Глава 5. Се Лянь и Хурма

Тяжёлое дыхание взмыленных лошадей и мерный, глухой топот копыт по дорожной пыли сливались в монотонный гул. Шумные, пахнущие гарью и рыночной суетой предместья столицы Сяньлэ наконец остались позади. Се Лянь давно скрылась за плотными занавесками паланкина, а Фэн Синь, превозмогая боль в израненном теле, как и прежде, не покидал седла, следуя вплотную. Навалившаяся тишина казалась неестественной после грохота арены. Последние дни — яростные, полные скрытых угроз разговоры с отцом, поспешные, похожие на бегство сборы и лихорадочная суета перед отправлением в священный монастырь Хуанцзи — пронеслись в его сознании стремительно, точно в бредовом сне. Только теперь, в мерном покачивании седла, Фэн Синь по-настоящему осознал: их прежняя жизнь во дворце разрушена. — Отец, как же мне поступить? — спросил Фэн Синь перед самым отъездом. Главнокомандующий даже не оторвался от своего занятия. В полумраке шатра резко пахло едким уксусом и китовым жиром — он методично полировал парадный клинок грубым сукном. — Ты носишь сталь на поясе, но дрожишь перед взглядом девчонки? — голос отца звучал глухо, в такт тяжелым движениям руки. — В её жилах течет императорская кровь, но в твоих — кровь покорителей. Покажи ей, что ты не дворовый пес, а её будущий хозяин. Женщины её круга презирают покорность, но сами падают на колени перед силой. Ссылка в монастырь Хуанцзи, выглядевшая для всего двора суровой карой Государя, в глазах Главнокомандующего Фэна стала великим благословением Небес. Там, в уединении священных гор, Золотая Ветвь Империи оставалась без защиты своих паланкинов, евнухов и фрейлин. Фэн Синь крепче сжал поводья. Ладони в кожаных перчатках взмокли от липкого, холодного страха. Сын беспрекословно чтил отца и понимал его жестокую правду. В этом мире тот, кто не брал власть силой, оставался ни с чем. А вдруг отец прав? Вдруг в этой глуши действительно нужно взять власть силой? До обряда совершеннолетия Се Лянь оставался почти год — ничтожный срок. Что, если послушаться отца? Что, если сделать с ней то же самое, что во дворце проделывали с бесправными наложницами? Сломить её ледяную гордость в этой глуши, заставив Небеса и Государя смириться свершившимся фактом? Мысль об этом обжигала и одновременно сковывала смертельным ужасом. За осквернение императорской крови вырезали весь род до седьмого колена. Но страшнее кары было другое: Се Лянь была совсем иным миром. Фэн Синь видел её безупречный взмах мечом на арене и понимал: дерзость и сила не сломят её, а лишь превратят их в заклятых врагов. — Кстати, как там госпожа Цзянь? — поинтересовалась принцесса. — Вы поговорили? Фэн Синь невольно смутился. Да, они поговорили. К его крайнему удивлению, в день отъезда она сама сменила ему повязки на раненой ноге, заметив, как он морщится от боли. Её прикосновения были непривычно легкими, почти невесомыми. Это окончательно выбило Фэн Синя из колеи — ещё ни одна женщина не проявляла к нему такой открытой, мягкой нежности. Благородной деве её круга не пристало так заботиться о постороннем мужчине, пусть даже спасшем ей жизнь. Но от этого воспоминания в груди становилось странно тепло. На прощание Цзянь Лань вручила ему расшитый шелковый мешочек с пахучими травами и сверток со сладостями в дорогу. Фэн Синь, никогда прежде не знавший подобного внимания, краснел перед ней как мальчишка. Госпожа Цзянь и вправь была ослепительной красавицей. И теперь Фэн Синь знал: за внешней гордостью и безупречной статью скрывалось удивительно преданное и доброе сердце. Однако по-настоящему Фэн Синя выбило из колеи другое. Когда Цзянь Лань вышла проводить процессию, Фэн Синь не сводил глаз с паланкина. Он заметил, как тонкие пальцы Се Лянь судорожно сжали шелковый край занавески, а её брови на мгновение сошлись у переносицы. Это движение длилось лишь секунду, но по спине Фэн Синя пробежала волна сухого, обжигающего жара. Неужели Ветвь Золотого Древа и впрямь пьет уксус? Ревнует простого воина к дочери сановника? И к чему тогда была вся эта напускная щедрость в спальне, когда она сама навязывала ему Цзянь Лань? Почему просто не приказала ей держаться подальше от чужих покоев? Фэн Синь почувствовал, как к горлу подкатывает смех. — Да, мы поговорили, — тихо ответил Фэн Синь, изо всех сил сдерживая неуместную улыбку. Но предательское тепло в голосе всё равно выдавало его с головой. — Славно, — почти прошептала она. Это слово прозвучало удивительно мягко, без тени привычной величественной сдержанности. Она отпустила занавеску, и шёлк замер. Но прежде чем Фэн Синь успел вернуться к своим мыслям, до него долетел её негромкий, нарочито равнодушный вопрос: — Как думаешь, на горе Тайцан у вас ещё будет шанс встретиться? Фэн Синь не выдержал и широко улыбнулся, глядя на колышущуюся ткань. — Не знаю, — ответил он, чувствуя, как в груди разливается странная, пьянящая легкость. — Может быть. На каменистой дороге шумел ветер, принося с вершин запахи горькой полыни и прелой листвы. Лошади шумно фыркали, преодолевая крутой подъем. Но после всех тяжелых дней Фэн Синь наконец почувствовал себя свободным — таким же, как этот горный ветер. Лето уходило, наступала осень. А значит, скоро сбудутся и мечты принцессы об охоте. Там, при монастыре Хуанцзи, они снова будут высматривать лисиц на извилистых тропах и подстреливать золотых фазанов. Будет вдоволь засахаренных фруктов и — никакой вечной стражи за спиной. Только он и она! Фэн Синь сиял от радости. Ветер, бьющий в лицо, только сильнее подстёгивал его бьющееся сердце, и он, не выдержав, обратился к паланкину: — Ваше Высочество, может, хотите чего-нибудь отведать? У меня есть кое-что с собой. Се Лянь будто смутилась и неожиданно резко отрезала из-за шёлка: — Нет. Не хочу. Фэн Синь едва не захохотал в голос. — Точно? Вы совсем не голодны? Внутри паланкина раздался глухой звук — кажется, от её резкого движения там что-то упало. — Я же сказала: нет! — Ну хорошо, тогда я сам всё съем! — хмыкнул Фэн Синь и демонстративно принялся разворачивать сверток с лакомствами, подаренный Цзянь Лань. Он уже почти поднёс сладость ко рту, когда из паланкина донёсся тихий, смущённый голос: — Ладно… Я хочу. Когда Се Лянь наконец выглянула из-за занавесок, Фэн Синь замер, по-новому любуясь ею. Не торопясь, он выудил из свертка самое лучшее — засушенную хурму. Повертел её на веревочке перед глазами принцессы и тихо, с едва уловимой усмешкой, предложил: — Принцессу, наверное, с рук не кормят? Се Лянь мгновенно залилась густой краской. — Фэн Синь! — возмущённо воскликнула она. Она потянулась было к хурме, но он ловко увёл руку в сторону, заставив её податься следом. В этот миг Се Лянь неожиданно улыбнулась. Подавшись вперед, она губами перехватила плод прямо с его пальцев. На мгновение Фэн Синь ощутил тепло её дыхания и мягкость губ на своей загрубевшей коже. По телу пробежала волна обжигающего, слепящего жара — точно от удара небесной молнии. Он, как ошпаренный, поспешно отдернул руку, рассыпав остатки хурмы на шелковые подушки паланкина. Принцесса тут же скрылась в глубине повозки, и больше оттуда не донеслось ни звука. Слышно было лишь, как глухо бьют копыта коней по каменистому тракту. Фэн Синь чувствовал себя так, словно только что получил сокрушительный удар на арене. Горный воздух пах увядающей полынью, но он казался ему раскаленным. Кровь тяжело застучала в висках, а предательское, тяжелое напряжение мгновенно разлилось в паху. Фэн Синь выругался про себя, судорожно сжимая поводья. Он чувствовал, как пунцовым стало не только его лицо, но и шея, скрытая под кожаным воротом доспеха. Мысли о наложницах, от которых он только что пытался отмахнуться, вспыхнули в его голове с новой, пугающей силой.