Глава 19. Спящий Волк

Се Лянь повернула голову и мягко спросила его: — Болит? Тот поспешно ответил: — Все в порядке! Му Цин готов был поклясться, что краснеет в этот момент как последний дурак. За годы он научился скрывать свои чувства, но порой не мог совладать со своими эмоциями, и светлая кожа вмиг выдавала внутреннее состояние: бледнела от страха или краснела от стыда или гнева. Казалось, что Му Цин должен был гордиться хотя бы тем, что ему повезло родиться светлокожим, но самом деле он считал это своей уязвимостью. Если бы только у него была возможность нормально питаться в детстве, то и у кожи был бы нормальный оттенок и ему не приходилось бы каждый раз так легко раскрывать свои переживания!   Забота Се Лянь обезоруживала. Никто не окружал его такой теплотой с тех далеких пор, когда был жив отец. Те годы почти стерлись из памяти Му Цина, оставив лишь зыбкие образы, подернутые туманной дымкой. Но где-то в самой глубине души теплилось знание: тогда он был любим. Его баловали и холили так, словно он был не сыном бедняка, а драгоценным единственным наследником. За годы лишений, когда единственным его уделом был каторжный труд и бесконечные издевательства, он привык ощущать себя сточной крысой. Как бы ни было горько признавать это перед тем, кто открыл перед ним двери в иную жизнь, Му Цин знал: ему никогда не стать благородным господином. Ну и пусть. Он станет кем-то гораздо большим. Воспоминания о первом десятилетии жизни почти истлели, обратившись в невнятные, лишенные смысла обрывки. Му Цин отчаянно пытался воскресить их, но мать хранила ледяное молчание, как бы он ни умолял. Казалось, она вознамерилась заживо схоронить ту часть их прошлого и навсегда вычеркнуть из памяти — и не дай бог обронить хоть слово об отце. Му Цин злился, доходил до яростных ссор и порой месяцами не заговаривал с ней, лишь молча приносил в дом провизию. Но в конце концов — смирился. Несколько месяцев назад она окончательно ослепла, но даже тьма не заставила её выпустить из рук иглу. Му Цин корил себя за слепоту еще более страшную: он не замечал, как угасал её взор, пока сам пропадал на улицах. Вместо того чтобы водить её к реке или в горы, давая вдоволь надышаться красотой мира, он тратил время на бесконечные распри. Ему обязательно нужно было спорить, доказывать свою правоту, злиться! Он с силой ударил себя по лбу, словно надеясь выбить эту запоздалую, горькую правду. Последующие годы превратились в череду бесконечных дней в храме, где он трудился до изнеможения — пока Её Высочество не даровала ему шанс наконец стать человеком. Му Цин до сих пор чувствовал в груди щемящую боль, едва стоило вспомнить их недавнюю встречу. Он принес матушке новые одежды и хорошую еду — всё это было куплено на те щедрые монеты, которыми одарила его принцесса. Матушка светилась от счастья, но стоило Му Цину обронить, кому именно они обязаны этим богатством, как её лицо на мгновение застыло. Уголок рта едва заметно дернулся — не то в судороге, не то в усмешке. Му Цин нахмурился; внутри шевельнулось нехорошее предчувствие, но мать тут же взяла себя в руки. — Сама принцесса Сяньлэ даровала тебе такую милость, — негромко, почти торжественно произнесла она, и в её незрячих глазах на миг отразился странный блеск. — Запомни этот день, сын. И никогда не забывай, кому ты теперь обязан жизнью. Му Цин посмотрел на принцессу.  Она переоделась в более удобные, но такие же белоснежные ученические одежды, как у него самого. За её спиной висели два лука, и Му Цин вновь почувствовал себя до крайности неловко. Лицо залила густая краска — он готов был провалиться сквозь землю. Сама принцесса несет ему оружие! Му Цин мысленно поблагодарил богов за то, что Фэн Синь всё еще возился с лошадьми неподалеку. Если бы этот тупица увидел, как госпожа прислуживает «челяди», побоище началось бы прямо здесь, у конюшен. Он поспешно принял лук, стараясь перехватить его так, чтобы пальцы их не соприкоснулись. Оружие в его руках казалось слишком ценным: колчан был полон безупречных стрел, а по корпусу шла изящная, уникальная резьба. Это не было инвентарем из общей оружейной — Се Лянь выбрала для него лучшее. И от этого осознания Му Цину становилось еще тяжелее дышать под пристальным взглядом телохранителя, который уже оборачивался в их сторону. Му Цин закинул лук за спину и последовал за Се Лянь к коновязи. Фэн Синь стоял там, удерживая за узды двух статных коней. Едва завидев Му Цина, он полоснул его быстрым, колючим взглядом, в котором так и читалось: «Тебе не поздоровится». Но, обернувшись к принцессе, он мгновенно сменил выражение лица. Му Цину это показалось чересчур фальшивым, почти приторным: — Ваше Высочество, может, поедете со мной? — Фэн Синь кивнул на своего мощного скакуна. — Так будет надежнее. Мало ли что может случиться в лесной чаще. Се Лянь ласково погладила коня по морде, но к руке Фэн Синя не прикоснулась. — Спасибо, Фэн Синь, но я поеду на своей лошади. Как я смогу оттачивать мастерство охоты, если буду прятаться за твоей спиной? — Она легко вскочила в седло и обернулась к Му Цину. — Му Цин, твоя лошадь — та, что слева. Она спокойная, как раз для начала. По коням? Му Цин почувствовал, как в груди поднимается ликующая радость. Ему стоило огромных усилий подавить желание нагло усмехнуться в лицо Фэн Синю. Вместо этого он, опережая остолбеневшего телохранителя, звонко ответил: — По коням! Му Цин жадно любовался лесом, в такие чащи он раньше никогда не заходил. Верховая езда давалась с трудом: от непривычки ныло всё тело, а зад нещадно болел. Однако Се Лянь словно намеренно ехала неторопливо, удерживая мерный темп. Му Цин держался слева от принцессы — она была для него живым щитом, делая его недосягаемым для тычков Фэн Синя. От этой маленькой тактической победы он в очередной раз мысленно возносил благодарность небесам. Но его не покидало странное ощущение. Оно было мимолетным, едва уловимым, но пугающе знакомым. Мышечная память отзывалась на покачивание седла и скрип кожи. Чувствовав: он уже сидел в седле раньше. Он знал, как держать поводья, он знал это едва знакомое ощущение. Но сколько бы он ни напрягал память, не мог вспомнить — когда именно и в какой из прошлых жизней это было, а может в этой? В памяти эхом отозвались чьи-то забытые слова: «Нужно преодолевать свои страхи. Падать с лошади не так страшно, как ты думаешь, так что вставай и забирайся вновь» Голос Се Лянь вырвал его из оцепенения: — Фэн Синь, думаешь, лучше здесь оставить лошадей? Место выглядит подходящим! Му Цин был с ней согласен. Поляна, на которую они вышли, была усыпана спелой земляникой, а воздух здесь казался густым от аромата хвои и ягод. Гора Тайцан славилась своими богатствами, и простым смертным путь сюда был заказан. Му Цин долго считал своё появление здесь счастливой случайностью. Но сейчас, в тишине леса, он невольно вспомнил день своего найма. Прислужник, принимавший его, расспрашивал о матери слишком уж дотошно: где родилась, кто её родня, чем болела… Тогда Му Цин списал это на обычную дотошность монастырских бюрократов. Но теперь он нахмурился. С каких пор простого смотрителя так интересует жизнь обычной ослепшей швеи? Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Если его появление не было случайным, значит, кто-то в монастыре — или в самом дворце — прекрасно знает, чью кровь он носит. Му Цин подавил тяжелый вздох. В голове крутилась опасная мысль: а что, если он — выходец из семьи преступников? Из какого-нибудь клана, некогда посмевшего пойти против Государства? Если это правда, могла ли принцесса догадываться об этом? И если знала, то зачем тогда проявляла к нему такую невиданную доброту? С другой стороны, версия о заговоре казалась сомнительной. Те, кто тайно помогал его матери, явно не обладали ни властью, ни влиянием, иначе они с матушкой не доживали бы свой век в ветхом домишке на окраине города. Скорее всего, Наставник Хань был просто старым знакомым матери, и именно поэтому Му Цина приняли на гору. Его раздумья прервал сухой голос телохранителя. — Да, оставим лошадей у речки, — бросил Фэн Синь. Серый конь Му Цина действительно оказался на редкость спокойным, даже мудрым на вид. Он лишь лениво повёл ухом, пока его привязывали к крепкому стволу дерева, словно эта суета его вовсе не касалась. Шум речки приятно ласкал слух. С приходом осени воздух заметно посвежел, ветра стали резче, а дожди — регулярнее. Му Цин кожей чувствовал это прохладное дыхание перемен, которое пробиралось даже под плотную ткань его одежд. Се Лянь, привязав свою белоснежную лошадь, подошла к Му Цину и горделиво произнесла: — Из меня стрелок не хуже Фэн Синя, так что я сама научу тебя, как держать тетиву. Дело нехитрое, главное — практика. Готов? Му Цин вновь потерял дар речи. Его мир перевернулся: принцесса, чьи руки должны были лишь перебирать драгоценности или держать веер, предлагала обучать его — простого слугу — искусству войны. Фэн Синь же, не выдержав, возмущенно воскликнул: — Ваше Высочество! Му Цин поспешно заговорил, испуганно отводя взгляд: — Не… не… не стоит! Ну вот, опять. Не успел он толком остыть, как внутри снова вспыхнул жар. Его бросало то в холод, то в пот от одной мысли, что принцесса будет стоять так близко и — упаси боги — коснется его рук, поправляя хват. Святотатство, за которое ее женишок точно прирезал бы Му Цина на месте. Се Лянь лишь легко пожала плечами: — Хорошо. — Она устремила взгляд вглубь леса, щурясь от бликов солнца. — Тогда просто не бойся спрашивать, если что-то не будет получаться.