Том II. Глава 3. Яд в кубке из яшмы.

Фехтование было лучшей частью дня Му Цина. Только сжав пальцы на рукояти, он чувствовал себя человеком. Чистить сталь тончайшей нефритовой пудрой, ловить блики на лезвии — в этом была честь. В этом была гордость. Это не полы в монастыре драить. И не дерьмо в конюшнях выгребать. Нефритовая пудра мягко шуршала под ветошью. Натирая лезвие, он стирал из памяти другие запахи: удушливую вонь прокисшей похлебки, сырость монастырских подвалов и засохшее под ногтями дерьмо и грязь, которое зимой приходилось отковыривать вместе с кожей. Теперь его пальцы сжимали рукоять из акульей кожи, перевитую шелковым шнуром.  Густой, вязкий плевок шлепался о каменные плиты прямо у его сапога. — Не много ли чести для тебя, плебейщина? — Фэн Синь стоял в дверях, перекрывая плечом солнечный свет. От него разило дорогой кожей как и полагалось сытой породистой псине. Тот заявился нежданно-негаданно благоухая каленой сталью и благородной древесиной, будто сам только что вышел из кузницы богов, а не из объятий столичных девок. Губы исказила брезгливая гримаса, отдалённо напоминавшая улыбку. Шальные мысли о том, чтобы рассказать принцессе, о том, где пропадает ее наивернейший все чаще проскальзывали в голове Му Цина. Надеясь, что плевок не попал на полы шелковых покоев. Ему захотелось вытереть руки, словно один взгляд этого генеральского сынка мог снова испачкать его навозной жижей. Он медленно опустил промасленную тряпицу и повернулся. «Этот сукин сын до сих пор исходит желчью, — ядовито подумал Му Цин, глядя на тяжелую челюсть и хмурые брови телохранителя. — Не может переварить, какая бешеная удача мне улыбнулась. Лопайся от злости, породистая тварь, хрипи и захлебывайся в собственных мерзких слюнях. Небо плевать хотело на твоего отца-генерала. Сегодня оно выбрало меня». — Ее Высочество благосклонна к тем, кто умеет трудиться, — голос Му Цина прозвучал ровно, без единой зазубрины, хотя сердце заколотилось в ребра. Он не собирался опускаться до базарной перепалки. Склонившись, он перехватил тяжелые ножны. Черная сабля — его законный трофей, его пропуск наверх — хищно блеснула полосой отполированного металла в косых лучах заходящего солнца. Всё это теперь осталось позади: и грязные оскорбления, и косые взгляды гвардейцев. Впереди был праздник Шэньу. Праздник, где под грохот барабанов и крики миллионов глаз он выйдет на помост, залитый светом. И все эти благородные лорды и сыновья военачальников будут смотреть на него снизу вверх. Му Цин развернулся, чтобы уйти, чувствуя, как шершавый шелк новой туники приятно холодит спину. — Не путай жалость великого человека к бездомной собаке с признанием твоих заслуг! — полетело ему вдогонку. Слова Фэн Синя были тяжелыми, как булыжники, и целили прямо под лопатки. — Пригрела она тебя из милости, раб. Помни об этом, когда жрешь с её ладони. Му Цин не обернулся и не прибавил шагу, хотя челюсти свело судорогой от сдерживаемой ярости. «Пусть лает», — приказал он себе, крепче сжимая саблю. Пускай этот благородный ублюдок тешит себя мыслями о собаках и милости. Главное, что пьедестал, на который исходили слюной сотни лучших воинов и холеных аристократов империи, теперь принадлежал ему. И Фэн Синю придется на это смотреть. И Принцессе! *** Поначалу Ее Высочество казалась ему слишком безупречной — истинная добродетель, божественная мудрость и та глубокая, почти пугающая человечность, которой Му Цин никогда не видел на улицах. Пожалуй, даже собственная мать не была столь обходительна с его вечно уязвленной гордостью. Принцесса Сяньлэ обладала чуткостью, которую окружающие — все эти холеные господа и напыщенные князи — не понимали и считали блажью. А Му Цин понимал. И помнил. Короткий замах, хищный свист изогнутой стали — и Му Цин взлетел на помост. Несравнимо тяжелая сабля в его руках порхала беспримерно легко, словно была продолжением его собственного тела. На платформу один за другим запрыгнули несколько десятков монахов, изображавших демоническое воинство. Всё это было лишь частью праздничного представления, фальшивкой, шоу для толпы. Но для Му Цина фальшивых боев не существовало. Ему была нужна их кровь — если не настоящая, то хотя бы кровь их растоптанного самолюбия. Сабля с глухим треском входила в деревянные щиты, рукоять била под дых, заставляя соперников глотать воздух, а подножки отправляли их в полет на каменный пол. Му Цин одного за другим сбрасывал их вниз, прямиком в грязь. Плевать, что это было отрепетировано заранее — ярость, с которой монахи поднимались на ноги, была самой настоящей.  Му Цин не жаловался. Ненависть равных — это плата за силу. Куда унизительнее было глотать пыль, будучи безродным слугой. Теперь он стоял на вершине, превосходя любого ученика в мастерстве. Выше него была только Она. Трибуны взорвались ревом и одобрительными криками. Поймав этот гул тысяч голосов, Му Цин закрутил клинок в бешеном танце. Отражая солнечные лучи, сталь ослепляла толпу. Он знал, как выглядит сейчас со стороны — безжалостный, безупречный, истинный дух войны. Однако благосклонность толпы оказалась короткой, как вздох. Людское море за перила помоста беспорядочно загалдело — черноголовый сброд пришел смотреть на божество, а не на безродного актера. — Где Воин, радующий Богов?! — донеслось из первых рядов. — Где Ее Высочество? Мы требуем Ее Высочество в роли Императора Шэньу! — Демон, изыди с помоста! Прочь! Му Цин до боли сжал рукоять сабли, чувствуя, как под костяшками пальцев натягивается кожа. За эти недели в нем взыграла небывалая гордость. Это была его законная минута славы, его право навсегда содрать с себя клеймо челяди и занять место среди полноценных воинов. Внезапно с верхнего яруса трибун, сокрушая гул толпы, долетел визгливый, яростный крик: — Где моя царственная сестра? Это что за чертовщина?! Кому охота глазеть на эту ерунду? Мать вашу, где моя царственная сестра?! Сквозь узкие прорези маски Му Цин перехватил силуэт холеного юноши в дорогих шелках. Тот брызгал слюной и едва не перемахивал через резные перила, готовый лично ринуться вниз на помощь монахам, чьи лица уже багровели от стыда и злости. Ярость этого господина была бурной и грязной. Высота была слишком велика — прыжок если и не убил бы его, то точно переломал бы ноги о каменные плиты. В бессильной злобе юноша схватил со стола тяжелую пиалу из белого нефрита и швырнул ее вниз. Нефритовая чашка полетела по крутой дуге точно в затылок «демону». Промахнись он на долю вершка — тяжелый камень расколол бы череп, залив праздничный помост кровью. Му Цин почувствовал движение воздуха затылком — старая уличная привычка ждать удара в спину. Он не обернулся. В последнее мгновение он лишь едва заметно повел плечом, развернул корпус и вскинул саблю. Клинок скользнул по воздуху, поймав падающий нефрит самым кончиком лезвия. Чашка качнулась, жалобно звякнула о сталь и… замерла. Безупречно ровно. Толпа на мгновение задохнулась от изумления, а затем взорвалась оглушительным ревом. Этот трюк стоил десятка отрепетированных боев. Му Цин едва заметным, пижонским движением подбросил пиалу вверх. Один из поверженных монахов у подножия помоста рефлекторно поймал дорогую вещицу, а «демон» в черной маске уже кружился в следующем пируэте, хладнокровно укладывая соперников на лопатки. Его танец продолжался. Юношу, швырнувшего чашку, со скандалом утащили от перил. Му Цин хмыкнул под маской, но его взгляд продолжал лихорадочно метаться по трибунам. Глаза горели, впитывая невиданную доселе картину. Ему никогда не приходилось видеть такого скопления знати. Это были совершенно другие люди. Не тот немытый, смердящий люд, среди которого он вырос, а существа иной породы — с изысканными, точно выточенными из нефрита чертами лица, в шелках, стоивших дороже всей его жизни. Вот она, истинная Поднебесная, скрытая за высокими стенами дворцов. Вдруг трибуны взорвались ураганом торжествующих криков. Этот рев был мощнее всего, что Му Цин слышал до сих пор. Гул тысяч глоток ударил в грудь, заставив землю дрожать. Белоснежная фигура спустилась прямо с небес. Принцесса Сяньлэ явилась во всем своем ослепительном величии. Му Цин инстинктивно подобрался, каждая мышца в его теле натянулась, как струна, возвращая его в боевую стойку. В момент ее изящного приземления на колено шелковые белые одежды слой за слоем расстелились по красочному помосту, соткав подобие огромного распустившегося лотоса. Золотая маска, скрывавшая ее лицо, безразлично и ярко полыхнула на солнце. Сжимая в руке обнаженный меч, Ее Высочество повела ладонью и легко щелкнула пальцами по лезвию — сталь отозвалась чистым, поющим звоном, поплывшим над притихшей площадью. В этом жесте было столько невозмутимой, божественной безмятежности, словно воин в белом ни во что не ставил замершего перед ним черного демона. Му Цин медленно поднял саблю, направляя черное остриё прямо в сердце своей госпоже. Воин в золотой маске неторопливо поднялся на ноги. — Моя царственная сестра! Моя царственная сестра явилась!!! Абсолютно все присутствующие, и наверху, и внизу, раскрыли рты от удивления. Подобный выход на сцену поистине мог называться нисхождением небожителя, лишь настоящий храбрец мог отважиться на подобное! Башня городской стены в высоту насчитывала не менее, а то и более, десяти чжанов, и Ее Высочество принцесса Сяньлэ, которая сама по себе уже являлась драгоценным сокровищем, спрыгнула вниз прямо с этой башни! В тот миг бесчисленные зрители решили, что в мир смертных снизошло истинное божество. Теперь же, когда люди пришли в себя, горячая кровь закипела в их жилах от возбуждения пополам со страхом, и толпа разразилась бурными аплодисментами. Брат принцессы первым захлопал в ладоши, столь сильно, что ладони покраснели, и закричал так громко, что его голос сорвался на хрип.  Му Цин вдруг перестал слышать их. Шум толпы отхлынул, превратившись в невнятный гул на краю сознания. Сотни, тысячи изнурительных тренировок научили его ловить каждое движение Ее Высочества, каждый вдох под золотой маской. Старый позор всё еще преследовал его по ночам — в кошмарах он раз за разом ошибался, спотыкался, ронял меч и снова становился тем жалким, оборванным слугой из конюшен, каким принцесса увидела его в первые месяцы. Но здесь и сейчас, глядя на белые шелка перед собой, он остро, до боли в груди осознал: у него нет никого ближе. Никто в этой огромной, сияющей Поднебесной не знал Му Цина так, как она. И он надеялся — всей своей израненной, уличной душой надеялся, — что знает её лучше всех. Лучше Фэн Синя. Лучше этого визгливого брата на трибунах. Лучше всех. Внизу толпа бушевала, содрогаясь от дикого рева, способного долететь до самих Небес: — Бей! Бей его! — Срази черного демона! Напополам его! — Моя царственная сестра, атакуй! — мерзкий, захлебывающийся хохот Ци Жуна снова прорезал трибуны. — Тебе под силу уложить этого сопляка одной левой! Проучи его как следует, покажи его место! Му Цин не стал ждать. Вместо отрепетированного, плавного пассажа он шагнул вперед и нанес яростный, рубящий удар сверху вниз. Сталь глухо встретила сталь. Тоненький меч Се Лянь качнулся, и под золотой маской Ее Высочества раздался едва слышный, удивленный вздох. Строго говоря, ритуальный бой во время жертвоприношения Небесам был лишь красивым представлением на радость Богам. Оба участника должны были сражаться чуть больше, чем в полсилы — этого вполне хватало для восторгов толпы. Однако от выпада, который принцесса только что отразила, рукоять едва не выскользнула из ее пальцев. Очевидно, противник вложил в этот удар всю свою злость, весь свой вес и всю силу. Се Лянь чуть приподняла голову, ловя его взгляд сквозь прорези масок, и отчетливо произнесла: — Му Цин? Юноша, исполняющий роль демона, не ответил. Из-под черной личины донеслось лишь его тяжелое, рваное дыхание. Вместо оправданий он снова бросился в атаку, заставляя саблю свистеть в воздухе. У Му Цина непроизвольно поднялись уголки рта, когда Принцесса бросилась в бой с еще большим воодушевлением. В воздух взметнулся сноп искр от сошедшихся лезвий. Крики толпы достигли апогея — казалось, этот рев способен сдвинуть горы и обратить вспять реки. Чем яростнее разгоралась битва на помосте, тем неистовее ликовало людское море. Внезапно воздух прорезал яростный свист стали, слепящая вспышка полоснула по глазам, и тысячи людей потрясенно ахнули, затаив дыхание. Тонкий, как тростинка, меч Воина, радующего Богов, подцепил тяжелую девятичиновую саблю демона и выбил ее вверх. Черный клинок, бешено вращаясь в воздухе, улетел к трибунам и с оглушительным треском по самую рукоять вонзился в одну из каменных колонн, державших верхний ярус башни. Какой-то разгоряченный лавочник попытался выдернуть оружие из камня, но рукоять даже не покачнулась. Пыхтя от натуги, он лишь обернулся к толпе и выкрикнул: — Что это за проклятая железяка?! Тут нужна сила девяти быков и двух тигров, чтобы просто сдвинуть ее с места! А на платформе Воин в белых шелках лениво встряхнул длинным мечом, вновь заставив сталь издать чистейший, поющий звон. Из-под золотой маски донеслась тихая, едва уловимая усмешка. Се Лянь непринужденно и с явным удовольствием произнесла: — Ты недурно сражался. И всё же… проиграл. Они репетировали этот финал десятки раз, но Му Цин все равно не смог сдержать разочарованного вздоха от того, что поединок оборвался. Мышцы горели, легкие разрывались от нехватки воздуха под душной маской — он дико устал, выложившись без остатка. Лишившись оружия, черный демон покорно опустился на одно колено и застыл, безмолвно сжав кулаки. Се Лянь эффектно крутанула меч, выписывая в воздухе восьмерку, и вознамерилась нанести финальный, ритуальный удар, который предаст демона «казни» под ликующий рев толпы. Все шло по сценарию. Но внезапно откуда-то сверху раздался пронзительный, леденящий душу крик. Му Цин успел лишь вскинуть голову. С высокой городской стены, кувыркаясь в воздухе, стремительно падал размытый человеческий силуэт.