Глава 11. Милосердие божества войны.

«Принцесса позорит обитель. Такие выходки в первые же дни… Сразу видно — дурная голова». Му Цина точно обухом по темени ударили. Он весь сжался, затаившись на постаменте в тени массивной статуи черепахи, где его не было видно. Работа была закончена, но уйти он не успел — ученики нагрянули внезапно. — Мы здесь трудимся в поте лица, — вкрадчиво прошептала одна из учениц, — а эта избалованная девчонка явилась со сворой слуг и своим телохранителем-женишком. Ради чего? И впрямь — глупая. Стоявший рядом юноша, поправляя расшитый пояс, скептически хмыкнул: — Мао Ли, ты разве не слышала? Она отослала почти всех, оставив лишь защитника да двух служанок. Ума не приложу, к чему это притворство. Императрица так печется о дочери, а та и золото излюбленное теряет, и верных людей отсылает обратно в столицу. — А этот Фэн Синь? — подхватил другой, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Ходит за ней, точно верный пес. Видали, как он вспыхнул, когда она лгала? Небось сам припрятал листок, чтобы справить себе новый меч, а принцесса теперь его выгораживает. Какая трогательная и жалкая сцена! Му Цин потемнел лицом. От следующих слов он и вовсе неуютно поежился, стараясь слиться с тенью постамента. — Ну, это ты уже чушь городишь, — возразил кто-то из учеников постарше. — Фэн Синь, между прочим, сын главнокомандующего. На кой черт ему красть золото? Я слышал, на столичной арене он заслужил и народную славу, и любовь. Как ни крути, он достойный воин, и солдатская честь для него не пустой звук. Му Цин поморщился, едва услышал знакомый ехидный голос Чжу Пина: — Да что этот Фэн Синь! Не повезло бедолаге, только и всего. Статус у него унизительный: как жениху-слуге, ему приходится кланяться будущей жене на глазах у всех. Куда это годится? Так еще и принцесса изводит его своими капризами. Всё стремилась в монастырь, прочь от мирской суеты — видать, не больно-то ей хочется замуж за этого «верного пса». Му Цин не мог больше этого слушать. Скрывшись в густых тенях, он тревожно повел плечами, пытаясь сбросить липкое ощущение чужих слов. Листок сусального золота, спрятанный в рукаве, обжигающе холодил кожу, напоминая о совершенной ошибке. Солнце тонуло в сумерках, а голоса за спиной всё не утихали, продолжая праздно чесать языки и перемывать кости принцессе. Му Цина обуревали сомнения. Он не считал себя доблестным воином вроде этого Фэн Синя и старался не задумываться, хороший он человек или плохой — Му Цин всегда жил лишь по обстоятельствам. «Надо» — потому что «надо». Драться в сточных канавах ради корки хлеба? Пожалуйста, только мать трогать  не смейте. Целый день питаться крохами, чтобы отдать всё ей? Пожалуйста, только не лезьте к нему, иначе он забьет любого до смерти. А если и по случайности умрет, то восстанет из могилы свирепым призраком, чтобы закончить дело: вырезать врагов и принести матери чашку риса. Му Цин чувствовал: он больше не может этого выносить. Возможно, сейчас он совершит свою роковую, последнюю в жизни ошибку. Шанс во всем признаться выпал поздно вечером. Му Цину велели отнести принцессе чай — своих слуг, как он уже знал, она отослала обратно в императорский дворец.  Та упражнялась каллиграфии в пустом павильоне Инфэн — место специально отведенное для принцессы, где она восседала в совершенном одиночестве и ее сосредоточенный, божественно одухотворенный вид заставил Му Цина то бледнеть, то краснеть. Выждав мгновение, когда вездесущий телохранитель отлучился с поручением, Му Цин бесшумно скользнул под своды павильона. Среди изящных колонн и замерших теней сейчас не было никого, кроме неё. Лишь шорох кисти о шероховатую бумагу нарушал торжественную тишину этого места. Это была их первая встреча лицом к лицу; прежде он видел её лишь издали, в ореоле чужого почитания. Оказавшись с ней в одном помещении, Му Цин почувствовал, как внутри него всё сжимается — он больше не в силах был хранить своё постыдное молчание. — Благодарю, что принес мне чай! — с лучезарной улыбкой отозвалась Се Лянь. Принимая чашку, она мягко взглянула на него, словно была слегка удивлена его внезапному появлению. — Пожалуйста, Ваше Высочество... — выдохнул Му Цин, не смея поднять глаз. Он говорил так тихо, что его слова едва не растворились в безмолвии павильона. Обычно при виде Её Высочества люди немедленно склонялись в глубоком земном поклоне, но у Му Цина от волнения всё вылетело из головы. Он замер, застигнутый врасплох собственной дерзостью. В голове промелькнула обреченная мысль: за подобное пренебрежение телохранитель принцессы наверняка бы убил его на месте. — Ваше Высочество, я… мне нужно… — Му Цин запнулся, чувствуя, как пересохло в горле. — Ты хочешь мне что-то сказать? — мягко отозвалась Се Лянь. Её голос, казалось, был способен исцелять и ласкать слух любого, кто его слышал. Но Му Цин от этой доброты лишь сильнее сжимался и горбился, мечтая провалиться сквозь землю. — Да… Тот золотой листок… Это я взял его. Молю о прощении, Ваше Высочество, у меня и в мыслях не было красть его ради наживы. Я просто… я растерялся. Побоялся, что его подберет кто-то другой, и… — Ах, я так и думала, — мягко перебила его Се Лянь, и на её губах промелькнула едва заметная, понимающая улыбка. — Я видела, каким бледным и перепуганным стало твое лицо, когда объявили о пропаже. Мне оставалось лишь дождаться, когда ты сам придешь ко мне. Но не думай, что я гневаюсь. Скажи… ты ведь из бедной семьи? — …Да. — И здесь к тебе относятся… несправедливо? — Да. — Значит, я не ошиблась. И ты тоже прости меня, — Се Лянь виновато склонила голову. — Я обронила наставнику фразу об исчезновении листка совершенно мимоходом, не помыслив, что он поднимет такой переполох. Но всё уже в прошлом. Я верю, что ты больше так не поступишь. — Не поступлю! Клянусь Небесами, никогда… Ваше Высочество, умоляю, пообещайте, что никто не узнает правду! — Му Цин склонился еще ниже, содрогаясь от собственной дерзости, но в ответ услышал всё тот же безмятежный голос: — Можешь не тревожиться. Я слов на ветер не бросаю. Тем более, все и так уверены в моей оплошности. Кстати… как твое имя? — Му Цин, — едва слышно выдохнул он. — Приятно познакомиться, Му Цин! — принцесса ласково кивнула ему. — Теперь можешь идти. За этот бесконечный день произошло слишком много. Покинув павильон, Му Цин почувствовал, как голова наливается свинцовой тяжестью. Мимолетное облегчение тут же сменилось гнетущей тревогой. Его пощадили? Ему просто… отдали это золото? Неужели ему действительно ничего не будет? Это казалось невозможным. В груди поселилось липкое предчувствие беды: всё вышло слишком просто, слишком гладко. Внезапная милость принцессы не принесла покоя — она казалась лишь затишьем перед настоящей бурей. Му Цин спрятал золотой листок как можно надежнее, чувствуя, как тот обжигает кожу сквозь ткань. Сейчас он желал лишь одного — поскорее провалиться в сон, чтобы забыть этот день.