Глава 8. Му Цин

Здешняя Гора Тайцан всегда нравилась Му Цину.  Осень едва коснулась леса, окрасив густые заросли в багрянец — здесь безраздельно властвовали красные клены. Сезон охоты только открылся, и Му Цин с тоской думал о том, как хорошо было бы принести в дом свежее мясо. Но разве сыну преступника позволено разгуливать здесь ради праздных удовольствий? Эти благодатные земли, полные дичи и скрытого богатства, принадлежали иному миру. Среди лесов высились величественные павильоны с золотыми крышами, а к небесам уходили бесконечные лестницы из белого нефрита, ведущие к бесчисленным храмам. — Пошевеливайся! Где тебя черти носят с этой метлой?! — грубый окрик вырвал его из мыслей. — Живо за работу, не то высеку так, что на спине живого места не останется! Му Цин тяжело вздохнул. Он готов был поклясться, что насквозь пропитался запахом мокрых тряпок, а ладони, вечно сжимавшие древко метлы или тяжелые ведра, давно покрылись занозами и болезненными мозолями. Закончив мыть лестницу, ведущую в дальний сад, он позволил себе короткую передышку. Солнце медленно опускалось за горизонт, заливая гору прощальным светом. Вид был величественным: внизу, не обращая внимания на затаившего дыхание юношу, важно бродили золотые фазаны. Над ними склонялись ветви деревьев, усыпанные спелой, тяжелой вишней. На Тайцан — этой святой земле — даже плоды были необычными, налитыми духовной силой и сладостью. Они цвели всю весну и лето, и только в середине осени их активно собирали. Обычные ягоды так не растут, и обычные ягоды не такие насыщенные и вкусные как эти прекрасные плоды. Иногда он набирался смелости и тайком пробовал, когда убеждался, что его никто не заметит и не высечет до крови спину. Но Му Цин лишь горько усмехнулся про себя: ему из дурной крови не позволят сорвать хотя бы одну ягоду.  Му Цин воровато огляделся — ни души.  Только птицы издавали чириканье, резкие вскрики соек и дробь дятла органично вплетались в привычную тишину.  Поддавшись искушению, он поднялся и быстрым, бесшумным шагом направился к манящим дарам. Сухая хвоя под ногами откликается глухим, уютным хрустом.  Однако не успел он протянуть руку, как тишину сада прорезали отчетливые голоса. — Наставник Хань! Я переписал «Дао Дэ Цзин» несколько раз! Целых три раза! — эхо разнесло по саду измученный, полный отчаяния голос Чжу Пина. Ему ответил строгий, размеренный тон учителя: — Скажи мне, Чжу Пин, что, согласно учению, значит быть благородным мужем? — Быть благородным мужем — значит уподобиться воде! — выпалил ученик, стараясь звучать как можно увереннее. Му Цин едко усмехнулся. Благородный муж! Его так и подмывало рассмеяться в лицо этой напускной добродетели. Всего несколько дней назад этот «благородный» Чжу Пин срывал злость на прислуге, глумясь и заставляя их давиться отходами — жмыхом, шелухой и сухой соломой, предназначенной для скота. Лицемерная святость Тайцан всегда имела такой привкус: на языке — мудрость Лао-цзы о подобии воде, а в руках — бич для тех, кто стоит ниже по рождению. Наставник Хань продолжал серьезно вещать: — Вода мягка, но она точит камни, — тихо сказал он. — Ты же пытаешься разбить камень молотом своего усердия. Благородство — это не количество исписанной туши, а то, как ты смотришь на тех, кто не может тебе ответить. Твои слова чисты, Чжу Пин. А твои помыслы? Му Цин всерьез задумался. Поступал ли он когда-нибудь плохо? Вне сомнений — да, он совершал ошибки, и много. В глазах общества они могли казаться злодеяниями, но... желал ли он когда-нибудь намеренно причинить боль? Хотел ли уничтожить тех, кто изо дня в день травил его жизнь? — Никогда! — яростно прошептал он себе под нос. Он привык быть грязью под сапогами этих господ. Эти люди могли рассуждать о высоком сутками, пока на соседних улицах от голода умирали дети, а их матери заходились в надрывном плаче. Что делали господа? Морщились и бросали короткое: «Убирайтесь с моих глаз». Голос Чжу Пина прозвучал мученически: — Наставник Хань! Посмотрите на мои руки. Они болят! Му Цин сорвал вишню, но, услышав эти слова, нахмурился. Сладкий сок ягод, которые он пробовал так редко, внезапно показался ему горьким. Руки сами сжались в кулаки. Ему нестерпимо хотелось подраться, как простому мальчишке, но на горе Тайцан он всегда сдерживал порывы. Он слишком долго и тяжело сюда пробивался; не хватало только закончить на плахе или быть изгнанным с позором за нападение на господ. И пусть эти господа ежедневно упражнялись с мечами — Му Цин знал: в настоящей драке он один стоил десятка таких, как они. — Му Цин? Тот вздрогнул. Его знали по имени лишь челядь и слуги, но никак не ученики, и уж тем более — наставники. Кроме одного. Му Цин обернулся. К нему подходили Чжу Пин и Наставник Хань. Юноша поспешно склонился в глубоком поклоне: — Господин Хань. Чжу Пин, стоявший за спиной учителя, презрительно скривил губы. — Наставник Хань! Зачем вы заговорили с этим слугой? — он бросил взгляд на деревья и холодно добавил: — Кажется, он крадет вишню. Не стоит ли наказать его палками? Мужчина строго взглянул на ученика. — В данный момент, Чжу Пин, тебе следует пойти и закончить переписывание. Чжу Пин, как видно, наконец был поставлен на место. Он ушел прочь, бросив на Му Цина брезгливый взгляд и как только ученик скрылся из виду, Господин Хань заговорил: — Му Цин, как поживает твоя мать? До того как попасть в монастырь Хуанцзи, юноша брался за любое дело, не брезгуя даже воровством. Он буквально выгрыз себе право находиться здесь, пусть и в роли простого прислужника. Когда на кону стоит жизнь близких, понятие «грязной работы» перестает что-либо значить. Его бы никогда не приняли в обитель даже чернорабочим, если бы Наставник Хань, знавший его мать, не проявил милосердие. С началом службы жизнь наконец выровнялась: больше не нужно было до боли в животе бояться, что день пройдёт впустую и голодно. Му Цин был искренне благодарен учителю. Он тихо ответил: — С ней всё в порядке, господин Хань. Но вы же знаете... с недавних пор она совсем ослепла. Его мать была простой швеей и, даже потеряв зрение, всё равно не выпускала иглу из рук. Му Цин часто бегал к ней с горы Тайцан в ветхий домишко на окраине. Он навещал её всякий раз, когда слуг отпускали в город, чтобы принести продовольствие. Господин Хань покачал головой: — Тогда позаботься о ней, это твоя обязанность как сына. Надеюсь, она учила тебя сыновней почтительности? — Конечно, Господин Хань, — Му Цин снова склонил голову. И учила она сына не только почтительности, но и вдавалась в высокие рассуждения, совсем несвойственным тем, кто был рожден в низах. Му Цин начал осознавать это лишь с возрастом. Он почти не помнил свою жизнь до десяти лет — лишь то, как дрался на улицах за кусок хлеба. Все это контрастировало с речью людей обитавший в трущобах и с речью матери — изысканной, полной каких-то скрытых смыслов. Она часто пела ему перед сном, даже когда Му Цин стал совсем взрослым. Но она никогда не говорила правду. Не говорила, кто его отец, кроме того, что он знал и сам: отец — казненный преступник. Господин Хань ушел, оставив Му Цина наедине с садом и спелыми вишнями, которые так и притягивали к себе. Он был голоден — сегодня во рту не было ничего, кроме плошки жидкого риса. Му Цин никак не мог избавиться от ощущения, что на него смотрят. Это чувство, липкое и тревожное, всегда преследовало его в такие моменты, заставляя мышцы спины напрягаться, словно перед ударом. Му Цин никогда не доверял людям. Всегда искал какой-то подвох и всегда в итоге  оказывался прав. Даже собственной матери с трудом он мог изливать свои мысли — упаси боже — чувства. Он привык скрывать любые эмоции, тем более — собственные переживания.  Однажды мать сказала Му Цину: — Думай о себе. Не изводи себя попусту на других. Он был согласен с матерью. Окружающие редко платили ему уважением; напротив, они всегда находили повод унизить его за происхождение. За годы такой жизни Му Цин научился игнорировать презрительные речи и взгляды, которые сыпались на него изо дня в день. Его заботило лишь одно: как раздобыть пропитание, чтобы они с матерью не умерли от голода. Однако несмотря на всё пройденное, Му Цин никогда не был эгоистом. Скрытным, колючим, нелюдимым — возможно, но точно не корыстным. Удалось ли ему раздобыть еды или заработать пару медных монет — он всё до последнего приносил матери. По мере сил он помогал и другим детям из того же нищего переулка, делясь тем малым, что имел. Постояв несколько мгновений, он всё же решился. И торопливо напихивал полные карманы вишен и засовывая ягоды в рот, Му Цин быстро жевал, по-настоящему наслаждаясь их сочной сладостью — вкус был таким ярким, что на миг всё остальное перестало существовать.