Глава 12. Стальное сердце

Прошло всего несколько недель, и об истории с золотым листком больше никто не вспоминал.  Му Цин медленно вел метлой по каменным плитам, и каждый шорох казался ему издевкой. Ветра становились злее, а запах мокрой земли напоминал о той реке, где его толкали в грязь. Он ненавидел свои мысли, потому что все они, как покорные слуги, неизбежно возвращались к ней. Милосердие принцессы осело в его душе горьким осадком. Почему она это сделала? Из истинной доброты? Му Цин криво усмехнулся. Люди её круга не бывают добры просто так. Вероятнее всего, ей льстило ощущение собственного величия. Легко быть милосердной богиней, когда одно твое слово решает судьбы «муравьев». Она исчезла из виду. Возможно, принцесса была поглощена обучением, а возможно, сам Му Цин намеренно обходил стороной её павильоны. Он до сих пор не мог осознать случившееся — всё казалось невероятным, почти невозможным. Даже Чжу Пин со своей сворой перестал мозолить глаза: судя по всему, наставники наконец нагрузили их изнуряющими тренировками. Му Цину следовало бы радоваться, что заносчивым ученикам теперь не до прислуги, но вместо облегчения он чувствовал лишь нарастающий гнев. Обычно его сердце заполняла ледяная злость, но сейчас… Он так хотел! Неистово, до дрожи в руках хотел хотя бы раз в жизни по-настоящему сжать рукоять меча, но вместо стали чувствовал в ладонях лишь сухое древко метлы. Грязные полы, палая листва на лестницах и пыльный мрак залов — он ненавидел это всей душой. Прежде он и не смел мечтать о доле воина, смирившись с участью слуги, но теперь это смирение жгло его сильнее любого клейма. Се Лянь демонстрировала блестящие успехи во всём, за что бы ни бралась, в то время как Му Цин по-прежнему тянул лямку своей безрадостной службы. Больше они не обменялись ни единым словом. Однако судьба вновь столкнула их — пускай и на расстоянии. Му Цин вовсе не искал этой встречи, но по долгу службы ему надлежало вычистить статую великой черепахи. Именно оттуда он увидел, как принцесса вышла на тренировочную площадку в окружении нескольких учениц и наставницы Линли. Её неизменный спутник, Фэн Синь, на сей раз отсутствовал. Среди прислужников поговаривали, что он всё чаще оставляет госпожу под присмотром наставников, а сам, вооружившись луком и стрелами, уходит в дикие дебри лесов Тайцан. Му Цин замер, наблюдая, как Се Лянь упражняется с клинком. Смотреть на неё было почти невыносимо — настолько она была безупречна. Меч в её руках казался невесомым продолжением кисти, а удары — столь молниеносными и точными, что это невольно вызывало трепет. Ученицы вокруг восторженно вздыхали, ловя каждое её движение, а она в ответ что-то беззаботно щебетала им, словно великое мастерство давалось ей без малейших усилий. Му Цин резко отвернулся. Он всем сердцем жаждал полноценно обучаться в монастыре; путь самосовершенствования был единственной мечтой, ради которой стоило дышать. Но реальность была сурова: простолюдина, а тем более обладателя «дурной крови», ни один наставник не пустил бы и на порог тренировочного зала. Ему оставалось лишь тайком подслушивать уроки, жадно ловить замечания, брошенные другим, и в редкие часы предрассветного затишья пытаться освоить технику самостоятельно. Его тренировки проходили в одиночестве, без меча и мудрого слова учителя, но Му Цин не позволял себе остановиться ни на миг. Наблюдение за ней лишь сильнее подстегнуло его: теперь он с еще большим рвением истязал и тело, и дух. Погрузившись в раздумья, Му Цин на мгновение потерял связь с реальностью. Он забыл, что в его ладонях — лишь старая метла, а не боевая сталь, и что он лихорадочно шепчет священные сутры, точно безумный. Когда времени не хватало, чтобы скрыться в лесной глуши с бамбуковым шестом, он отрабатывал новые приемы прямо здесь, превращая орудие слуги в подобие меча. В такие минуты он был вдвойне осторожен: не дай Небеса кто-нибудь увидит — издевательств и позорных насмешек не миновать. Придя в себя, Му Цин судорожно перехватил метлу, возвращая ей привычный вид, и воровато огляделся по сторонам. В ту же секунду его сердце пропустило удар, а тело оцепенело. — Ты тоже тренируешься? — мягко раздалось из тени. Му Цин застыл, не в силах отвести взгляда от принцессы, выходящей из предрассветного марева. В горле мгновенно пересохло, а слова, едва успев оформиться, застряли комом. В этом парализующем оцепенении он вновь забыл о поклоне, совершая непростительное святотатство — он смотрел на «Дочь Небес» прямо и открыто, как на равную. Се Лянь улыбнулась. Улыбка ее, ослепительная и лучезарная, в глазах Му Цина отразилась уродливой издевкой — разве можно улыбаться искренне тому, кто только что размахивал метлой? Внезапно принцесса плавным, едва уловимым движением выхватила из-за спины второй клинок и швырнула его Му Цину. Тяжелый металл с глухим, костяным звоном ударился о землю — Му Цин не успел подхватить его, опешив от такой стремительности. Это был не меч, а сабля: изогнутая полоса вороненой стали с искусно выкованной гардой. Оружие, стоившее больше, чем вся его жизнь. — Но как же… — едва слышно выдавил он, не смея прикоснуться к сияющей роскоши у своих ног. Он снова взглянул на Се Лянь, и воздух в его легких закончился. Солнечные лучи, прорезавшие павильон, золотили её лицо, превращая принцессу в прекрасное видение. Она обнажила собственный меч — тонкую полосу черной стали, ярко проблеснувшая, выходя из ножен. — Что не так? Ты ведь хочешь быть воином? — она направила острие меча ему в грудь. — Так поднимай. Му Цин не верил собственным ушам. Несколько бесконечных мгновений он стоял неподвижно, не в силах вымолвить ни слова. Над ним так тонко издеваются? Му Цин чего-то не понимает? Однако внезапно нахлынувшая волна воодушевления смыла страх, оставив после себя лишь кристально чистую, холодную решимость. Голова стала удивительно легкой. Му Цин медленно наклонился, и его пальцы наконец сомкнулись на рукояти. Он поднял саблю и — впервые в жизни — обнажил настоящий клинок. Сталь отозвалась в его руке оглушительным звоном.