Глава 6. Лик дракона — нутро змеи.

Драгоценные шелка и мягкая постель не приносили покоя. В ту последнюю ночь перед ссылкой принцессы в монастырь Ци Жун лежал неподвижно. Изувеченное тело отказывалось повиноваться — после страшных ударов на арене он был слишком слаб, чтобы повернуться на бок без помощи  мерзких слуг. От этих людей разило дешевым чесночным потом, застарелой гарью и кислым вином. Они бесшумно сновали в полумраке, перешептывались за ширмами и своими грубыми, мозолистыми руками бесцеремонно ворочали его, точно кусок сырого мяса, чтобы сменить окровавленные простыни. Раньше Ци Жун приказал бы высечь каждого из них за один только косой взгляд. Но сейчас он был вынужден терпеть их прикосновения, чувствуя, как они втайне злорадствуют, видя его позорную немощь. Ублюдок Фэн Синь... Всё из-за этой псины! В темноте покоев, душно пахнущих горькими притирками, Ци Жун попытался сжать кулак. Тонкие пальцы лишь беспомощно заскребли по шелковой простыне. В раненой груди тут же отозвалась вспышка тупой, пульсирующей боли, заставив его шумно, со свистом выдохнуть сквозь зубы. Во рту снова появился знакомый, солоноватый привкус запекшейся крови. Князь Сяоцзин прикрыл глаза. Вшивую псину следовало прикончить гораздо раньше. Зачем столько ждал, спрашивается? Зачем позволял этому ничтожеству топтать ту же землю и дышать тем же воздухом? Стоило подсыпать ему в вино истолченный в порошок мышьяк или просто приказать страже забить этого пса палками на заднем дворе. На его губах заиграл злой, болезненный оскал. Нет, яд — это слишком милосердно для безродного раба. Ци Жун буквально видел эту картину: как он привяжет Фэн Синя к позорному столбу и прикажет палачам срезать с него мясо по кусочку. Он сотрет в пыль не только его самого, но и весь его проклятый род — чтобы некому было приносить жертвы на их могилах, чтобы их души вечно блуждали в беспамятстве голодными духами. От этой фантазии сердце забилось чаще, толкая кровь к ранам на лице. Ци Жун глухо застонал и замер, чувствуя, как бессильная ярость душит его сильнее тугих бинтов. Ци Жун нахмурился, дыхание стало тяжелым и рваным. Боль в раздробленных ребрах не утихала, бинты давили точно тиски, а лихорадочный сон всё не шел. Ведь он всё делал только ради неё. Он марал руки в крови и грязи, ломая пальцы слугам за один только неверный взгляд в её сторону. Он выгрызал зубами уважение при дворе, плел интриги и шел по головам, воздвигая для неё пьедестал. Так почему же теперь она восстала против него? Ци Жун любил её больше всех на свете. Он буквально боготворил её. Все его безумства, все его козни и жестокости были лишь кровавыми подношениями к ногам его единственного божества. Он искренне верил, что очищает её путь от сора. Так за что же она так безжалостно растоптала его дары? За что отвергла? Его царственная сестра и впрямь оказалась холодным, бездушным лотосом. Ей плевать на брата, плевать на всю его преданность. А ведь когда-то сама твердила, что семья — это святое, что ею нужно дорожить больше жизни. Лгунья. Лицемерная дрянь. Ци Жун почувствовал, как к горлу подкатывает горячий, постыдный ком. Он зажмурился, яростно пытаясь сдержать слезы, которые жгли глаза не хуже соли. Плакать от обиды и бессилия — это было самым позорным, что мог сделать мужчина его рода. Но в этой пустой, душной темноте он чувствовал себя просто маленьким, брошенным всеми мальчиком, которого в очередной раз предали. Ци Жун неловко повернулся, пытаясь дотянуться до блюдца с семенами лотоса. Бинты тут же болезненно натянулись, сдавливая грудь. Он уже почти коснулся еды, когда боковым зрением уловил движение. На пороге неподвижно стоял силуэт, сливающийся с темнотой коридора. Рука Ци Жуна замерла в воздухе. Сердце испуганно забилось о сломанные ребра. — Кто здесь? — хрипло выдавил он, понимая, что в своей постели он сейчас беззащитен как младенец. — Это я, — мягко отозвался голос из темноты, и этот звук заставил князя вздрогнуть. Сестра! Обошла стражу? Чтобы перед самым отъездом повидаться со мной? В груди болезненно и сладко вспыхнула радость от звука родного голоса. Но Ци Жун лишь сильнее нахмурился и демонстративно отвернулся к стене, превозмогая вспышку боли в ребрах. Он не хотел показывать, как отчаянно нуждается в её присутствии. — Где стража? — бросил он с напускным, ледяным безразличием. — Я обошла их, — тихо ответила принцесса, подходя к его кровати. До слуха Ци Жуна донесся едва уловимый, шуршащий звук шелка: она что-то доставала из широкого рукава или из-за пазухи. — Прости меня, Ци Жун. Она присела на край его постели. Её голос зазвучал так искренне и мягко, что у него на мгновение перехватило дыхание. — Наверное, ты сейчас не хочешь этого слышать, но я всё равно скажу: что бы ни случилось, ты навсегда останешься моей семьей. Ци Жун был на грани того, чтобы расплакаться, как ребенок. Сдерживая подступающие слезы, он так и не взглянул на неё, лишь едко бросил через плечо: — Прибереги свои речи для Фэн Синя. В монастыре у вас будет предостаточно времени для нежностей. Се Лянь лишь мягко улыбнулась его ревности, не принимая эту детскую обиду всерьез. — Я оставлю тебе подарок, хорошо? Она потянулась к столику и положила рядом с пиалой, пахнущей заветренными фруктами, изящную нефритовую безделушку и стопку бумажных талисманов. Ци Жун покосился на дары с сомнением. Горло сдавило от сухости, и он с трудом сглотнул: — И что это за побрякушки? — Это духовный сосуд из чистого хотанского нефрита. Он поможет тебе накапливать ци и станет подспорьем в самосовершенствовании, — мягко пояснила она. Ци Жун мысленно фыркнул. Опять сестра за своё — вечно она пытается наставить его на праведный путь, о котором он не просил! В его избитом, приземленном мире от этого камня было мало толку, разве что загнать его ростовщикам за мешок золота. Но всё же он присмотрелся к бумагам, щурясь в полумраке от режущей боли в глазах. — А с бумагой что? — подозрительно спросил он. Се Лянь покачала головой, и в её голосе послышалась тихая, чистая гордость: — Я сама их начертала. Это охранные символы. Князь замер. Тень привычной злости отступила. Он смотрел на желтоватую рисовую бумагу, исписанную её ровным, безупречным почерком, и на его лице — грязном, распухшем от побоев — промелькнула слабая, почти детская улыбка. Она действительно думала о нем. — Завтра на рассвете я уезжаю, так что мы увидимся не скоро, — Се Лянь поднялась, поправляя складки своего дорожного ханьфу. — Пообещаешь мне, что будешь вести себя достойно? Ци Жун картинно закатил глаза, но всё же повернулся к ней лицом. В его лихорадочно блестящих глазах промелькнуло что-то отчаянное. Он хрипло произнёс: — Я буду хорошим. Если останешься и поспишь со мной сегодня. Се Лянь удивлённо вскинула брови. В бледном лунном свете, льющемся из решетчатого окна, её лицо казалось высеченным из холодного нефрита. Она молчала долгие несколько секунд, взвешивая все законы приличий и прислушиваясь к шагам стражи за дверью. Но, взглянув на его изуродованное лицо, принцесса лишь тяжело вздохнула. — Ладно. Только до рассвета. Ци Жун оскалился в улыбке, обнажая окровавленные зубы. Се Лянь снова опустилась на край постели, подобрав под себя ноги в позе лотоса. Превозмогая жгучую боль в сломанных ребрах и едва сдерживая стон, Ци Жун пополз к ней по шелковым простыням. От напряжения раны на лице снова закровоточили, пачкая подушку. Но он упрямо преодолел это расстояние и опустил тяжелую, горящую от жара голову на её колени. От Се Лянь пахло сандалом и дождем. Её бедра действительно были мягче и прохладнее любых подушек. Ци Жун зажмурился, вдыхая её запах и чувствуя, как лихорадка и страх перед будущим медленно отступают, растворяясь в этой запретной, украденной у Небес тишине.