Глава 3. Суд Четверых

Зал Воинской Славы встретил их холодным величием. Вдоль стен, точно безмолвные стражи, застыли пустые доспехи героев прошлых эпох. В этом месте решались судьбы великих походов и объявлялись войны, но сегодня здесь на кону стояли жизни двух юношей. Ци Жун неторопливо, с легким хрустом, вскрыл очередной орех кончиком кинжала. Тонкое лезвие хищно блеснуло в свете масляных ламп. Генерал Ци, несмотря на всю свою закаленную годами невозмутимость, не смог сдержать гримасы раздражения. — Следует полагать, мой сын поднял руку на царскую особу? — властный голос Главнокомандующего Фэна эхом отразился от высоких сводов. Князь Сяоцзин закинул орех в рот, не сводя наглого взгляда с того, и прожевал. — Именно. — И молодой господин Ци желает расплаты? — Главнокомандующий Фэн, до этого неподвижно стоявший у роскошного черного стола, наконец сел. Он расправил складки своих тяжелых одежд и спокойно взглянул на юношу. — Я требую священного Суда Четверых. Пусть сами Небеса рассудят, кто прав, а кто виноват. По залу пронесся испуганный шепоток. Большинство присутствующих лишь недоуменно переглянулись, не понимая, о чем идет речь. Но один из старых генералов, сидевший поодаль, вдруг поперхнулся вином и закашлялся, судорожно вытирая губы рукой. — Молодой господин Ци... — прохрипел он, глядя на юношу округлившимися глазами. — Одумайтесь! Обряд Суда Четверых не проводили сотни лет! В нем нет победителей! Нельзя было сказать точно, как посмотрел Ци Жун на старого генерала — то ли снисходительно, то ли презрительно. Нарочито медленно дожевав орех, он парировал: — Это мое законное право. И если я так сказал, то так оно и будет. Он разжал пальцы, и пустая скорлупа с сухим стуком упала на карту империи, расстеленную на столе. Генерал Ци нахмурился, переводя взгляд с кинжала на старика. — Что еще за «Суд Четверых»? — в его голосе прозвучало неприкрытое подозрение. Старик тяжело выдохнул, и облачко пара от вина коснулось его седой бороды. Он покачал головой, словно воскрешая в памяти страшные картины: — Давние дела, генерал... До того, как образовалось государство Сяньлэ, люди Шилао верили в кровавую милость Небес. Они считали: если в бой вступят по четверо воинов с каждой стороны, боги, польщенные масштабом жертвы, не смогут остаться в стороне. И вмешаются, чтобы покарать виновного прямо на окровавленной арене. Князь Сяоцзин, докончив свою порцию, неспешно стряхнул крошки с расшитого шелка, потер руки и вскинул подбородок, глядя на отца. Генерал Ци не выдержал. Он подался вперед, так что его боевые доспехи угрожающе лязгнули. — Ты решил спрятаться за дикими обычаями четырехсотлетней давности? — вкрадчиво заговорил он, сверля сына взглядом. — Потому что боишься выйти один на один? — Нет, — бесстрастно отозвался тот. — Тогда почему?! — голос генерала стал тяжелым, как свинец. — Молодой господин Фэн должен ответить за свои деяния, — Сяоцзин выделил каждое слово. — Или мы позволим безнаказанно топтать честь королевской крови? Генерал Ци резко встал. Тяжелый стул с грохотом отлетел назад, ударившись о каменные плиты. Не произнося ни слова, он железной хваткой вцепился в расшитый воротник сына и рывком вздернул его на ноги. Кинжал со звоном выпал из рук юноши. Ореховая скорлупа градом посыпалась на стол. Наглый взгляд Ци Жуна сменился секундным замешательством, когда отец потащил его к выходу, не удостоив присутствующих даже прощальным кивком. Тяжелые двери Зала Воинской Славы захлопнулись с гулким ударом, оставив за собой звенящую тишину. *** Фэн Синь замер, не смея поднять глаз на отца. Нарушив покой в священных местах и подняв руку на имперскую кровь, он совершил страшный грех против Небесного Порядка. Голос отца доносился будто сквозь толщу воды. В ушах поднялся глухой, давящий шум, заглушивший даже треск фитиля. «Священный Суд Четверых». Юноша медленно опустил руки на колени, пряча побелевшие костяшки пальцев в широких рукавах. В Древнем Шилао этот ритуал требовал омовения арены кровью. Главнокомандующий Фэн тяжело положил ладонь на плечо сына, напоминая ему о долге. Ситуация была под его полным контролем. Под знаменами их клана на окровавленный песок выйдут лучшие мастера Поднебесной — мужи чести, воспитанные на заветах праведности. Они сумеют сдержать клинок и не прольют напрасной крови в угоду юношеской гордыне. Но тут же отец нахмурился, и его пальцы сжались на плече Фэн Синя чуть сильнее. Он не стал утаивать горькую истину: в сердце князя Сяоцзина пустила корни тьма. Тот, кто жаждет мести, не ведает благородства. И завтра на рассвете, когда Небеса будут вершить свой суд, от Ци Жуна можно ждать любого коварства. На ночной дворец опустился тяжелый, душный туман. Проскользнуть в закрытые для мужчин внутренние покои принцессы казалось безумием, но Фэн Синь знал каждую лазейку и каждый тайный жест дворцовой стражи. Сняв тяжелый доспех и оставшись в легком темном халате, он бесшумно миновал пост дремлющих евнухов у боковой галереи. Жуй-мамо, стоявшая на часах у резных дверей Павильона Мечей, лишь молча кивнула ему и отступила в тень, пропуская юношу внутрь и тихо прикрывая за ним створку. В прохладном зале пахло оружейным маслом, сандалом и сухим пергаментом. Се Лянь сидела на тахте, освещенная лишь одной догорающей свечой. Сняв дневной парадный убор, она распустила волосы, и её тяжелые темные пряди мягко струились по плечам. Принцесса машинально перебирала тонкие золотые пластинки, выстраивая из них хрупкую башенку — точь-в-точь как в безмятежном детстве. Услышав тихий скрип засова, она вскинула голову. — Фэн Синь? Он мягко улыбнулся ей в ответ, втайне надеясь, что не выглядит слишком нелепо. Впрочем, сейчас это не имело никакого значения. Се Лянь поманила его рукой и указала на край тахты рядом с собой. Фэн Синь подошел ближе и бесшумно опустился на шелковые подушки. Между ними оставалось всего пара ладоней расстояния. Юноша вдохнул тонкий аромат благовоний, исходивший от её кожи, и в голове предательски вспыхнула шальная мысль. Ему безумно хотелось отважиться на нечто более смелое... Например, коснуться её губ поцелуем. Завтра на рассвете он мог потерять саму жизнь, и терять ему было нечего. Кроме её расположения. — Никак не могу взять в толк, что задумал Ци Жун, — произнесла принцесса, хмурясь. — И не пытайся. Он — сумасбродный безумец, — хмуро отозвался Фэн Синь. Но стоило ему перевести взгляд на Се Лянь, как вся его злость на кузена испарилась. Фэн Синь поймал себя на том, что залюбовался её точёным профилем в лунном свете. Она была ослепительна. За такую не жаль было отдать жизнь — и не один раз. Губы Фэн Синя тронула мягкая, невольная улыбка. Зря она всё-таки стремится в монахини. Сейчас её не переубедить, но Фэн Синь верил: за этим желанием стоит лишь усталость от дворцовых интриг. Пройдёт время, она повзрослеет, и сердце само укажет ей путь, где найдётся место не только долгу перед Небом, но и любви. Се Лянь наконец обернулась к нему. Её взгляд был непривычно серьёзным. — Я так и не договорила тогда... в храме Цзюнь У. О том, что по-настоящему гложет моё сердце. О том, кем я мечтаю стать. Фэн Синь едва слышно спросил: — И кем же?.. На губах Се Лянь заиграла мягкая, отрешенная улыбка. — Божеством. Фэн Синь не ответил. Пожалуй, в глазах любого смертного эти слова прозвучали бы как несбыточный сон, как наивное упрямство дитя. Но юноша не посмел разрушить эту иллюзию. Он слишком сильно восхищался ею, чтобы спорить; слишком глубоко чтил ее, чтобы сомневаться. Он просто принял этот ответ и замолчал. И в звенящей тишине Павильона Мечей ему вдруг показалось, что Се Лянь уже сделала свой шаг в вечность — туда, куда простому человеку путь заказан навек. Разговор угас, подобно догорающей свече. Фэн Синь сидел рядом со своим Божеством до тех пор, пока ночная прохлада не растворилась в густом, сером предрассветном тумане. Когда пришло время, отец сам помогал ему седлать лошадь. Проверяя прочность кожаных ремней на доспехах сына и затягивая их крепче, Главнокомандующий негромко произнес: — Помни: лучший воин никогда не гневается. Гнев — это брешь в твоей броне. Мужчина на мгновение задержал руку на макушке сына, совсем непривычным жестом взъерошив его волосы, прежде чем надеть на него тяжелый боевой шлем. — Отец... — голос Фэн Синя чуть дрогнул в тени стальной тульи. — А что с теми, кого ты призвал в нашу четверку? — Всё решено, — спокойно отозвался отец, проверяя ход клинка в ножнах. — С нами пойдут генералы Мао, старший и младший. Первый луч солнца коснулся шпиля Зала Воинской Славы. Фэн Синь молча затянул подбородочный ремень. Час настал. — Пора, — коротко бросил Главнокомандующий. Они вышли из тени конюшен на открытое пространство. Впереди, в золотистом предрассветном тумане, уже высилась арена, вокруг которой собиралась вся знать империи. На самой высокой трибуне, под желтым священным зонтом, Фэн Синь мельком увидел фигуру Государя, а рядом — расшитые одежды Государыни. Знать на трибунах замерла в предвкушении. Сотни глаз впивались в воинов, чьи доспехи слепили встречным блеском в первых лучах солнца. Фэн Синь до боли в глазах искал среди пестрого моря шелков и раскрытых вееров одну-единственную фигуру, но Се Лянь нигде не было. Пустое место рядом с Государыней отозвалось в его груди глухой тревогой. Его былая уверенность пошатнулась, сменившись странным, липким холодком, пробравшимся под самую кольчугу. Гнетущую тишину нарушил Старший генерал Мао. Его голос, обычно громовой, сейчас прозвучал приглушенно, почти с опаской: — Почему их только трое? Разве правила позволяют начинать без четвертого воина? Главнокомандующий Фэн прищурился, глядя на противоположную сторону арены. Там, в окружении двоих молчаливых бойцов, застыл неподвижный, точно каменное изваяние, Ци Жун. На его губах играла легкая ухмылка, в которой не было ни капли сомнения. — Неужели князь Сяоцзин не нашел того, кто готов рискнуть головой ради его безумных затей? — в голосе отца послышалась усмешка, но Фэн Синь заметил, как побелели костяшки его пальцев на рукояти меча. Младший генерал Мао, тяжело дыша от волнения, проверил крепление наручей и поравнялся со старшим братом. — Брат! Помоги надеть шлем, — окликнул он, протягивая руку. Старший генерал, не отрывая взгляда от пустующего места в строю противника, кивнул. Он взял тяжелый стальной венец, бережно опустил его на голову брата и затянул ремни на затылке. — И чего ты так задержался? — ворчал он, скрывая за грубостью облегчение. — Я уж грешным делом подумал, что нам придется выходить втроем. А гляди, как обернулось — это на той стороне не нашлось смельчаков помирать за князя. Их всего трое. Разве имеют они право теперь выступать? Младший Мао ответил, и голос его из-под решетки забрала прозвучал глухо и чуждо: — Да, трое. И так оно и будет, брат... потому что я выступаю за сторону обвинителей. — Что ты сказал? — Старший генерал дернулся, словно от удара в грудь. Сжав поводья так, что кожа перчаток затрещала, он ошеломленно уставился на брата. — Ты бредишь? Понимаешь, что несешь?! — Они пообещали мне земли и титул, который нашему роду и не снился в самых дерзких снах, — Младший наконец поднял взгляд, и в прорези шлема блеснула холодная, чужая решимость. — Это просто сделка, брат. Если Небеса отвернутся, молодой господин Фэн отделается ссылкой, а мы возвысимся. Так стоит ли нам размениваться на мелочи? Он не стал ждать ответа. Резко развернув коня, предатель вонзил шпоры в его бока и галопом пересек разделяющую их полосу. Толпа на трибунах ахнула, сотни голосов слились в единый потрясенный гул. Секунду назад стройная четверка защитников окончательно распалась. Старший Мао так и остался стоять с протянутой рукой, словно всё еще удерживая невидимый шлем брата.  Променял честь семьи на деньги, не это ли черная неблагодарность? Главнокомандующий Фэн медленно, очень медленно перевел взгляд на Ци Жуна.  Князь Сяоцзин, восседая на белоснежном коне, развел руками, как бы говоря: «Такова воля Небес». Фэн Синь почувствовал, как ярость обжигает горло, но, вспомнив тепло отцовской ладони на своем шлеме, заставил себя сделать глубокий вдох. «Гнев — это брешь в броне», — эхом отозвалось в голове. — Главнокомандующий Фэн! — голос Глашатая разнесся над ареной. — Мы не можем более медлить. Час Небесного Суда настал! Генерал Ци подъехал ближе. Рядом с ним на белоснежном коне гарцевал Сяоцзин.  Князь не скрывал торжествующей усмешки, глядя на поредевший строй противника. — Похоже, в ваших рядах изъян, — хмыкнул он. — Где же ваша хваленая верность, Фэн Синь? Вас всего трое. — Мы будем сражаться втроем! — отрезал Фэн Синь, вскидывая подбородок. — Боюсь, древние законы этого не дозволяют, — Ци Жун лениво поправил поводья. — Суд Четверых требует четверых. Ни больше, ни меньше. Глашатай трижды ударил жезлом о землю: — Если вы не явите четвертого воина до того, как солнце коснется крыши храма, вы будете признаны виновными. Обвинение будет считаться доказанным, а приговор — окончательным! Трибуны взорвались возмущенным гулом. Фэн Синь, не дожидаясь приказа отца, пришпорил коня. Он вылетел в самый центр арены, вздыбив скакуна, и вскинул руку, требуя тишины. — Достойные мужи и жители Империи! Прошу минуту вашего внимания! Фэн Синь медленно вел коня вдоль первого ряда трибун, заставляя самых знатных сановников отводить глаза. Его голос, усиленный акустикой арены, зазвучал чисто и твердо. — Всю жизнь меня учили по трем нерушимым канонам: Кодексу Чести, Меча и Мужа. И нет ни единого свитка, где не говорилось бы о том, что долг воина — защищать невинных! Он резко осадил коня прямо напротив центральной ложи, где под золотым балдахином застыли Государь и Государыня. — Сегодня мой меч обнажен против подлости. И если среди сотни присутствующих найдется хотя бы один, чье сердце всё еще помнит эти каноны... Если найдется тот, кто готов рискнуть жизнью не ради земель или титулов, а ради истины — пусть он встанет в мой строй! На арене воцарилась тишина. Фэн Синь обвел трибуны вызывающим взглядом. — Неужели во всей империи не осталось четвертого мужа? Звук открывающихся ворот прорезал тишину арены, точно удар похоронного гонга. Тысячи голов синхронно повернулись к тени входа. На белоснежном скакуне, в доспехах, сияющих так ослепительно, что на них было больно смотреть, всадник медленно выехал на песок. В каждом его движении сквозила неземная, пугающая уверенность. Он проследовал через замершую толпу и остановился подле Фэн Синя, чья рука всё еще судорожно сжимала меч. — Я встану в строй молодого господина Фэна, — голос, чистый и мелодичный, точно звон драгоценного нефрита, разнесся над притихшими трибунами. Всадник медленно снял шлем. Тяжелая волна темных волос рассыпалась по плечам, ловя блики солнца. На трибунах воцарился трепетный ужас. Государь сурово нахмурился, впиваясь в резные подлокотники трона так, что побелели костяшки пальцев. Государыня ахнула, в испуге прикрыв рот веером. Это была его дочь. Его единственная Се Лянь. Фэн Синь был потрясен до глубины души. Он уже отчаялся увидеть её среди трибун и смирился со своей участью. Но её появление нельзя было описать иначе, как сошествие божества на грешную землю. Главнокомандующий Фэн, чьё лицо обычно напоминало застывшую маску, ошеломленно подался вперед: — Но, Ваше Высочество! Постойте! Так нельзя! — в его голосе впервые прорезался страх. — А если вас ранят?! Се Лянь обернулась к нему. На её губах играла мягкая, безмятежная улыбка: — А они посмеют? Главнокомандующий Фэн, чьё лицо обычно напоминало застывшую маску, ошеломленно подался вперед: — Но, Ваше Высочество! Постойте! Так нельзя! — в его голосе впервые прорезался страх. — А если вас ранят?! Се Лянь обернулась к нему. На её губах играла мягкая, безмятежная улыбка: — А они посмеют?  Фэн Синь не сумел сдержать ответной улыбки. В ней было всё: и безумная гордость за неё, и внезапно вернувшаяся воля к победе. — А ты переиграла всех, — тихо произнес он, покрепче сжимая поводья. На трибунах поднялся невообразимый шум. Белые лошади благородной породы, почуяв волнение толпы, тревожно заржали и забили копытами о песок арены. Государь Сяньлэ на высокой трибуне мгновенно поднялся на ноги. В его взгляде на дочь отразилось суровое, болезненное беспокойство. Вслед за монархом один за другим встревоженно вскочили со своих мест и все остальные члены знатного рода. Советник Мэй Няньцин, сидевший поодаль, в ужасе схватился за голову, лихорадочно соображая, не пасть ли ему прямо сейчас ниц и не начать ли во всеуслышание корить себя за то, что недоглядел за ученицей. Генерал Ци застыл, не веря глазам. Приказ об остановке Суда уже готов был сорваться с его губ, но Ци Жун мертвой хваткой вцепился в расшитый рукав отца. Его глаза лихорадочно, безумно заблестели. Се Лянь не удостоила брата даже взглядом — она смотрела только на отца, безмолвно прося его довериться ей. Весь мир замер в ожидании приговора правителя. И Государь, понимая, что древний ритуал уже не остановить без гнева Небес, к неописуемому потрясению толпы медленно, едва заметно взмахнул рукой. Глашатай, на мгновенье замявшись от шока, тут же ударил жезлом и прокричал на всю арену: — Да начнется бой! Небо рассудит правых! Рассветный туман, точно погребальный саван, плотной пеленой укутал арену. Всё вокруг потонуло в нестройном гуле, и Фэн Синь не сразу осознал, что бой уже начался. В тесноте стального шлема он отчетливо слышал своё чересчур громкое, хриплое дыхание и бешено колотящееся сердце, бившее в уши набатом. Копьё в руке стало неожиданно тяжелым, ладонь в латной перчатке едва ощущала древко. Лошади тревожно ржали, срываясь на крик. Внезапно чей-то яростный выкрик разорвал пелену тумана: — Вперед! Пошли, пошли! И Фэн Синь, отбросив последние сомнения, резко пришпорил коня. Краем глаза он заметил, как принцесса рванулась вперед. Младший генерал Мао, застигнутый врасплох, не посмел поднять на неё оружие и лишь беспомощно замер, позволяя Се Лянь с сокрушительной силой ударить копьем в его нагрудник. Опытный воин с глухим лязгом вылетел из седла. На мгновение Фэн Синя захлестнула вспышка ликующей радости за неё, и именно эта секунда стала роковой. Он не заметил смазанного движения сбоку. Тяжелый удар копьем пришелся точно в ребра, сминая доспех и выбивая дух. Фэн Синь едва не закричал от вспыхнувшей боли: наконечник застрял где-то в складках амуниции, едва не пробив живот. Сквозь звон в ушах и пелену тумана он увидел над собой торжествующий силуэт в белых и зеленых одеждах. Шлем Ци Жуна с навершием в виде драконьих крыльев победно сверкал в тусклом утреннем свете. Фэн Синь всё еще чудом держался в седле, хватаясь за гриву коня, но Ци Жун не собирался медлить. С хищным оскалом он отбросил древко и сорвал с седельной петли тяжелый боевой молот. Железо зловеще лязгнуло, предвещая последний удар. Фэн Синь схватился за древко, застрявшее в его боку. Металл уже окрасился алой, дымящейся на холоде кровью, и каждое движение отзывалось в теле вспышкой невыносимой муки. Он до боли стиснул зубы, давя стоны. Его собственное копьё бесполезно валялось в пыли. Собрав остатки сил, Фэн Синь одним резким рывком выдернул вражеское остриё из раны и, пошатнувшись в седле, с силой развернул коня навстречу врагу. С лязгом, который, казалось, перекрыл гул трибун, он обнажил меч. Окровавленный, с тяжело вздымающейся грудью, он вскинул клинок, готовясь встретить занесенный боевой молот Ци Жуна. Звуки арены внезапно смолкли, сменившись звенящей пустотой. На мгновение Фэн Синь провалился в гулкую, бескрайнюю тьму... — Смотри! Вон там он! Настоящий медведь! Маленький Фэн Синь запрыгал от восторга, переполнявшего его сердце. Впереди, в тяжелой кованой клетке, метался яростный зверь. Он казался огромным, а в его разинутой пасти без труда поместились бы два или три таких мальчишки, как сам Фэн Синь. Отец тогда крепко сжал его плечо и произнес: «Этот зверь никогда не сдается и сражается до конца. Это символ нашего клана, сын». Где-то неподалеку раздались звонкие голоса, и Фэн Синь обернулся. В кольце придворных дам стояла маленькая девочка, и сердце само подсказало — это она. Прекрасная юная принцесса, чье имя он тогда еще только робел произнести вслух. Тот день стал переломным. Впервые в жизни отец поступил с ним так сурово. Фэн Синю до боли пришлось нахмуриться, стараясь не дышать. В нос бил невыносимый смрад разлагающихся тел — ночное поле битвы превратилось в скотобойню. Ему было приказано найти среди этой груды мертвой плоти шлем павшего Главы Клана Мин. Фэн Синь не знал, как выглядел этот человек, он видел лишь смерть, застывшую в сотнях пустых глазниц. Ему и раньше доводилось видеть трупы, но оставаться здесь на всю ночь, один на один с ледяной тишиной и запахом крови, было по-настоящему жутко. Но это было его испытанием на право называться воином. Отец велел ему продержаться до рассвета и принести железный шлем — или признать, что он не достоин носить имя Фэн. Ту ночь среди мертвецов он выдержал. Он принес шлем. И именно тогда отец отдал его на службу в императорский дворец, объявив, что детство окончено и теперь Фэн Синь — телохранитель наследницы престола. Мальчик ждал нового кошмара, но реальность оказалась иной. Се Лянь, которой едва исполнилось десять, оказалась совсем не такой, как пугали няньки. Всего через три дня после знакомства она тайком выпрашивала у слуг самые вкусные блюда и украдкой делилась с ним засахаренными фруктами и нежнейшей выпечкой. Тепло тех безмятежных дней навсегда растопило лед в сердце юного стража. — Ешь скорее, пока Жуй-мамо не заметила! — Се Лянь заговорщицки улыбнулась, протягивая ему на ладони засахаренный персик. — Она говорит, что благородным девам не пристало таскать еду с кухни, но я ведь делюсь с другом! Фэн Синь неловко принял угощение, боясь коснуться её чистых пальцев своими огрубевшими от меча руками. — Ваше Высочество... Вам влетит из-за меня. — Не влетит! — она беспечно махнула рукой. — А если и так, я скажу, что ты защитил меня от злого духа, и мне пришлось тебя наградить. Они часами пропадали на извилистых тропах императорского сада, высматривая рыжих лисиц в зарослях, но больше всего на свете Се Лянь любила фехтовать. Ни одно развлечение не приносило ей столько восторга, сколько звон тренировочных мечей. Фрейлины сбивались с ног, причитая, что её нежная кожа пострадает от солнца или случайной царапины, но не могли ничего поделать. Государь и Государыня лишь с улыбкой потакали каждому желанию своей любимой дочери. Спрятав косточки от персиков в траву, Се Лянь тут же вскакивала на ноги и хваталась за оружие. — Ну же, Фэн Синь! Нападай по-настоящему! — Се Лянь надула губы, поудобнее перехватывая деревянный тренировочный меч. — Ты поддаешься мне только потому, что я принцесса. Это нечестно! — Ваше Высочество, если я вас случайно задену, ваш отец прикажет выпороть меня плетьми, — вздохнул Фэн Синь, держа свой клинок наготове. — Не прикажет! Я сама его попрошу! — она азартно блеснула глазами и сделала выпад. — Защищайся! Конечно, те светлые дни портил лишь один человек — Ци Жун. — Царственная сестрица! Царственная сестрица! — его визгливый голос внезапно раздался из-за кустов пионов. — Давай я с тобой пофехтую! Фэн Синь нахмурил брови. Он не впервые видел этого мальчишку, и кузен принцессы вызывал у него лишь глухое раздражение. Разве братья так навязчиво липнут к сестрам? Зачем он пристает к его принцессе? Разве отец не сказал, что она — его будущая невеста?! Кажется, Фэн Синь сжал деревянную рукоять слишком сильно. Ци Жун заметил это. Поморщив свой смазливый носик, он с презрением бросил: — А ты проваливай отсюда, дворовый пес! С самого первого дня Фэн Синь не слышал от этого мальчишки ничего, кроме оскорблений. Эта вражда пустила корни еще в детстве, когда в золотых коридорах дворца маленький князь Сяоцзин впервые осознал: сколько бы он ни шипел, принцесса всё равно предпочитает Фэн Синя. Се Лянь то и дело пыталась от него ускользнуть, но он упрямо ходил за ней хвостом, не в силах стерпеть и шага Фэн Синя рядом с ней. В те годы отец велел блюсти выдержку, ведь настоящий воин не знает гнева. Но какой тут покой, когда с его госпожой смели так обращаться? Фэн Синь сжал зубы. — Фэн Синь, когда я вырасту, я не стану выходить замуж и сидеть в этих душных покоях, — тихо произнесла Се Лянь, глядя на закатное солнце сквозь ветви магнолии. — Я уйду в горы и стану бессмертной. Мальчик тогда лишь непонимающе моргнул: — Но как же дворец? Как же долг перед Государем? — Пустое! — на её губах заиграла легкая, уже тогда немного неземная улыбка. — Ты ведь пойдешь со мной, Фэн Синь? Будешь охранять мой покой на священной горе? — Пойду, — без малейших раздумий ответил он. — Куда бы вы ни направились, Ваше Высочество. Фэн Синь судорожно выдохнул. Он знал, на что шли отцы, желая выковать из сыновей истинных воинов. Но однажды Главнокомандующий заставил его пройти через такое, от чего Фэн Синь рыдал навзрыд. Отец тогда лишь холодно бросил, что слезы — это женская слабость, позорящая имя Фэн. У Фэн Синя был друг. Су Ин был его верным оруженосцем и товарищем по детским забавам. Они росли бок о бок, неразлучные, почти как братья. Но Су Ин совершил роковую ошибку: он уснул на посту, охраняя важного вельможу. Наказание последовало незамедлительно. Отец посмотрел Фэн Синю в глаза и приказал: — Твой подчиненный опозорил тебя. Очисти свою честь его кровью. Фэн Синь умолял, пытался отказаться, но Главнокомандующий был непреклонен. Когда Су Ин опустился перед ним на колени, Фэн Синь, задыхаясь от ужаса, понял: если его рука дрогнет и удар будет неточным, отец заставит его повторять это снова и снова. Чтобы избавить друга от долгой агонии, он одним точным и яростным движением вонзил клинок ему прямо в сердце. Тело упало в пыль. А отец впервые за долгое время одобрительно потрепал сына по плечу. Тьма перед глазами сменилась мягким полумраком Павильона Мечей. Лунный свет осторожно очерчивал её тонкий профиль... Се Лянь уже была почти взрослой, но всё ещё хранила в себе черты той юной девочки из его детства. Сияющие глаза, безмятежная улыбка, нежная белая кожа, которой никогда не касались ужасы, виденные им на полях сражений. Фэн Синь смотрел на неё из тени, и в груди становилось тесно. Как же он всё-таки её любил. — И кем же ты мечтаешь стать, Ваше Высочество?.. — Божеством. Фэн Синь распахнул глаза. Мир ворвался в его сознание какофонией звуков: сотни голосов, яростные крики трибун и лязг стали смешались в оглушительный гул. После уютного полумрака воспоминаний серое, затянутое туманом небо казалось чужим и враждебным. «Надо подняться. Надо подняться!» — стучало в висках. В ушах пронзительно зазвенело. Фэн Синь увидел, как над ним описывает дугу тяжелый молот. В последнюю долю секунды он сумел откатиться в сторону, но железо всё равно задело плечо, дробя доспех. Собрав волю в кулак, он резко вскочил на ноги. Ци Жун наносил удары вразмашку, один за другим. Фэн Синь пытался разорвать дистанцию, но очередной выпад пришелся ему прямо в шлем. Металл лязгнул, перед глазами вспыхнули искры, и он вновь повалился навзничь в липкую грязь арены. Генерал Ци, не слезая с коня, уже теснил противников, прикрывая своего сына. Но Главнокомандующий Фэн больше не намерен был оставаться зрителем. С рыком, подобным львиному, он рванул вперед и на полном скаку сбил Ци Жуна с ног ударом тяжелого щита. Фэн Синь больше не медлил. Пользуясь тем, что кузен дезориентирован, он рванулся вперед. Повалив Ци Жуна обратно в грязь, он навалился сверху, не давая тому закрыться. Схватив князя за воротник нагрудника, Фэн Синь начал вколачивать кулак в его шлем с остервенением раненого зверя. Один удар, второй, третий… Внезапно в его ногу, прямиком в сочленение доспехов, впился холодный металл. Ци Жун, хрипя от ярости, сумел выхватить скрытый кинжал и теперь с силой вдавливал лезвие в плоть. Фэн Синь вскрикнул, теряя равновесие от вспыхнувшей боли. Пользуясь заминкой, Ци Жун скинул его с себя и, оказавшись сверху, принялся наносить ответные удары, метя в лицо. Фэн Синь уже приготовился к худшему, когда над ними пронеслась белая лошадь. Князя Сяоцзина буквально смело в сторону точным и мощным ударом древка копья. Фэн Синь, тяжело дыша и прижимая руку к раненой ноге, увидел подле себя всадника в сияющих доспехах. Се Лянь не подвела. Превозмогая боль, Фэн Синь заставил себя подняться. Грязь липла к металлу, делая движения неподъемными, но он дотянулся до валявшегося на песке меча и сжал рукоять. Ци Жун, которого удар Се Лянь задел лишь вскользь, тоже поднимался — пошатываясь и сплевывая кровь. Гул трибун не стихал ни на секунду, превращаясь в сплошной, сводящий с ума рев. На поле кипел хаос: Старший и Младший генералы Мао яростно рубились друг с другом, искры летели от их щитов. Но страшнее всего было видеть отца. Главнокомандующий Фэн, всегда воплощавший ледяное спокойствие, теперь сражался с Генералом Ци с такой неистовой, первобытной яростью, что даже гвардейцы поблизости невольно пятились назад. Ци Жун, не сводя взгляда с Фэн Синя, подобрал первый попавшийся меч. Издав хриплый, надрывный крик, он шел напролом, больше не пытаясь финтить или искать щели в доспехе. Фэн Синь ответил. На Ци Жуна обрушился град из десятка ударов — стремительных и тяжелых. Нужно было признать: князь Сяоцзин действительно обладал незаурядным талантом. Он парировал выпады, которые сразили бы любого другого воина. Но Фэн Синь был неумолим. Выгадав долю секунды, он вонзил кончик клинка в предплечье Ци Жуна. Тот истошно, по-звериному закричал, и в этот миг последние капли сдержанности испарились. Фэн Синь, отбросив всякое милосердие, с размаху впечатал кулак, закованный в сталь, прямо в боевую маску шлема Ци Жуна. Раздался сухой, трескучий звук лопающегося металла. Искусно сработанный шлем, украшенный драконьими крыльями, развалился надвое, открывая окровавленное, искаженное болью и яростью лицо князя. Государыня на трибуне ахнула, в ужасе прижимая руки к груди. Фэн Синь не сразу осознал, что ответный выпад Ци Жуна достиг цели. Лишь когда теплая, густая кровь залила глаза, мешая видеть, он понял: клинок вспорол его шлем. Яростным движением он сорвал искореженный металл с головы и на мгновение потерялся в пространстве. Мир перед глазами качался и плыл в красном мареве. — Жун-эр! Сын мой! — истошный вопль Генерала Ци прорезал гул трибун. Генерал, обезумев от вида окровавленного лица сына, рванулся к нему, вскочив на первую попавшуюся лошадь. Но Главнокомандующий Фэн преградил ему путь. С холодным, беспощадным блеском в глазах он вонзил меч прямо в грудь его коня, обрушивая всадника на землю. Фэн Синь, едва держась в сознании, смотрел, как Ци Жун, вопреки всякой логике и адской боли, медленно, по сантиметру поднимается из грязи. Сил больше не осталось. Фэн Синь тяжело осел в жижу, чувствуя, как зрение стремительно пропадает. Один глаз полностью заплыл, превратившись в багровую пелену — мир для Фэн Синя стал плоским и серым. Ци Жун, напротив, внезапно обрел пугающую, безумную силу. Пошатываясь и захлебываясь кровью, он хрипло вколачивал в воздух одно и то же слово: — Сдавайся! Сдавайся! СДАВАЙСЯ! Перед взором Фэн Синя плыли трибуны, превращаясь в белесое марево. Лица людей стерлись, а в ушах вновь забил набат. Тело стало чужим, неподъемным свинцом. И Фэн Синь сдался. Силы покинули его разом. Рухнув на бок в холодную жижу арены, он замер, уставившись вперед остекленевшим, невидящим взглядом. Где-то на краю сознания еще лязгала сталь — отцы и генералы продолжали свою яростную битву, а чиновники на трибунах с жадным, почти сладострастным интересом подавались вперед, ловя каждый миг этого падения. Отдаленно, словно с другого берега реки забвения, до него доносились крики: — Вставай! Фэн Синь! Вставай! Увидев рухнувшего в грязь Фэн Синя, князь Сяоцзин, пошатываясь, выпрямился. Сплевывая кровь, он поплелся прямо к трибунам — так, чтобы каждый вельможа, каждая придворная дама видели его изуродованное, но торжествующее лицо. Он вскинул руки к небу и истошно, на пределе связок, закричал: — Он пал! Слышите?! Всё кончено! На мгновение над ареной повисла тяжелая, душная тишина. Но её в клочья разорвал голос, который Фэн Синь узнал бы даже в пучине небытия. — Вставай! — Голос Се Лянь сорвался на крик. — Вставай! Вставай, Фэн Синь! Остекленевший взгляд Фэн Синя, устремленный в никуда, вдруг дрогнул. «Божеством» Государь, тяжело прикрыв глаза, уже начал поднимать руку, давая знак Глашатаю объявить окончательный приговор. Но Се Лянь, рванувшись вперед к самому краю трибуны, буквально выплеснула в лицо толпе один-единственный крик: — Стойте!!! Ци Жун, застывший с гримасой дикого торжества на окровавленном лице, медленно — очень медленно и раздраженно — начал оборачиваться назад. А там, в самом центре залитой кровью и грязью арены, послышался пронзительный скрежет стали о камень. Фэн Синь, качаясь, с хрипом вонзил свой меч глубоко в землю. Его пальцы намертво сжали рукоять, костяшки побелели, и, опираясь на верный клинок, он начал подниматься. Толпа взорвалась ликующим ревом. Простые люди и слуги, заполнившие верхние ярусы и галереи, которым довелось увидеть этот невозможный подъем, сорвали голоса в едином порыве: — Вставай! Вставай! — гремело над ареной, заглушая даже звон стали. Ци Жун, пошатываясь, раздраженно сплюнул вязкую кровь. Он неуклюже подобрал чей-то чужой, уцелевший шлем и попытался надеть его, но движения его были пьяными и рваными. Глядя на него сквозь красную пелену, Фэн Синь мог бы поклясться, что сам выглядит сейчас так же — как сломанная кукла, которую чья-то воля заставляет двигаться. Он с трудом сглотнул кровь, заполнившую рот. Звон в ушах внезапно исчез, уступив место пугающей, абсолютной тишине. Гул толпы, крики Се Лянь, ржание коней — всё пропало. Остался только он, его меч, воткнутый в землю, и изуродованное лицо Ци Жуна впереди. Мир замер, превратившись в немую картину, где осталась лишь одна задача: сделать следующий шаг. Боль где-то на периферии сознания всё еще терзала тело, но сейчас она казалась чужой. Фэн Синь делал осторожные, медленные шаги навстречу князю Сяоцзину, и тот отвечал ему такими же рваными движениями. Один удар меча — мимо. Второй — Фэн Синь чудом увернулся, чувствуя, как сталь рассекает воздух в дюйме от виска. Ци Жун, собрав остатки сил, занес клинок над его незащищенной шеей, но Фэн Синь перехватил его руку. Вцепившись в запястье врага мертвой хваткой, он рывком вновь повалил князя в грязь. Глухие звуки борьбы тонули в вязкой жиже арены. Ци Жун попытался ударить его краем щита, но и этот выпад Фэн Синь предугадал. Перехватив щит, он навалился на грудь князя всем своим весом, придавливая его к земле. Фэн Синь вырвал из его рук жалкий, надколотый кусок металла, который когда-то был щитом, и, высоко занеся его над головой, с сокрушительной яростью обрушил на железный шлем Ци Жуна. Один удар, второй, третий… Чужой шлем не выдерживает и с треском ломается, обнажая разбитое лицо. Свежая, ярко-алая кровь заливала черты Ци Жуна, но Фэн Синь уже не мог остановиться. На остатках сил, ведомый неизвестно чем, он обрушивал кулаки прямо по скулам врага. Два удара, три, четыре… И внезапно он замер. В гулкой, вакуумной тишине, воцарившейся в его голове, Фэн Синь отчетливо увидел, как шевелятся разбитые губы под ним. — Сдаюсь, — шептал поверженный, измазанный в грязи и крови Ци Жун. — Сдаюсь… Звон в ушах внезапно оборвался, и Фэн Синь наконец жадно глотнул воздух. Он поднялся с колен, пошатываясь от слабости. Вдали Главнокомандующий Фэн всё еще яростно скрещивал клинки с Генералом Ци; Генералы Мао продолжали свой бесконечный бой, а рядом на камнях застыло бездыханное тело белой лошади. В самом центре этого хаоса, подобно невозмутимому божеству, на коне сидела Се Лянь. Собрав остатки сил, Фэн Синь схватил князя за ногу и, спотыкаясь, поволок его по тяжелой грязи к трибунам. Он едва не рухнул, мир перед глазами опасно накренился, но он вновь выпрямился. Схватив Ци Жуна за волосы, он вздернул его разбитое лицо вверх, подставляя под взоры сотен людей, и яростно закричал: — Скажи это! Скажи это всем! Ци Жун, захлебываясь кровью и грязью, прохрипел так, чтобы услышали первые ряды: — Я... я отказываюсь от своего обвинения. Фэн Синь с отвращением бросил его лицом в жижу. В тот же миг в уши ворвался оглушительный шум: крики одобрения, свист и восторженный гул толпы. Государь на высокой трибуне медленно взмахнул рукой, и протяжный, торжественный звук трубы оповестил Империю о завершении Суда. По этому сигналу оружие наконец опустилось, и безумная битва генералов замерла.