного действа, и уносит на кухню.       — Может, хотя бы теперь скажешь, что ты со мной сделала?       Гадко от того, насколько покорно я себя веду, позволяя делать со мной что угодно. Словно я ручной зверёк. Которому можно даже скормить яд, а он радостно слижет его прямо с тарелки.       — Это препарат, — отвечает Озви и вновь возвращается ко мне. Она тяжело прихрамывает, усаживается на диван и вытягивает сломанную и собранную заново ногу. Разворачивается ко мне всем корпусом и кладёт ладонь на моё бедро. Между нами нет даже метра. У меня бы должно сбиться дыхание, забиться сердце. Но отчего-то я чувствую странное спокойствие. Отсутствие каких-либо негативных мыслей и потребностей. Вообще ничего. Даже какое-то… блаженство, что ли. То самое, о котором я так давно мечтал, ещё с момента, как Озви посадили. — Который нейтрализует действие того, чем ты травил себя за прошедшее время.       Удивлённо смотрю на Бэрдипот, пока она совершенно спокойно поглаживает меня тонкими, обтянутыми перчатками пальцами.       — Подожди, то есть… — ощущаю себя немного заторможено, но пытаюсь соображать. Как всегда, чувствую, что Бэрдипот намного умнее меня, не могу рационально думать, находясь рядом. — Нельзя вот так просто взять и вывести из организма всё…       — Нейтрализовать, — поправляет Озви снисходительно и сжимает пальцы. — Если знать, как правильно должны взаимодействовать между собой вещества.       — Но ты даже не знаешь, что я принимал.       — Знаю, Джим, — шепчет Бэрдипот. — Неужели ты сомневаешься?       — Если бы подобный метод был в ходу, наркоманы бы…       — Он не в ходу, — перебивает Озви. — Насколько тебе известно, больше полугода назад в рынок вышел новый наркотик. Он распространился только по Ортэму, но стал чертовски популярен всего за пару месяцев.       — Тот, что вдыхается парогенераторами? — уточняю хмуро. Да, мы устали подбирать с улиц людей с этими адскими штуками в руках. Самым жутким мне казалась стремительно растущая от этого препарата летальность. Ещё немного, и её уже можно было бы счесть за эпидемию. — Неужели, ты и с этой дрянью связана?       Озви усмехается, хоть в её облике различается тщеславие, будто я сказал ей комплимент.       — С создателем этой штуки я познакомилась в Ленстене. Славный малый.       — Кто он?       — Едва ли это сейчас имеет значение. Он всё равно в коме или, как это называли психиатры… В состоянии онейроида. Не важно, — скептично комментирует она мой вопросительный взгляд. Конечно, я не настолько умный, чтобы знать такие сложные слова. — Но суть в том, что сам наркотик чертовски вреден для организма. И ты, между прочим, должен это знать, если вёл это дело. А передозировка и вовсе приводит к печальным и необратимым последствиям.       — Интересная история, но я не понимаю, причём тут я. Я не вдыхаю этот яд.       — При том, что ушлые люди сообразили, что распространять его можно гораздо дешевле, если изменить форму употребления. С жидкости, преобразующейся в пар, в другие формы. Более доступные бедному населению. И которые иногда можно кому-то толкнуть под видом другого наркотика, чтобы вызвать зависимость к этому заменителю.       — Подожди… — в непонимании мотаю головой. — С чего ты решила, что нечто лёгкое, чем я решил себя травить — это именно тот… та штука. Или заменитель.       — Я провела в Ленстене достаточно времени, чтобы познакомиться с теми, кого эта штука свела с ума, но не довела до помрачения сознания, как её создателя, — с привычным снисхождением делится своими наблюдениями Озви. — В четырёх стенах безумно скучно, так что единственным развлечением становится наблюдение. А они очень отличаются от других людей. Да и к тому же сами не прочь поговорить о чудесных эффектах того яда, что решили принимать.       — Не помню каких-то чудо-эффектов, — бормочу, пытаясь припомнить, что и у кого вообще покупал. Хотел забыться…       — Потому что аналоги и заменители не в состоянии досконально повторить формулу оригинала и в итоге происходит непонятно что. Но плюс в том, что меньше риск сварить себе мозги и повредить органы. Тебе повезло, что ты не решил пристраститься к оригиналу.       — Стоило больше внимания уделять этой проблеме на работе, — бормочу тихо и неясно. — Допустим, Озви… Откуда взялись твои знания о нейтрализации этого яда? Неужели коматозный пациент проболтался? — даже не пытаюсь вспомнить то другое слово, что она упомянула.       Её скептичным взглядом можно пырнуть острее ножа.       — Очень смешно, Джим.       — А что, не сама же ты явно это придумала.       — Конечно, нет. Я — адвокат, а не химик и при всём желании и стремлении бы не смогла в одиночку сделать нечто подобное. Мне кажется, ни один здравомыслящий, даже самый гениальный человек бы этого не смог. Тот, кто создал этот оригинальный… препарат Ви, точно был безумцем, чтобы не только придумать подобное, но и воплотить в жизнь. И тот, кто бы повторил его точь в точь, был бы точно таким же. Мне помогли. У меня есть знакомые, которые разбираются в химии. В особенности такой узконаправленной.       — Ви?       — Так он назвал его, прежде чем выпустить на рынок. — Озви пожимает плечами. — Знал бы ты, сколько людей уже попытались его повторить, а так же приготовить аналоги и нейтрализаторы. Мне повезло, что довелось встретиться с ними. Иначе я бы не смогла тебе помочь, и твоя судьба приняла бы не самый приятный исход.       — Я не верю…       — Мне не нужно, чтобы ты верил, Джим. Мне нужно, чтобы ты пришёл в себя. Посмотри на меня и послушай. — Озви серьёзна, как никогда. На миг становится страшно. Но в целом я чувствую спокойствие и безразличие. — Тебя только что взяли на месте преступления, и до тебя даже не дошло, что нужно было вовремя свалить оттуда. Тебя хотел посадить собственный начальник, и он бы сделал это в отсутствие улик и доказательств из-за личной неприязни, и в твоём состоянии ты не стал сопротивляться. — Заворожённо смотрю, как она жестикулирует одной рукой, часто моргая накрашенными глазами, а другой продолжает прикасаться ко мне. — Ты хоть понимаешь, что сделал, Джи-им? — щёлкает пальцами перед моим лицом. — Ты сказал начальнику полиции, что сотрудничал с боссом мафии. Представляешь, скольких трудов мне стоило и вытащить тебя, и не признать при этом открыто, что происходит между нами?       — Ты и в самом деле это сделала, — шепчу, глядя плывущим взглядом. Похоже, эта хрень, которую она мне вколола, начала действовать. Интересно, Озви избавится от меня, если я отключусь? — Ты не стала ничего отрицать… не бросила меня в клетку.       Она раздражённо цокает и придвигается ближе.       — Что мне ещё оставалось… — берёт моё запястье, кладёт пальцы на пульс. Высчитывает, слушает. — Тебе плохо? — кладёт ладонь мне на лоб.       — Паршиво, — тяжело выдыхаю, с восторгом глядя в её глаза. В них беспокойство. Ей, правда, не всё равно на моё состояние. — С того дня, как я тебя встретил, это не проходит. Что бы я ни принимал. И что бы ты мне ни колола.       — Заткнись, Джим. — Озви вздыхает и пытается встать с дивана. Видимо, чтобы достать из своей волшебной коробки что-то ещё.       Останавливаю её, крепко хватая за запястье. Разворачиваюсь, придвигаюсь ближе. Не понимаю, что в её взоре. Испуг? Усталость? Может, отчаяние и ненависть? Что она ко мне чувствует? Если бы я только знал.       — Не уходи, не бросай меня. — Обхватываю её за талию и притягиваю к себе почти вплотную. — Пожалуйста…       — Ты не в себе, Джим. — Озви мягко кладёт ладонь мне на голову и поглаживает по волосам.       — Может и так, но ты нужна мне.       Она так близко. Чувствую приторно сладкий запах — её лак для волос, который не даёт чёлке упасть на лицо. Глубоко вдыхаю, и, как бы ни был этот запах ядовит, он принадлежит ей. От него кружится голова. Озви даёт поцеловать себя. Даже чувствую, как её пальцы сжимаются в моих волосах. Слышу, как бьётся её сердце. Чувствую приятную влажность рта. То, как Озви мелко подрагивает в моих объятиях. Но, как и прежде, не отстраняется, не отталкивает. Отвечает. От осознания, что я по-прежнему могу делать это, сбивается дыхание, но не отрываюсь от неё, потому что боюсь, что, если отпущу сейчас, другой подобной возможности не будет.       Держу Озви в руках, чувствую её холодную кожу сквозь одежду и напрочь забываю о ненависти, скопившейся в душе. Плевать, что Бэрдипот ломает мою жизнь. Хочу лишь снова чувствовать её пальцы, слышать мольбы и сладкое звучание моего имени. Хочу только одного — её. Мою одержимость.       Стоит прижать её ближе и запустить руки под пиджак, ощутить мягкий хлопок рубашки, как Озви отстраняется и упирается ладонями мне в грудь.       — Не надо, — произносит тихо. — Не делай этого снова.       — Ты не хочешь? — выдыхаю с трудом. Честно борюсь с желанием перегнуть её через ручку дивана, не обращая внимания на её мнение.       — Ты не в себе. Как только вся дрянь нейтрализуется и ты придёшь в себя, вспомнишь об этом и вновь возненавидишь меня за то, что я не оттолкнула.       Я всегда ненавидел. Ты никогда не отталкивала.       — Я люблю тебя, — повторяю, уже не знаю, в который раз. — Всегда любил, с первой же встречи. Как только увидел. Не мог забыть. — Снимаю с неё пиджак, не встречая сопротивления. — Не могу избавиться от тебя в своих мыслях, сколько ни пытаюсь. — Она запрокидывает голову, позволяя поцеловать её шею. Смачно, влажно, чтобы остался яркий след. На видном месте, чтобы не получилось скрыть воротником. И ещё больше. Тёмная россыпь по всей бледной коже с просвечивающими венами.       Озви тяжело дышит, иногда срываясь на откровенные стоны, пока продолжаю расстёгивать её рубашку дрожащими то ли от волнения, то ли от химии пальцами. Я не прикасался к ней грёбаных полгода. Думал о ней всё это время. И так сильно хотел. Невозможно смотреть на неё и не желать взять. Нельзя остановиться, когда она лежит передо мной в одном бюстгальтере и распахнутой рубашке. С уже потемневшими от моих поцелуев шеей и ключицами.       Ещё дальше, ниже. Хочется оставить как можно больше, почувствовать вкус мягкой бледной кожи. Озви стала совсем худая после Ленстена. Некогда округлый живот впал. Хочется, как раньше. Но это мелочи. Важна лишь она сама. Как выгибает спину, когда целую её живот, спускаясь языком ниже, ухватываясь за шлёвки на брюках, подтягивая к себе ближе. Можно крутить Озви как угодно, она будет подчиняться и подстраиваться. То, за что я всегда так любил её. За то, насколько она несносна и неуловима в жизни, но настолько же податлива в постели.       Расстёгиваю её ремень и медленно вытаскиваю из брюк. Вижу, как испуганно она смотрит на него. Вспоминаю, что в Ленстене заключённых привязывают ремнями к кроватям. Откидываю его подальше. Как только расстёгиваю штаны, натыкаюсь на определённое неудобство. Ту самую металлическую штуку, которая обхватывает её поверх штанов от правого бедра. Поднимаю взгляд на Озви, видя, как сильно она краснеет и отворачивает лицо. Замечаю, как блестят её глаза.       — Джим, — начинает Озви, но не даю ей продолжить, вновь целуя. Знаю, что она скажет. Слышал много раз. Не позволю портить момент больными и неправильными мыслями.       — Ты восхитительная, Озви, — шепчу ей на ухо, отчего она выдыхает.       Она выглядит настолько болезненно, что я чувствую рёбра под пальцами, когда снова оглаживаю её бока. Вновь опускаюсь к штанам. Озви мелко дрожит, как будто под препаратами она, а не я. Зато я ощущаю эйфорическую лёгкость. И тяжёлое возбуждение. Приходится немного отстраниться, чтобы оглядеть заумную конструкцию. Никогда подобного не видел. Кто, интересно, мог такое придумать? Чувствую, как ощутимо Озви вздрагивает, стоит мне опустить ладонь на холодный металл. Хмурюсь, оглядывая его. А потом до меня доходит, как оно работает. И всё уже не кажется настолько сложным.       — Ты знаешь, что ты одна такая? — откручиваю шайбу, вытаскиваю металлический штифт, осторожно откладывая его на пол, и первое кольцо раскрывается очень легко.       — Ужасная?       — Особенная, — выдыхаю, по такому же принципу раскрывая второе кольцо над коленом. — Настолько особенная, что я не могу воспринимать никого другого. Мне нужна только ты, понимаешь?       — Чтобы на моём фоне выглядеть лучше?       Ты можешь быть такой, даже в столь интимный момент? Укоризненно смотрю на неё, вытаскивая очередной штифт. Всё-то ты понимаешь, Бэрдипот.       — Чтобы любить тебя.       Та штука, что она мне вколола, вынуждает быть до страшного честным. Выплёскивать всё, что скопилось в голове за долгое время. Щёлкаю третьим кольцом под коленом и откладываю металлический пазл на пол. У Бэрдипот на брюках остаются заломы.       — Ты по-прежнему путаешь секс и любовь, Джим.       Позволяет вновь притянуть её к себе, чтобы поцеловать. Мягко. Успокаивающе. Она, как всегда, слишком много думает. Её личное проклятие. Очень осторожно снимаю с неё штаны. Помню про перелом и не хочу причинять боль.       — Ты думаешь, мне от тебя нужен лишь секс? — спрашиваю, оставляя её полностью обнажённой. Наконец, Озви не смущается. А зачем? Я видел её такой сотни раз.       — А что ещё тебе нужно? — Озви смотрит широко раскрытыми глазами на то, как я сползаю с дивана, вставая перед ней на колени, раздвигая её начавшие дрожать бёдра в стороны. Она не привыкла чувствовать себя столь беззащитной.       — Мне нужна ты.       Её сладкие, удивлённые, полные удовольствия стоны — просто истинное наслаждение для моего затуманенного химией разума. Её попытки извернуться так, чтобы подставиться под мои губы и язык, словно способ показать — она сама отдаётся мне, а не позволяет брать её. Озви раздвигает ноги шире, тяжело дышит, выстанывает моё имя. Просит, умоляет. Это всё, что мне нужно. Чтобы моя маленькая и прекрасная стерва сама хотела меня. Чтобы я знал, что не просто мучаю её, а она получает от этого удовольствие. Всегда получала, даже если плакала после. Всегда хотела, даже если смотрела с укором. Я знаю это, потому что знаю её. Выучил это тело, запомнил, как оно реагирует на меня. Знаю, что, если протолкнуть язык глубже, схватит меня за волосы и прижмёт сильнее.       Чувствую мелкую дрожь её бёдер под пальцами, и понимаю, что Озви уже близка. Поэтому отстраняюсь и поднимаюсь с колен, нависая над ней и упираясь руками в спинку. И вижу тот самый укоризненный взгляд. Настолько знакомый, что даже приятный.       — Скажи, что хочешь меня.       Это не приказ, даже не просьба. Это мольба. На которую Озви отвечает молчаливым и пристальным взором. Хоть она и лежит передо мной обнажённая, раскрытая и влажная, а я до сих пор полностью одет, уязвимым себя ощущаю именно я. Зависимым. И далеко не от химии.       — Но ведь хочешь, — проникаю в неё двумя пальцами и сгибаю их, надавливая. Озви стонет, прикрывая глаза, и выгибается в спине. — Или тебе просто нужно, чтобы тебя трахнули, и не важно, кто?       Поднимает обиженный, но уже затуманенный взгляд. Сама это начала. Но хоть раз почувствовать превосходство от того, что Озви так сладко стонет, извиваясь на моих пальцах, пытаясь подстроиться, получить желаемое, но так и не доступное. Всего лишь небольшая месть за то, что она не подпускала меня к себе так долго.       — Да, мне всё равно.       Не верю. Потому что Озви слишком часто шептала именно моё имя. Потому что только мне позволяла быть настолько близко и делать с ней что угодно. Потому что я не идиот, который совсем не понимает и не чувствует. Потому что знаю, она слишком сильно борется за свою столь шаткую независимую позицию, не желая признавать очевидного. Как когда-то не признавал я. Прежде чем встал перед ней на колени и произнёс своё первое «люблю».       Задумчиво смотрю на Озви и понимаю, если поставлю её на четвереньки, то вытрахаю из неё боль, так как весь упор пойдёт на больную ногу. А вот чтобы уложить её так, как мне удобно, места маловато. Поэтому расстёгиваю брюки и сажусь на диван. Очень осторожно обхватываю Озви за талию и ласково усаживаю на себя, прижимая её спиной к своей груди. Озви удивлённо вздыхает и откидывает голову мне на плечо. В таком положении ей не может быть больно. Входить в неё в такой позе особенно глубоко и приятно, хотя и неудобно. Нельзя взять грубый и быстрый темп, приходится уповать на ритмичность. Озви прижимается ко мне взмокшей спиной, тяжело дышит на моём плече. Стонет высоко и сладко. В этих звуках нет привычных боли и обиды. Только удовольствие и наслаждение.       Спускаюсь одной рукой ниже, чтобы доставить Озви больше удовольствия, и слышу, как протяжно она стонет, изгибаясь в спине. Шепчет моё имя. Так сладко, невыносимо. И второй рукой обхватываю шею, ощутимо сжимая. Она задыхается, восхитительно сжимаясь, от чего мне хочется сжать её горло до такой степени, чтобы переломить.       И Озви кончает с протяжным хрипом, не в состоянии что-то сказать. Выгибаясь в агонии оргазма и мгновенно расслабляясь, словно навсегда умирая. Её сердце загнанно бьётся под пальцами, когда обхватываю её грудь, и Озви судорожно хватает воздух ртом. Я знал. Ей нравится это. И грубость, и жестокость, и то, что это делаю именно я. Просто она не хочет этого признавать. Невозможно играть столь правдоподобно. Нельзя кончить на чьём-то члене, когда тебя душат до потери сознания, если ты сам не хочешь всего этого. Вспоминаю, что на мне нет резинки только после того, как кончаю в неё, сжимая её талию до синяков.       — Озви. Скажи, что любишь меня… Ты ведь говорила тогда, Озви… Что мои чувства взаимны.       Озви глубоко вздыхает, подрагивая, в то время как я обнимаю её тонкую талию, не желая отпускать.       — В тот день ты говорил, что ненавидишь меня, Джи-им, — отвечает Озви шёпотом, к которому примешиваются мучительные хрипы. — И это было взаимно.