2. Старому зодчему в Риме

И я — сквозь эти дыры в алтаре –

смотрел на убегавшие трамваи,

на вереницы тусклых фонарей.

И то, чего вообще не встретишь в церкви,

теперь я видел через призму церкви.

В пёстрый бычий чемодан, кроме так и не посчитанной выручки за кабак, уместились пересобранный дерринджер, спасавший порой его шкуру в столичных и геронских подворотнях, и револьвер. Револьвер, конечно, надёжнее — тем более что целый наган, а не городская смехотворная рухлядь, дающая осечек больше, чем выстрелов. Но с Блоком не угадаешь. Может, придётся лезть за ним в осиное гнездо, а там дерринджер спрятать проще. Андрей всё бы отдал, чтобы обойтись без посредников. Многогранник был про людское — не сентиментальщину вроде «вера, страх, безразличие», а по-настоящему: мысль, речь, разметка пустого мира орудиями, — так что мстить за него следовало по-звериному. Кадык зубами выгрызть. На части порвать — Андрей, конечно, не мясник, но если задаться целью… Плохо, что дело будет в Столице, и Блока выцепить без клевретов невозможно — либо при своих останется, либо сверху проследят, чтобы грохнули правильные люди… короче говоря, времени будет на один выстрел. Если повезёт, то на два. Андрей хотел, чтобы повезло. Не потому жаждал отдаться костлявой. Но лучше уж смерть с трухлявыми челюстями, чем Закон со штыковыми клыками и железным сердцем… — Устроишь куда-нибудь?.. — Пётр пихнул ему под ладонь несколько свёрнутых листов плотной бумаги. — Чего в вещевой не положил? — Андрей встряхнулся, как собака, и пихнул пустой наган, что до того крутил в руках, под сетку. — В вещном то, что надо быстро доставать. А это бумагомарательство ни для чего не нужно. — Тогда зачем забираем? — Чтобы было, — выпалил Пётр скороговоркой: он так делал, когда думал, что брат спрашивает ерунду. — Или подвинься, дай я сам… — Ладно уж, — Андрей взял у брата листы, пихнул их к револьверу и захлопнул чемодан. — Доволен? Пётр издал какой-то неопределённый звук, давая понять, что вопрос считает бессмысленным. Поезд отходил только в десять. До этого у Стаматиных полно времени. Своё Андрей использовал, чтобы дёргать рукав палевого пальто, которое в Городе почти не надевал, и думать — то ли его тарбаганчики доткали, пока не смотрели, то ли он сам съёжился… Город выпил их досуха и оставил взамен кровящую язву там, где был Многогранник. От воспоминаний о Башне стало так тошно, что Андрей не отказал себе в сомнительном удовольствии хлопнуть ладонью по фанере. — Хватит, а? — запричитал брат где-то сзади. Андрей выдохнул сквозь стиснутые зубы и обернулся. Пётр наклонился над ванной, и чёрный вельветовый плащ свешивался с него, как с жерди… а ведь он всегда был щепкой. А теперь как его называть? Полущепкой? — Ты что там высматриваешь? — Да думаю… его ведь в чемодан не загонишь, даже если сверху попрыгать… Андрей подошёл. На дне ванной, где эмаль горелыми трещинами пошла, лежал свёрнутый тулуп. Каким-то чудом он до сих пор пах твирью. Не тем прелым гнильём, что от неё осталась, а настоящей — терпкой и резкой, уводящей дальше, чем полынь или лавр… — Ты матушку решил до инфаркта довести этим ватником? — усмехнулся Андрей. — Может, и решил… жаль его оставлять. — А рисунки срывать было не жаль… — вполголоса проговорил Андрей. — Оставь. Ласка для чего-нибудь приспособит. Вышли из мансарды ближе к закату. Андрей закрыл дверь, навалившись плечом. Затем подошли к пустой громаде Термитника — выгнившей изнутри скорлупке, с заколоченными и снова пробитыми окнами… старшина Кожевенного жил, чуть ли не стеной упершись в ночлежку. Чудной человек. Можно выбрать любой дом — хоть в Утробе, хоть в Каменном дворе, — а он окопался на пороге братской могилы. Пётр отдал ему ключ, старшина отдал ему квитанцию, и Стаматины официально стали бездомными. Осталось ещё два часа убить. Можно, конечно, сесть в поезд, он с самого утра на путях. Но тогда глухонемой одонг-машинист занервничает, разбираться придётся… к чёрту. Пётр предложил свернуть на Кладбище. Андрей — всё равно последний раз там будут — не стал отказываться. Странно, что на кладбище не больно-то прибавилось могил. Странно — а потом Андрей вспомнил, что Данковский во время чумы приспособил под крематорий заводские печи, и посетители жаловались на запах жжёного мяса… весёлое времечко. Занятное — в отличие от кладбища, которое всё превратилось в голые могилы и островки пожухлой прошлогодней травы, которая сдохла под снегом, а сгнить не смогла. Пётр, конечно, сразу же уставился на могилу с глазом, в окружении вертикальных — тут Андрей был непреклонен — столбов. «Самый упрямый из зодчих» теперь не удостаивал их взглядом. Пялился вверх, в темнеющее небо. — Прощаться не станешь? — спросил Андрей то ли в шутку, то ли всерьёз. — Зачем? — Пётр повыше поднял ворот плаща и спрятал за ним лицо. — Всё равно не услышу. Теперь, брат, тут никто никого не услышит… В левой части кладбища — где-то между ямой Инквизитора и могилой старого Бураха — между надгробий бродили две женщины в тёмном. Ласка с её новой матушкой, значит. Интересно, где прежняя? Может быть где угодно, под любым из этих холмов. Смерть всех одинаковыми делает. За это одно стоит ненавидеть смерть со жгучей страстью, как Данковский. Она забирает у тебя единственное, что ничто не должно быть способно забрать: тебя самого. Чей-то колокольчик дёрнулся, когда мимо него проходила Ласка. Остановилась рядом с Петром, взялась вместо руки за его рукав. — Он не злится, — тихо сказала Ласка, и Андрей едва сдержал порыв её перебить: какое им дело до чувств мертвеца? — Никогда не злился, мне кажется… сочувствует вашему горю. — …лучше бы злорадствовал. Тогда бы знали, что он такой же человек, как и все. Не так неловко было бы… — брат повернулся к девочке. — И… прости. — За что? — Что по ночам тут появлялся, жуткий, как шабнак. Не позаботился о тебе толком. Город убил, в конце концов, хоть меня и предупреждали… — Андрея передёрнуло. — Хотя не надо. Лучше не прощай. Просто забудь меня и живи дальше. Так честнее… — А всё равно ты хороший, — убеждённо сказала брату Ласка, и ладонь его сжала так трогательно, что хоть бросай всё и зарисовывай. — Сам не веришь, что хороший… а я верю. Брат неловко клюнул её в макушку и едва сдержал всхлип. К вагону пришли по темноте. В степи орали одуревшие от раннего тепла насекомые. Чемоданы Андрей затаскивал при помощи Володи, так вовремя появившегося на станции. У того остались папиросы, и Андрей, помня, что до ближайшей станции почти сутки, вышел покурить. Пётр остался внутри — всё пытался разжечь привешенную к потолку керосинку. — Надо посмотреть, как Ржанок справляется… — Володя курил, как принято курить в Городе — быстро, стесняясь то ли самой папиросы, то ли траты времени; впрочем, местную махорку смаковать — себя не любить. — И двудушники повадились на антресолях прятаться. Их и не заметишь, если щенок не гавкнет или петух не слетит… я бы понял, если бы они зимой грелись. Но сейчас-то чего?.. — Ты на это Владу жалуйся, а не мне, — отмахнулся Андрей. — И не жалко? Андрей посмотрел на пятно света в голове состава. Набрякшая туша одонга, покачиваясь сильнее обычного, заползла в паровоз. Это мало что значит: ему надо печь раскочегарить, себя самого собрать в… что у них там вместо кулаков. Жаль не спросил у Ласки, сколько у неё свежих одонжьих могил. Жильцом этот машинист не выглядел. Главное, чтобы сдох не раньше, чем доведёт до Рельска… — Что «жалко»? — Вот так… ну… бросать всё, — Володя покрутил огоньком папиросы. — Пять лет тут были… дела, опять же… и если кабак надоел, то всё равно бы работу нашли. Харон Термитник собрался сносить и городскую планировку переделать, как Каины на тот берег сбегут. Могли бы посоветовать чего, он бы послушал… — Знаю я, как он переделывать собрался. «Город-сад», всё для людей… только не интересно нам с братом «для людей». Скучно копаться с их мыслишками и нуждами, всегда хотелось хватить повыше. А шутка в том, что всё, что выше людей, в конечном счёте выдумывают сами люди… — сказал Андрей, пытаясь забыть, как чума лизалась ему в уши. — Нет. Не жалко. Засиделся я. Зажился. И тут задержался, скоро тронут уже… — Ну… вы это… держитесь, что ли, — Володя со всей простодушной нежностью, на которую был способен, хлопнул его по плечу. — Живите там… да просто живите. Это уже дорогого стоит. Андрей криво улыбнулся. В пустой груди что-то грызло. Как будто две картины висят рядом, писаны одинаково, даже предмет один и тот же… только он выломался из декадентской рамы «Острова мёртвых», а Володя так и остался на куда более скромненьком, простеньком и не бьющем мрачной оторопью «Острове живых». Андрей затушил подошвой папиросу, прогоревшую почти до пальцев, и поднялся в вагон. Пётр всё-таки сладил с керосинкой, и теперь она заливала отсек ровным рыжим светом. Чемоданы положены под тёмным окном, в стекле которого Андрей смутно угадывал небритую степную недоделку, ставшую теперь им. Пётр повернул голову. — Погаси свет, — попросил он. Андрей погасил, и недоделка, запертая между стёкол, пропала — вместо неё выросла громада грузовой станции. Он сел напротив брата, уставившегося по своему обыкновению в окно. Не так плохо, что Город в такой глуши, что Рельск будет только завтра вечером. Можно поспать по-человечески, а не как приходится спать в поездах. Им-то с братом ещё везло — можно на другого скатиться… Поезд тряхнуло. Рухнула мимо стена грузовой станции, а за ней, после пяти чахлых, неоперившихся ещё деревец, показалось небо с яркими, не приглушёнными отсветами фонарей звёздами. — Надо же… — Пётр прислонил ладонь к стеклу. — Сколько лет мне это снилось… столько же и не верил, что отсюда можно убраться не вперёд ногами. Вместо ответа Андрей плюхнулся рядом с братом — тот сидел лицом по движению поезда — и вытянул ноги. Пётр посмотрел на него с такой непередаваемой смесью раздражения и усталости на лице, что кого угодно на смех пробило бы. — …да ну тебя, — брат повернулся боком, что твоя амазонка в седле. — Всё бы тебе шутки шутить. — Приходится. Кто-то же должен уравновешивать твою мрачную мину, — усмехнулся Андрей и приобнял Петра за плечо. Дни в поездах дальнего следования всегда тянулись пусто и скучно. А Андрей, как на зло, не догадался взять с собой почитать, и развлечься пикировками с другими пассажирами не выйдет — из Города уезжали только они. Брат большей частью дремал или смотрел в окно. В вещном чемодане завалялась колода карт, но после пары конов стало ясно, что игрой не развлечься. Андрей проигрывал вдрызг не потому что Петру, как обычно, слишком везло, а потому что не брал на себя труд разглядеть толком, что ему шло. — Ворон считаешь, — назвал это Пётр. — …а помнишь, под нами старичок такой смешной жил? — почему-то вспомнил Андрей. — Божился, что запонки императрице полирует. Это он хвастал, что ворон на крыше подкармливает? — Пётр пожал плечами — он-то соседями интересовался только тогда, когда те воскресными днями под их дверью горланили. — Интересно, жив ли ещё… — Жив, думаю… такие всех переживают. — Про Симона с Исидором так же говорили. Им не помогло. От их имён брат как-то странно дёрнулся. Дрожащими пальцами — а вроде их стало меньше колотить, чем по осени — вытянул из колоды червового короля, чертыхнулся себе под нос и бросил его на диван. — …знаешь, не удивлюсь, если они… ну… не просто так… а, забудь, — отмахнулся он. — Раз захотели в землю лечь — пусть лежат. Чего теперь беспокоить?.. После полудня степь стала перемежаться бляшками кустов и ясенями без веток — будто какой-то шутник воткнул в почву спички. Рельск расплылся по земле бесформенным масляным пятном. Поезд сбросил ход. Андрей, глядя в окно на дома, невольно подсчитывал, сколько из них могут оказаться картонными задниками — с Бессмертника станется такое провернуть. Что-то в нём говорило, что не бывает Городов больше стоящего на Горхоне. И куда, спрашивается, Каины метят?.. На станции пришлось выйти — вагон отняли от грузового поезда и прицепили к пассажирскому составу. Грузовой потащился по стрелкам куда-то на окраины. Андрей не мог взять в толк, что там возят, если от «Проекта Быков» остались одни рога без копытец — те в чуму на бульоны пустили. После перецепа в их вагоне завёлся проводник с редкими усиками над мясистой губой. Пыталась ещё завестись курсистка в выцветшем картузе, но, увидав вышедшего в коридор Андрея, развернулась на каблуке и вышла, видимо, искать другой. Ещё две ночи Стаматиным повезло спать, развалившись на диванах. Андрей сворачивал пальто и давал его подложить Петру под голову — проводник изволил топить на ночь вагон, так что становилось терпимо. Состав останавливался в однообразных мелких городках. Кто-то занимал соседние купе. Из-за стенок доносились приглушённые разговоры. Через приоткрытую дверь Андрей услышал, что кто-то спросил, не из «Горхонска» ли этот вагон. Проводник сказал, что «таковою информацией не располагает-с». Вчерашний студентик, что ли, говорить с мужичьём так сложно?.. Блаженное одиночество дальнего следования кончилось вместе с лесостепью. Как пошли липняки и дубравы, к ним запрыгнул почтовый служащий с то ли женой, то ли сестрой — под перчаткой кольца не разглядишь. Угнездившись, дамочка достала из-под жилета чётки и стала стукать лакированными шариками друг о друга. Андрей смотрел на мельтешение отблесков бусин. Одеты небедно — да и вторым классом едут, — но чётки подержанные. Лак облупился возле отверстий, белый шнурок пошёл жёлтыми пятнами. — Хватит уже, — почтовой шлёпнул по красноватым кистям жены и бросил быстрый взгляд на них. — Людям мешаешь. Пётр уже приоткрыл рот, чтобы ответить, но только покачал головой и отвернулся к окну. — Ничего, — ответил вместо него Андрей. — Стучит и стучит. Нам дела нет. — Если бы просто стучала, так нет же, — цыкнул почтовой и сверкнул глазами на жену. — Верит, что какие-то деревяшки спасут от чумы! — Лизавету же спасло, — проворчала жена. — Потому что у неё холера была, а не чума, дурочка. Пётр протяжно выдохнул и ткнулся лбом в стекло. Почтовой с женой, за исключением ругани из-за чёток, не особенно мешали. На одной из станций муж вылез, чтобы купить газету, и одолжил её Андрею. Это не помогло — опять ни слова, где Блок; только расплывчатые обещания «скорой победы», которые за года стали бессмыслицей вроде «чудо-средств» и сборов на богадельни. За полдня до Столицы зарядил дождь. У окраин он выродился в морось, сжирающую всякую перспективу. На перроне пассажиры из вагонов изливались так долго, как если бы кто-то вылил из бутыли Горхон. Стаматины переждали этот поток и только затем вышли под тяжёлым взглядом проводника, который не знал, кого винить за испорченный перекур — их или сырость, от которой вымокли спички. У вокзала высматривать извозчиков бесполезно. Проще потратить четверть часа и до гостиного двора дойти, там обычно свободнее. Пётр скользящим взглядом обводил фасады доходных домов, нависавших над широким проспектом. Раньше Андрей не понимал, почему паломники из других городов восхищаются Столицей — помпезной, парадной, где каждая удачная находка подпирается десятками подражателей… теперь тоже. Но одного у Столицы не отнять: в ней легче за что-то зацепиться. Всё разное. Не слишком пёстрое, но со своим характером — шаблонным, конечно, но какой есть. В отличие от Города, где зданий по индивидуальному плану — раз-два и обчёлся… Извозчики, накинув на головы платки или вороты тулупов, ждали на задах аркад гостиного двора. Андрей закинул чемодан на первый подвернувшийся кузов и сунул руку в карман, нащупав наличные. Спросил у низколобого мужика с жёсткой шапкой чалых, рано поседевших волос, почём проезд до набережной Косы. Ответ прослушал, потому что следил за тем, чтобы Пётр не сверзился, да и торговаться собирался о другом. — Дам вдвое, если сделаешь крюк по Танцующему, — Андрей снова повернулся к извозчику. Мужик как-то съёжился, но — надо отдать ему должное — тут же нагловато улыбнулся в нечёсанную бороду и выпалил: — Втрое давай. И глазами не стреляй, дешевле никто не возьмёт. Пуганные этим мостом. Это я ещё не забыл, что все под Богом ходим. Коль захочет — черти везде стащат, а не захочет — так и там не достанут… — А вот про чертей я ещё не слышал. Знаю только байку, что по сторонам смотреть нельзя, а то Инквизитор на пилоне в книжку впишет. — Да и пусть себе вписывает, — брякнул мужик, от запаха денег окончательно расхрабрившись. — Я человек честный, всегда вперёд смотрю! Андрей швырнул ему денег, не глядя — отдал больше, но ему и дела нет, ему только до Блока дотянуть надо, — и забрался рядом с Петром. Извозчик тронул лошадь. Пётр рассеянно глядел на знакомые улицы, Андрей — рассеянно глядел на Петра. Молча проехали мимо центральных площадей — Андрей по привычке высматривал чёрные пальто под горло. По Троицыному мосту пересекли уныло катящую свинцовые воды Ярву. Из-за мороси было видно только край восточного крыла их альма-матер. Погода даже задницы каменного льва с человечьей головой не оставила — а они Андрею нравились больше, чем набившие оскомину тосканскими пилястрами крылья… Извозчик свернул по набережной Малой Ярвы. Как бы не хорохорился у гостиного, всё-таки перекрестился, прежде чем повернуть лошадь на Танцующий мост. Андрей не помнил, кто назвал его «Танцующим». Точно не они с братом — Пётр никогда не давал задумкам имена, а Андрей после дома «Дом» перестал пытаться. Кто-то из толпы, наверное. С улиц имечко просочилось в декларации и архивы, и уже не отмоешься… Андрей не видел, чтобы Мост танцевал. Рябил в глазах, что при движении, что в статике, хлеще всякой иллюзии — так мелькали тросы, на которых висит в полотно, через прорези в вертикальных рёбрах-решётках. Но это был не танец, не что-то напоказ. На взгляд Андрея, Мост просто дышал. И задышал чуть быстрее, стоило повозке ступить на него. Андрей приметил место с фотографий Кокоринова. И впрямь: опору облицовали наново, перила очистили, а брусчатка как была чёрной — так и осталась. — Гляди-ка, — Андрей тронул Петра за локоть. — Не обманул ведь… — Что тут случилось-то? — Пётр нахмурился. — Его всё-таки пытались взорвать?.. — Не Мост, а чинушу какого-то, уже не помню… — цыкнул Андрей. Взрыву года четыре. Он сам не знал — в Город не всё доходило, — а Кокоринов в письме на тему о деталях не распространялся — дядьку, видимо, не хотел подставлять. — И не станут его взрывать, сколько бы не грозились. Верфям артерию перерезать забоятся, а перестраиваться дорого и долго… Пётр отвернулся от моста и посмотрел на него как-то удивлённо. Словно не помнил, что эти слова значат. — …может, и зря мы уехали, — тихо сказал он и упёрся взглядом в выцветшее и истоптанное дно экипажа. — Пусть Каины и… Каины… но одного у них нельзя отнять. С ними никогда не приходилось думать о таких вещах, как ограничения во времени и смете. — Нам и сейчас думать не придётся, — криво улыбнулся Андрей, с печальной нежностью глядя на расходящийся от верхушек пилонов веер вантов. — Да… — Пётр протяжно выдохнул и сцепил руки в замок. — Думаю, да. Извозчик остановил у подъезда растянувшегося в сотне метров левее Моста кирпичного дома. Первый и второй этажи облицованы рыжим гранитом и, для пущей внушительности, завешаны гипсовыми «антиками». Андрей думал велеть извозчику дождаться внизу, но махнул рукой. Всё равно затянется. Хотя бы оттого, что если мать не бросила курить — а её Пётр не увещевал, так что ей бросать незачем — и не испортила вкус, у неё можно будет сносных сигарет одолжить. Поднялись по парадной лестнице, где в основании сидела обрюзгшая Сфинкса, крашенная под базальт. Обычно Стаматины предпочитали чёрную, но это потому что на кухне не так несло гнилым телом. Андрей поднялся на второй этаж, по которому протянулась дедова — можно ли вообще считать её «дедовой», если там теперь только мать? — квартира, и грохнул старомодным дверным молотком. Пока ждали, разглядывал этот молоток. Отлит из бронзы, уже пошедшей зеленью, и изображал Пегаса, несущего в зубах молнию… да уж, старик был претенциозным и скучным донельзя. Но достаточно дотошным, чтобы не повторять слепо выученную ложь про «коня поэтов» — в этом надо отдать ему должное. Пётр успел недовольно цыкнуть и положить подбородок на плечо Андрея, а ответа всё не было. Наконец-то дверь… не приоткрыли — узкую щель проделали, не сняв цепочки. В просвете Андрей увидел ломтик незнакомого девичьего лица в духе Столицы — высокие скулы, чахоточно-румяные щёки, серые и лишенные глубины, как моросящее небо, глаза. — По делам мастерской обращаться в саму мастерскую и в будни, — произнёс этот ломтик стальным и хрипловатым голоском заядлой курильщицы. — Гостей Андромаха Евгеньевна не ждёт. — Ямар бэрхэ басаган бай… — вполголоса пробормотал Андрей по привычке: сколько раз ему приходилось переругиваться с твириновыми невестами? Больше, чем он вспомнит. — А мы не в гости. И не по делам. Нам только ключ от отцовской квартиры забрать. — Хозяйка не замужем, — глаз в проёме сузился. — …понятно, — вздохнул Пётр и, присев на лестничной клетке, открыл их потёртый чемодан, вытащил оттуда свёрнутое письмо, в котором мать велела приехать в апреле, и передал его Андрею. — Читать умеешь? — Андрей сунул бумагу в проём, стараясь не касаться косяка — девка глядела так злобно, что с неё станется ударить дверью по руке. — Вот и читай. Меня зовут Андрей, кстати. Она выдернула бумагу из-под пальцев Андрея, развернула её и вчиталась. Пётр захлопнул чемодан и, уцепившись за локоть Андрея, встал, снова упёрся подбородком ему в плечо. Девка бросала недоверчивые взгляды то на него, то на бумагу. Что она тут забыла? Горничная, что ли?.. — …да, почерк точно её… тогда прошу извинить, — она вдруг улыбнулась так заискивающе, что невольно подозреваешь в ней бывшую то ли актрису, то ли барменшу… — Я работаю не так давно, а хозяйка бывает скрытной. Проём превратился в проход, и они с Петром наконец-то пущены внутрь. Мебель в прихожей затянута в чехлы, и девица на фоне этих чехлов выглядела особенно странно. Одета она куда лучше, чем обычно одеваются горничные, но это мало что значит — мать могла отдать ей невостребованное, чтобы и в мастерской полки не забивать, и ходячую рекламку себе сделать. — Андромаха Евгеньевна сейчас на прогулке, — сказала девица с ничего не значащей любезностью. — Вернётся… когда ей будет угодно. — Дожили… значит, подождём, — Андрей развёл руками. — Только если ты вдруг не знаешь, где ключи от квартиры на Галёрной. — Хозяйка на её счёт распоряжения не давала. — Там не ей распоря… а, да что разговаривать, — цыкнул Андрей, когда понял, что от девицы ничего не добьёшься. Горничная посмотрела на него ещё пару мгновений, а потом скрылась где-то в задних комнатах. Чемоданы пока оставили у порога — всё равно тут не останутся. Андрей распахнул шторы в гостиной, но светлее не стало. Комната показалась ему расширившейся и раздавшейся — куда больше той, что он помнил. Ему понадобилось несколько минут брожения из угла в угол — от книжного шкафа с полкой, негусто заставленной писанным дедом книжонками, до торчащего в окне пилона Моста, — чтобы понять, почему. Да и то, как это обычно бывало, первым дошло до Петра: — Помнишь, тут был белый рояль такой? — Пётр кивнул на круглый, порядком продавленный ковёр. — Интересно, куда делся. — Продала, — предположил Андрей. — И правильно сделала. Только пыль собирал. Раздался смутный стук. По комнатам пронёсся сквозняк, который всегда случался, когда дверь на чёрную лестницу открывали в ветреную погоду. Ненадолго горничной хватило… Квартира стала строгой и пустой. Спальня, в которой двадцать лет среди вонявших асептикой перин разлагался дед, закрыта на ключ — Андрей пару раз дёрнул дверь, но ничего не добился. Кабинет переделан — стол, на котором аккуратно разложены эскизы и расчёты для выкроек, сдвинут к стене. У окна поставлен мольберт, судя по въевшимся пятнам — из тех, что они оставили на Галёрной. То ли законченные, то ли надоевшие холсты прислонены к стенам, и везде писаны женщины. На двух или трёх, задвинутых другими, Андрей разглядел знакомую горничную — причём нагую и, судя по поднятым над головой кистям или тянущемуся вниз плечу, облюбованную так неприкрыто, как даже он не умел. Мужской портрет во всей квартире был ровно один, и писан он четверть века назад. На нём шестилетний лохматый мальчишка со злющими глазами держал кудрявенького, как путто, и совершенно несчастного щенка борзой. Старые настольные часы — странно на них глядеть после Города, где все сделаны одинаково и сбивались с хода синхронно — отсчитали полтора часа, прежде чем хлопнула парадная. Пётр, задремавший было на диване, вмиг встрепенулся и подобрался, даже волосы попытался пригладить, к Инквизитору он так не готовился… Андрей почесал бровь. Мать изменилась. Не постарела — хотя седого в волосах тоже добавилось, и морщины у носа стали чуть заметнее, — но ожила, что ли. Щёки впадать перестали, запястья окрепли. Глаза блестят, как тлеющие угольки, а не похоронены в вечной тени. Вот кто точно прожил последние годы с пользой. А ведь была раньше кожа да кости — отец, помнится, верил, что её ветром сносит, и как-то попытался вшить ей в нижнюю юбку пресс-папье… Сперва она раздала указания горничной, вместе с которой вошла в квартиру. Андрей всё-таки не удержался от того, чтобы выглянуть в коридор, и слушал не слова, но голос — хрипловатый и тёплый; такой в Столице прислуге не адресуют. Когда увидала его, отряхнула ладони о юбку в зелёную полоску. Смотрела насторожено. То ли с облегчением, то ли устало — будто не понимала, что он Гекубе, что ему Гекуба… Андрей себя чувствовал ровно так же. Достаточно хороший объединитель — другие искать всё равно не хотелось. — Пётр, — позвала она. — То есть, всё-таки… — Всё-таки что? — Андрей завёл волосы назад — ладно брат стричься не захотел, мол, Ласке его патлы нравились, но ему-то что помешало?.. — Послушай, мы после пяти суток в поезде, нам бы сейчас отлежаться… через пару дней, если хочешь, поговорим. — Боюсь, вы опоздали, — мать безразлично пожала плечами. — С чего бы? В том районе дом бы не сгорел. Не в четырёх домах от очередной резиденции. — У меня там пять работниц. Быстро их не расселишь, а выгонять их на улицу я не стану. Напиши вы заранее — всё было бы иначе, — ещё и подбородок так вздёрнула, будто это Андрей виноват. Андрей посмотрел на неё так, словно видел впервые. Понятно, что она всегда на себя много брала. Понятно, что память отца для неё никогда не была доводом — отец не сделал ничего, чтобы уважать его память… но подаваться на середине жизни в квартирные мошенницы? Заняться ей нечем? — Я одного не пойму, — Андрей криво усмехнулся. — Ты кого больше не любишь — нас или их? Нам и в одного-то было тесно, а ты туда пятерых закатала! Или платишь так плохо, что они себе комнату позволить не могут? — Андрей, — о, а вот теперь она его узнала. — Кажется, мы договаривались. Я не спрашиваю, что вы делаете, вы — что делаю я. И если я начну вспоминать, сколько раз на моём пороге появлялись люди с латунными глазами и железными сердцами, то мы пробудем здесь до завтрашнего вечера!.. Андрей почувствовал, как его плечо сжали. Оказавшийся рядом Пётр заглянул ему в глаза с невыносимо-смиренным видом и молча покачал головой. Андрей заставил себя выдохнуть. Брат прав. Только полаяться с родной матерью ему и не хватало. Как будто нужна ему эта квартира, в самом-то деле. Деньги пока есть. До приезда Блока протянут, а дальше хоть трава не расти. — Ладно, чёрт с ней, с этой квартирой, — не стал дальше ругаться Андрей. — Гостиница так гостиница, нам не привыкать. — Я не… о, Боже… — мать ущипнула себя за переносицу. — Я не собираюсь выгонять вас. И квартиру Иона я отдала под жильё мастерицам, потому что вы чётко озвучили, что не намерены возвращаться… почему вернулись, кстати говоря? Вряд ли из-за одной болезни… ничего не вышло? Андрей шумно сглотнул. Попятился бы, но отступать некуда — в брата упрётся… рассказывать про Многогранник? Нет уж. О Многограннике бесполезно говорить — его надо видеть. Касаться. Чувствовать. А раз теперь это невозможно, то незачем поминать его всуе. Вот холм, на котором умрёт Андрей Стаматин. — Вышло. Но так, что лучше бы не выходило… — тяжело вздохнул Пётр и, предчувствуя протест, погладил Андрея по щеке похолодевшими пальцами. — Неважно. Это всё уже неважно… * * * Бульвары и парки оделись в серёжки черёмухи, и все островки травы забиты одуванчиками, гепатитно-желтушными в северном мареве. Неплохое время. Поздняя весна делала Столицу сносной — не так ветер пронизывал и ещё не парило. Ходил Андрей много. Один переход с Косы до университета занимал вдвое то же время, что требовалось, чтобы дойти от Мыса до Шэхэна. Впрочем, сам виноват. Из голого принципа он переходил только по Мосту, словно эти «прогулки» могли извинить их шестилетней давности побег до открытия. Так что приходилось проходить через весь остров, чтобы добраться до биржи, университета и ползущих к ним улочек, где покуривали сбежавшие из контор клерки и студенты. У первых за папиросу можно было разжиться «Биржевыми ведомостями», у вторых — если везло наткнуться на декадентов с художественных факультетов, то даром — «Столичным листком». Для чистоты эксперимента не хватало махрового «Народного знамени», но чёрта с два он полезет к кадетам… Впрочем, все газетчики Столицы сходились в том, что ничерта про Блока не знали. Единственное, чем отличались столичные издания от попадавших в Город Рельских и Нижних — здесь не боялись спекулировать. В девяти из десяти случаев это было выдачей желаемого за действительное. Но десятый иногда случался. Такие номера не жаль донести до квартиры и, обведя нужную врезку красным — мать держала целую коробку нетронутой сангины, так чего бы ей не воспользоваться? — пихнуть в тумбу в бывшей дедовой спальне, теперь отошедшей им с братом. Глупо. Такие прогулки неплохо забивали голову, но если быть честным с собой — война кончится раньше, чем Андрей этот конец нагадает. Если он хочет сдвинуться с мёртвой точки — надо проглотить гордость и написать… хоть кому-то. Тёткиному мужу, если он кончил играть в картографа под снарядами. Лучше, конечно, Кокоринову. Его дядька теперь заседал в Совете министров, значит, скажет побольше газетчиков. Но не хотелось. Давить шавку Закона и обращаться к другим его выкормышам — куда это годится? Обычно Андрей выходил утром — мать уже уезжала, Пётр ещё не просыпался — и возвращался к полудню, к очередному акту «Мифа о Сизифе» с форточками в роли камня. Пётр свято верил, что в комнате, в которой когда-то там скончался дед, воняет карболкой, поэтому распахивал окна и устраивал страшный сквозняк, от которого сам же кутался в ватный халат. Горничная — мать представила её Софьей Эрнестовной, но Андрей уверен, что имя выдуманное — так же свято верила, что от сквозняков на хозяйских полотнах «испортятся краски», и потому их закрывала. — Да не могут они выветриться в помещении… — пытался увещевать её Пётр. — Разве что на прямом свету выцвести… но открытые окна тут не причём. А горничной — Андрей по глазам видел — сама возможность делать поперёк чьего-то слова доставляла злобное удовольствие. Глядя на эту Софью, он вспоминал рыженькую танцовщицу, которая устроилась в кабак пять лет назад. Та тоже всё делала «поперёк» и говорила исключительно на степном. Не будь дело после Первой вспышки — он бы не стал с ней связываться. Но тогда была только Айян, её подмена померла в Застройках, так что девку ту он вышвырнул сильно позже, чем стоило — как поймал её со связкой сечи, которой не досчиталась Лель… …впрочем, судя по раболепию, с каким она принимала у матери пальто, эта за «сечью» не погонится. И останется здесь, когда Андрея давно уж не будет. — Откуда она вообще? — спросил как-то Андрей, когда они с матерью курили на балконе. Балкон в этой квартире был местом перемирий. На нём спорить неудобно: тесный закуток, половину которого занимало необъятное кресло со столиком под пепельницу, четверть — кашпо с выросшим в человечий рост тёщиным языком, и четверть оставалась тому, кому не повезло стоять. Кресло, вопреки воспоминаниям Андрея, повёрнуто к востоку — сиречь, отвёрнуто от Моста. Не то чтобы мать любила их работы — это словечко, «любовь», к ней плохо цеплялось, — но и не испытывала к ним настолько ярких чувств, чтобы отворачиваться. И окна, выходящие на набережную, опять же, к возвращению матери всегда зашторивались… — У неё есть имя, — напомнила мать и выпустила изо рта сизую струю дыма, тут же снесённую солёным ветром с залива. Мать — женщина рослая, выше их с братом на полголовы — в кресле тонула. Рукава широкого байкового халата цеплялись за подлокотники, когда она ссыпала пепел с сигареты в треснутый килик, заменявший пепельницу, и открывали запястье. Кожа на нём осталась по-девичьи гладкой. Хотя сколько ей, почти что пятьдесят теперь?.. рановато ещё дрябнуть. — Ну так? — Андрей, опершись на решётку балкона, смотрел на перебирающий рёбрами Мост. — Не просто так она тебе в рот заглядывает. — …четыре с половиной года назад не смогла поймать извозчика и возвращалась пешком. По тому мосту, — она ткнула большим пальцем себе за спину. — Вижу, девица в платье со шлейфом стоит за перилами. Сказала, что ей больше некуда пойти. Конечно, я предложила помощь. Не в моих правилах отворачиваться. — Помогаешь пятый год, как я погляжу, — хмыкнул Андрей. Мать бросила окурок в пепельницу и тут же вынула из портсигара следующую. Когда потянулась за спичками, остановилась и сказала: — Ты, кажется, привозил карманную зажигалку. — А вот зажигалка прыгнула, — коротко усмехнулся Андрей. — Скинул с мостовых лесов, когда клялся Пете бросить курить. — Не сдержал, значит, — полыхнула спичка, и пахнуло фосфором. — Сдержал. Когда был жив — не курил… — Андрей передёрнул плечами; Мост ответил едва заметным колебанием вантов. — А сейчас уже неважно, что я там наобещал. — Когда был жив, да… — повторила мать почти с отвращением. — Как легко ты бросаешься высокопарными фразами. А ваша… конструкция действительно отнимает жизни. За одно лето двадцать человек налагают на себя руки. — …и кто ещё тут чем бросается, — цыкнул Андрей. — Посчитай лучше, сколько до Моста прыгали с Троицына и сколько прыгают сейчас… ты же умная женщина. Тебе-то что объяснять, что просто крюк делают туда, где пролёт повыше? — Когда смотришь на Троицын, ничего не чувствуешь. А когда смотришь… туда… — она кивнула дёргано, как сбитый механизм, — …чувствуешь себя муравьём под колёсами поезда. Андрей цыкнул. Мост, нисколько не смущённый, всё так же перебирал рёбрами. Дышал ровно и мерно — куда более мерно, чем поездной ход, который сбивают то дрянное полотно, то усталость кочегара… она-то этой пошлости как наглоталась? И самое противное, что Андрею уже… не то чтобы всё равно — ещё не погасли в груди уголья злобы на то, что другие в упор не видят то, что за них видит и делает Пётр. Но сил спорить не было. Даже переубеди он мать, заставь её вернуться к благожелательному безразличию — что бы не строили, лишь бы жизнь не прожгли совсем в пустую, — что это изменит? В том-то и проблема с муравьями, что их миллионы, и все одинаково боятся поезда. А как только муравьи понимают, что их миллионы, они могут и поезд сожрать… Они забрали Многогранник. Они уже победили. — …да как скажешь, — сдался Андрей и стянул из оставленного открытым портсигара ещё сигарету. — Об одном только прошу. Мать подняла кустистые — не такие роскошные, как у Данковского, но довольно близко — брови. Слушает, мол. — Петра с этим не трогай. И лучше вообще его не трогай, если сам не подойдёт. Ладно я, мне всё равно было и будет. Свою вину знаю, а придуманной брать не умею. Но он… — Андрей вздохнул, — …его и так затравило. Незачем его хоронить. — Разве? — мать не была бы собой, если бы согласилась сразу. — Вы сбежали раньше, чем за вас по-настоящему взялись. — И в глубинке могут покусать, — Андрей затянулся, надеясь, что дым выжжет все мысли. — Андрей… что там случилось? Андрей повернулся к ней, хоть сначала и не хотел. Мать смотрела с замешательством. Почти с беспокойством, если поверить на миг, что она — кремень по форме женщины — такое умеет. Тёмные глаза в кои-то веки казались тёплыми — или это так свет падал… — Почему обязательно случилось, — Андрей вымученно улыбнулся. — Чтобы Петю обидеть, иногда хватает просто грохнуть дверцей. — У тебя взгляд такой же, как у Тамары, когда им про смерть Матвея телеграфировали, — мать не купилась ни на секунду. — …внуков в той глуши никто не заводил, за это ручаюсь, — Андрей погасил едва начатую сигарету о лицо намалёванной на дне нереиды. — Ничего не было. Всё как всегда. С Петром тоже как всегда. Если Андрей — бешеная собака, которой семь вёрст не крюк, то Пётр походил на полумёртвую кошку, которая спит больше, чем бодрствует, а когда бодрствует — смотрит большей частью в одну точку. Обычно этой точкой был Мост. Иногда разглядывание точки сопровождалось её удвоением — Пётр набрасывал, почти не глядя на бумагу, что видел, на обратной стороне писем и случайных квитанций. Или поверх газет, которые приносил Андрей. Может, и здесь Мост захватит стены шпалерной развеской, как мансарду захватил Многогранник. Андрею почти интересно, доживёт ли он до этого. Почти — потому что ему такие утешения только во вред. Пётр-то ладно, пусть делает, что хочет, от него после Башни стало нечего ждать. Но Андрей забил на Многогранник, когда тот стоял. Не ему забивать теперь. Пётр, когда допаивал себя до чёрной меланхолии, говорил, что хорошо бы его похоронили заживо. Андрей считал, что похороны по ним справили сейчас. Новизна быстро прошла, все научились не сталкиваться, не говорить, не смотреть друг на друга — даже горничная, стоило уличному воздуху потеплеть, перестала захлопывать окна и хоть с чем-то обращаться к брату. Отупляющую — против такой Андрей всегда протестовал, но сейчас был не против; ничто не отвлечёт, когда придёт пора — рутину разбавляло только иногда просыпавшееся в Петре желание увидеть улицы не из окон. — Знаешь, брат… не думаю, что снова привыкну к Столице, — говорил он вполголоса, когда они от постоянного скрипа колёс, грома копыт и шума двигателей — завелись-таки на улицах редкие звери-автомобили, — сбегали по Мосту на пешеходные бульвары университетского острова. — Глухой город. — Ты что, и без твирина слушать умеешь? — хмыкнул Андрей, проследив взглядом за двумя курсистками вечернего отделения, шедших под ручку по другой стороне улицы. — Может, и умею… не в нём дело. Город… всё равно мы были ему нужны. Хоть кому-то, хоть зачем-то… там для нас придержали бы место, сколько бы не пришлось зализывать раны. А здесь… как будто хотели с концами выдавить. И всё, что к нам чувствуют — это расстройство, что не вышло. — Выдумываешь, Петь. — Разве? — Пётр нахмурился. — Тогда почему мы на Косе, а не на Галёрной? — Потому что… да потому что так вышло, — цыкнул Андрей. — Мы же и правда возвращаться не думали. Не то чтобы я её оправдываю. Но с собой-то будь честен: ты спорить не станешь. — А ты? — Недосуг, — отрезал Андрей и кивнул на рассевшуюся на террасе какого-то ресторанчика даму в чёрном пальто под горло. — Потом. — …не будет этого «потом», — пробормотал Пётр, спрятав глаза, и уцепился за его локоть. — Не понимаешь? Без тебя у меня и меня-то не будет… Андрей только выдохнул сквозь зубы. Вот уж от кого не ждёшь палок в колёса!.. Андрей больше, чем уверен, что мать знает о его гаданиях по утренним газетам — он лежали стопкой не в том порядке и слишком аккуратно, а Пётр, если бы смотрел, бросил, как упало, — но во время перекуров не спрашивала, а исповедоваться он не станет. Он знал, что делает и зачем. И не о чем тут разговаривать. Ещё привычную рутину разорвал приезд тётки с мужем. Те просто появились в дверях, как черти из табакерки, и, судя по ошалелому взгляду прибежавшей докладывать горничной, без приглашения. Были только вдвоём, без своего выводка, теперь вроде бы поредевшего. Тётка, судя по полностью седым волосам и изрезавшим лоб морщинам, взяла на себя и свои, и материны года разом. Её муж, Николай Тимофеевич, раньше казался одним в своём роде великаном, этаким затерявшимся в веках сыном Геи. Теперь впечатление смазалось: в Городе огнемётчики бывали и повыше. — Мы остановились у Западного вокзала на пару ночей, — трещала тётка, сжав руку матери обеими крохотными кистями, затянутыми в лайковые перчатки — к брату не лезет, и на том спасибо. — Врачи прописали Коленьке полный покой… а как его добиться в этой истерзанной стране? Никак! Никак, Андромаха Евгеньевна… и лихорадка эта, опять же!.. «Коленька» нажал пальцами на левый висок, почти задевая ухо — вернее, тот свёрток обожжённой плоти, что от него остался… Пётр, видя это, поёжился, голову в плечи втянул — увечья и уродства он выносил плохо. Андрей разглядывал с интересом. Бакенбарды теперь придётся носить только на одной щеке, но в остальном удивительно легко отделался: глаз на месте. Интересно, как так вышло. Раскалённый прут? Вряд ли, раз уж до этого дошло, то на одном ухе не кончили бы… горючая смола под большим давлением? А вот это уже больше похоже на правду. Тётка стала нехорошо поглядывать на брата. Видать, потом спросит. — Уж извини, но у тебя какой-то нездоровый вид, — без обиняков сказала она. — Я бы не говорила, но у Матвея был такой же цвет лица… — выдумывает: вот чего-чего, а скоротечной чахотки у Петра точно не было. — Да и взгляд, как у был у Ионушки, когда… А вот это уже перебор. Андрей уже было собрался сказать, что её воспоминания тут в гробу видали, но мать успела раньше: — …Тамара Викентьевна, вы понятия не имеете, какой «тогда» был взгляд, — отрезала мать со сталью в голосе. — Иона без нужды в моём доме не обсуждают. Нужды я не вижу. — Тома, ну правда, — Николай Тимофеевич взял её под руку и наклонил голову правой стороной. — Не время и не место. Не трави душу ни себе, ни вдове. — Но я могла бы… — А всё равно не получится. Венчальных свечей не держат? — горничная покачала головой — спрятавшаяся в уголке рта злая улыбка подсказывала, что, имей она все свечи Столицы, ни одной не уступила. — Вот. Как ты работать собралась?.. Тётка всегда казалась Андрею немного смешной. Одевалась по-петушиному ярко, но при этом сохраняла подчёркнутую старомодность — есть у старой знати и ей подражающих дурацкий обычай отставать от текущих находок на год, а лучше — на три. Мешала выдержки из «Одиссеи» с историей живущих под землёй народов собственного сочинения. Андрею по картам нагадала, что «умрёт от ножа или меча, не получив звания». Почти попала пальцем в небо — жандарм шашкой ему едва потроха не выпустил, и кто знает, пережил бы Андрей студенческий бунт, не окажись под рукой Даниила… но всё-таки ни стати, ни ясности — даже на уровне Катерины «крыса надвое сказала» Сабуровой — Хозяйки в ней нет. А сейчас и смеяться не хотелось. То, что раньше было игрой, теперь — судя по пришитому к боа вороньему черепу и свешивающейся с шеи дюжине амулетов, из которых Андрей узнал только три — стало серьёзным. Может, самым серьёзным, что ей осталось. Псов они, мать писала, распродали, чтобы их старшего с чахоткой в заграничный пансион отправить. Вот и сейчас она говорила про «мудрость древних» и «способность читать судьбу глазами того, кто её прядёт» до тошного серьёзного. Петя кивал из вежливости — Андрей уже хотел отбивать его, но тот махнул ему ладонью и улыбнулся, как улыбался, когда Клара-Самозванка им обоим могилу напророчила. Мать и присевшая к ней горничная, судя по их переглядкам, про себя смеялись. Николай Тимофеевич снял картуз, попытался разгладить волосы так, чтобы его несчастное ухо закрыло. Потом бросил. Пошёл на балкон. Андрей отсалютовал Петру, получил от него осуждающий взгляд — никак не привыкнет, что в этой квартире не курит только он — и выбрался следом. Окна и уличные фонари лужицами расплавленного огня отражались в Ярве. Мост освещался только у полотна, а его пилоны, рёбра и ванты уходили в блёклую темноту, прошибали брюхо низкого северного неба и пили звёздный свет. — Только ты это, лучше по правому борту вставай. Я слева теперь ничерта не слышу, — он вздохнул и, расстегнув двубортный пиджак, потянулся за портсигаром. — Не предлагаю. — А всё равно возьму, — фыркнул Андрей — давно было пора сходить в табачную лавку и обзавестись своими, а не побираться у матери… но стоило спуститься с лестницы — как светлую мысль начисто вышибало. — Плохо, — веско сказал Николай Тимофеевич, но утянуть сигарету позволил. Плотная и тяжёлая, как и он сам. — У Петра хлеб не отбирайте, это он иногда медбратствует. — Плохо, что обещание не держишь. Люди вроде тебя нарушают слово не по слабоволию, а по отчаянию… — Андрей не сдержал раздражённого выдоха. Видимо, опять у них с братом всё вышло отражённо — в Городе никто бы не стал лезть к нему в душу… — Понял. Не спрашиваю. — Спички на столе, — указал он. — Сами-то как? Вроде на пенсию собирались. — Собираться-то собирался, да Матвейка… — Николай Тимофеевич затянулся. — И Томе надо было подышать, и я не могу без дела. Пошёл опять карты рисовать да в перерывах баталии писать… дописался. Кто же знал, что теперь шрапнель и горчичный газ — не главная мерзость… А вот это интересно. «Величина санитарных потерь не превышает рассчитанной»… как же. Многогранник проще рассчитать наново, чем предсказать, что будет делать песочная грязь… — Огнемёт? — спросил Андрей. — Он, проклятый. Снова затянулся. Андрей не торопил — смотрел себе на Мост, делал вид, что ему всё равно, чтобы не спугнуть раньше времени… — …столкнуло нас с артиллеристами под Камнецом. Думали, что хоть за своих не трястись, Блок теперь по первому отчёту палить начинает… а сразу же, как с поезда сошёл, вижу, как они какого-то молодчика с сибирской язвой жечь хотели, — так и знал. — Мне так показалось. Не знал ещё, что это новая «инфлюэнция». Да и даже если бы знал — всё равно бы полез. Не по-людски это — казнить только за то, что человек болен… мне сказали, что лечить не положено. Пальнули, вот, для острастки… — «Не положено», значит? А панацею они где пробухать умудрились?.. — мрачно усмехнулся Андрей. — Ты о чём? Андрей пожалел, что сказал. Затянулся, думая, что теперь говорить… вернее, это-то понятно. Непонятно, хочет ли он трогать Башню. Нет. Никогда и ни с кем. Пётр прав — Столица существует только для того, чтобы расковырять твои язвы. А Башня оставила в нём не просто язву — дыру по форме себя самой… — Помните, мы с Петром перебрались работать в Нижнюю губернию? Нас угораздило осесть в захолустье, откуда эта инфлюэнция пошла… — Андрей запнулся — в затылке против воли заскрёбся голос то ли брата, то ли чумы, убежавший, что это всё из-за них. — Там её называли песчаной язвой. Или грязью… чаще песчанкой. Блока отправляли, чтобы похоронить болезнь вместе с нами. Вот огнемётчики оттуда. Больных жгли по кварталам. — Вот скоты, — протянул Николай Тимофеевич с праведным отвращением. — Не верю, что Бурах не организовал им цистерну с лекарством, — цыкнул Андрей. — Сырья у него — залейся… так а вы что? — У меня от боли так в голове помутилось, что я чуть за наганом не полез… не знаю, чем бы кончилось, не вылети их главный, что ли, по санитарной части. Совсем молодой, твой ровесник… всех разогнал. Больного отправил в лазарет, а мне дал мензурку с чем-то вроде прокалённой крови. Велел выпить, а у нашего врача всеми правдами и неправдами выбить инвалидность и к частям Блока не приближаться. Я бы никогда, но… если люди Блока своих же жгут… это уже никуда не годится. — Этот санитар всех на латыни облаял? — Да, вроде бы… — Узнаю Данковского, — усмехнулся Андрей. — Странно только, что он до сих пор там. Интересно, что ему пообещали… — Что бы не пообещали — вряд ли получит, — вздохнул Николай Тимофеевич. — Этих артиллеристов гоняют, как сидоровых коз, на все фронты… шепчутся, что из-за этой заразы. Они-то скрипят ещё. А стоит кому-то дыхнуть на противника — так их скашивает без траты снарядов… но я не думаю, что такое бывает. Такого бы даже Тома не выдумала. — А это не выдумки, — Андрей покачал головой. — В городке, где мы с Петей работали, эта зараза выкосила за неделю четырнадцать тысяч человек из семнадцати. И ведь не поймёшь, как она передаётся… брат больную девчонку у себя больше суток держал и с рук кормил, и ничего. А стоило мне пройти в одной улице от заражённого квартала — свалился, как кобыла подстреленная… вспоминать противно. — То есть… ты болел? — спросил он, понизив голос. Испугался? Вот чего не ждёшь. Андрей передёрнул плечами — болел он, да, дальше что? Самое противное в его случае не то, что он болел, а в том, что его вылечили. Смертью их с братом ребёнка вылечили… — И как… больно было? — теперь Николай Тимофеевич испуганно шептал. — Я слышал, что это больно… — Не очень, — криво улыбнулся Андрей. — Ваш ожог, но растянутый часов на пять-восемь. Если не повезёт и сунут лекарство — больше суток… — Господь милосердный… — Николай Тимофеевич перебросил почти догоревшую сигарету из одной руки в другую и перекрестился. Это Андрея насмешило. Господь, Закон, чума… не всё ли одно? И перед всеми троими, вместо того, чтобы выпрямиться во весь рост и цепляться за самую людскую радость — радость неподчинения, пали ниц и заклали в отпущение Многогранник… — А вот это вы зря, — не мог не съязвить он. — Эта зараза уверена, что она и есть Бог. Сама мне сказала, пока лихорадило. Сведенья из первых рук… призвать не боитесь? Николай Тимофеевич посмотрел на него как-то странно. Долго и пристально, и оценивающе так — как врач на больного… — Наган-то вернёшь? — вдруг спросил. — Двадцать лет дожидаюсь. …а, ну да. Отец вроде у него занимал. Их тогда как раз переводили на модель поновее — хотя наганы служат так исправно, что, скорее всего, кто-то просто отмывал казённые средства… какая, впрочем, разница. — Погодите, может, пригодится. Как только Пепел уляжется… — Андрей усмехнулся, — …вернём. — Сколько в барабане патронов? — перебили его. — Нисколько. Я что, дурак, его заряженным хранить?.. — Андрей резко выдохнул через ноздри: их что, вечно по на голову больному папаше судить будут?.. — Но будет полный. За это ручаюсь. — …полный это хорошо. Это всяко правильнее, чем один, — Николай Тимофеевич медленно кивнул. — В твоём случае — чем два.

* * *

— По делам мастерской обращаться в саму мастерскую. Вот заладила, попугайка неприветливая. Для всех визитёров у неё припасена одна фраза, и произносила она её так громко, что через все комнаты слышно. Андрей выдохнул и ткнулся лбом в спинку оттоманки. Эта горничная у матери вместо сторожевой собаки — только и может, что на посетителей лаять… и сейчас о чём-то лаялась. Андрей повернулся на спину. Краем глаза увидел, что брат закрыл лицо руками и оставил их там — торчат теперь локти, как пилоны Моста, только тяжей не хватает. В косяк постучали. Андрей чертыхнулся, нацепил петров ватный халат — и как он в нём не сварился? в тулупе его и то прохладнее было — и приоткрыл. В дверной щели показалось озадаченное лицо горничной. Нос у неё странный. Вроде и ничего, а вроде что-то с ним не так. Когда-то сломали и вправили не до конца, что ли?.. — Извините, что беспокою… — горничная вертела в руках конверт и смотрела поверх его плеча. — Хватит миндальничать, тебе же дела нет, — Андрей протянул руку, и конверт вложили в неё. — Ответ просят сейчас. Андрей хотел было сказать, что куда пойти и ей, и тому лакею, что это принёс, но взгляд зацепился за карандашную голову в уголке. Крючковатый нос, злобненькие поросячьи глазки, значок под дряблой шеей, похожий на муху… да. Узнаётся почерк Кокоринова — шаржист из него много лучший, чем зодчий. Видать, и обращаться ни к кому не придётся. А брать, что дают, Андрей умел. — Обожди. Андрей прикрыл дверь и втиснулся между шторой и окном, чтобы Петра не слепить. Запечатано неплотно — лакей, что ли, одним глазком заглянул? — так что поддалось легко. Саму записку он читал по диагонали. Типичный Кокоринов — слегка попрекнул, что на его письма не отвечали, тут же повинился, что не приехал лично, и предложил встретиться… — Что там? — донёсся из-за шторы приглушённый голос брата. — Лёшка Кокоринов кутить зовёт, — Андрей выпутался из-за шторы — цеплялась за халат она немилосердно — и сел у Петра в ногах, сложив письмецо, как было. — «Доминик», среда в пять… ты-то пойдёшь? — Надо бы… — выдохнул Пётр, откинув с лица, по-мертвецки серого в полумраке, мазавшие теперь по плечам лохмы. — Что значит «надо»? Ты кому успел задолжать? — Сидеть в углу плесенью тоже не дело… — вздохнул Пётр. — Пойду. Андрей передал ответ горничной и с удовольствием захлопнул дверь, и открыл окно до того, как его попросил брат. Может, он и прав. По утрам тут действительно пахло карболкой — хотя три года прошло, да и от прежней кровати только лаковый каркас остался… — Интересно, откуда Лёшка узнал, — Андрей кинул халат на оттоманку и лёг к брату под бок — тот крякнул с непривычки и устроил руку поперёк его груди. — Студенты ему, что ли, донесли? — Может, и студенты… — безразлично согласился брат. — Пас же он их одно время. Кокоринов — по такой же глупой аристократической привычке, как тёткино отставание в туалетах на три года, — в среду опоздал. Они с Петром, примостившись в углу за пальмой, глядели на седобородых шахматистов, видимо, не признавших новый клуб. В столах четырёх от них Андрей заметил их преподавателя по живописи — только он до сих пор носил монокль с серьёзным лицом, — который делал наброски и трещал с двумя своими спутниками. Андрей ему кивнул. Живописец то ли не признал, то ли, трясясь за своё реноме, сделал вид, что не заметил. — Надо было тоже планшет взять, — заметил Пётр. — Да ну, — отмахнулся Андрей. — Тут кроме благочинных типов писать нечего. Ещё к передвижникам под склон жизни не примыкали… Пётр посмотрел на него со смесью тревоги и обречённости, вздохнул, поправил ворот рубашки с чёрным воротником — сколько не заказывали его булавками, а вблизи всё равно вид такой, будто пузырём висит — и отвернулся к шахматистам. От нечего делать подсказывал шёпотом ходы, «куда ты эту пешку берёшь…» и «ничему Морро не учит». Андрей следил за братом вполглаза и трогал через плащ лежащий в кармане портсигар. Кокоринов вплыл в это сонное болото гусём — весь в белом, не считая жёлтого платка и набоек на туфлях. Ещё б кудри свои русые и усы раскидистые перекисью выжег — и полное сходство… с Андреем они, ещё по студенческой привычке, ударили по рукам, только Лёшка свою отнял быстрее обычного. Петру кивнул, а тот, так уж и быть, отвернулся от шахматистов. Смотрел своими огромными, «византийскими» глазами сложно — со смесью облегчения и какой-то жалости. Будто захворавших левреток увидал. — Я уже думал, до второго пришествия не свидимся… — Лёшка накручивал кудрю на палец — белых перчаток он не снял, и, кажется, с официантом трещал только о том, ради чего снимать не придётся. — Сам-то как? — Андрей поднял бровь — разговор о работе неизбежен, но это не значит, что его нельзя оттянуть. — Так и прозябаешь по кабинетам? Не пошёл ещё плесенью? — Лучше быть первым в провинции, чем вторым в Риме, — лукаво улыбнулся Кокоринов. — Я в кабинетах полезнее, чем если бы стал очередным делателем доходных домов… кто знает, что было бы с Танцующим мостом, если бы реставрацию не продавили. — Задело только облицовку опор, так что в ближайший век — ничего, — монотонно проговорил Пётр. — Я бы на твоём месте вообще не дёргался… оставил так. Может, пара битых панелей сбила бы их… жажду крови… — Да не Мост взрывали, а чинушу, — напомнил Андрей. — И так и не взорвали… — вполголоса пробормотал Кокоринов. — Но почему обязательно было покушаться на нашем Мосту? Кортеж-то везде один и тот же… и в центре, думаю, проще затеряться в толпе. Нет, брат… — Пётр накрыл ладонью кисть Кокоринова; тот дёрнулся, но под тяжёлым взглядом Андрея отстраниться не посмел. — Колет он глаза. И хорошо, что колет. Плохо, что это повод взрывать, а не вглядеться. Понять что-то новое… про Мост, хотя бы. Но лучше, конечно, про себя… — Ну, — Кокоринов аккуратно высвободил руку и потянулся к бокалу, который наполнил тихий официант. — За то, чтобы мы дожили до мига понимания! Вино на вкус знакомое. Андрей как-то не запомнил, что там Лёшка назаказывал — «ты пригласил, ты и думай», велели ему Стаматины. Вполне возможно, он выписывал такое для кабака. — Ты только не налегай, — сказал Андрей то ли брату, то ли себе самому. — И в мыслях не было, — ответил брат. — Никто и не собирается. Мне завтра в ассоциации порог оббивать… слава Богу, что не с утра пораньше… — Кокоринов поморщился — крепковато на его нежный вкус, что ли? Кокоринов говорил — перепрыгивал с анекдотов студенческих лет на дела комитетов, где заседал, и кафедр, которые пас, и обратно, и так по кругу… Андрей отвечал по привычке. А сам думал — неужто его такое занимало? Неужто все эти проверки, ненужные самим проверяющим, дурацкие пасы и пыль в неясно чьи глаза — то, с чем он когда-то мирился? Не мирился, конечно — иначе бы не погнали поганой метлой из Ассоциации архитекторов. Но ведь Холодный холл и Танцующий мост они делали уже после того, как Андрея вызвали на ковёр, как гимназиста, и объявили «позорящим цех радикалом» — значит, иезуитствовал он лучше многих… А потом случились Каины — отрезавшие всё ненужное, обнажившие процесс до сути, требовавшие только одного — быть лучше себя прежнего, где «прежний ты» — тот, что был секунду назад. А потом случился Многогранник, чума, арт-удар по арт-объекту… …погань такая, что хоть ложись и помирай. Но тут не помрёшь. Тут пальмы в кадках, нарядные канделябры, зеркалом блестит камень полов и профессора пишут сохраняющих благообразие и в подпитии шахматистов. Слишком рафинированная атмосфера для трупов — тут разве что дедушка с ненадолго заколовшим сердцем будет смотреться родным. Это в его кабаке помирать можно так же свободно, как пить. — Андрей? — Пётр поднял брови сострадающе, коснулся его руки под столом. Кокоринов ничего не сказал. Смотрел странно. Разочаровано, можно сказать, смотрел. И ведь не объяснишь ему, администратору, что это такое — когда душу выворачивают… — …слушай. Я тебя знаю. Захоти тряхнуть былым — позвал бы на Сагаткинускую, — Андрей сжал пальцы Петра и посмотрел в синие, как чиновничьи ливреи, глаза Кокоринова. — У тебя явно есть дело. — Ты — последний человек, от которого я ждал осуждения, — уголок его губ дёрнулся. — А я и не осуждаю. Сам тоже по делу, — Андрей указал на него ножкой пустого бокала. — Ты мне, правда, нужен как новостное бюро. Со мной обернёмся быстрее. — …и что тебе нужно? — Блок. Свет наш генерал Пепел. Не ты, так твой светлейший дядя что-то слыхал. Кокоринов обернулся — как будто их стали бы подслушивать; Блок либо допустил, либо участвовал в убийстве Лилич, так что цеховая солидарность не позволит его пасти по-настоящему серьёзным людям — и придвинулся к Андрею. — Зачем, позволь узнать? — Да так… за жизнь поговорить, — Андрей пожал плечами и отвёл глаза. — Я в той глухомани, где мы с Петей работали, кабак держал… его молодчики ни с того, ни с сего пристрелили троих моих клиентов. Чуть не убили бармена и заместительницу мою. Я пулю в ногу получил, когда отбивался. Не то чтобы я верил в солдатскую добродетель… только их туда не пьянчуг стрелять посылали, а кордон от эпидемии держать. Хочу посмотреть ему в глаза, знаешь? Или побыть гвоздём в крышке гроба. Если Совет не передумал, конечно. Кокоринов чертыхнулся. Стал задумчиво жевать кончик усов. Пётр смотрел на него устало, но Андрей делал вид, что не замечает, только гладил его похолодевшие пальцы. Он поймёт, как только себя в кулак соберёт и хоть на миг перестанет пугаться собственной тени. Он ведь видел Многогранник во славе. Не может не понять. — …а если передумал? Что тогда? — К газетчикам пойду, — Андрей передёрнул плечами с деланным безразличием. — В городе полторы сотни изданий. Кто-то не испугается. А я молчать не буду. Не в моих обычаях молчать, когда меня топчут. — Как же с тобой тяжело… — выдохнул Кокоринов и упёрся лбом в рёбра ладоней. — Хорошо, что я поймал тебя сейчас, пока ты дров не наломал… посмотрю, что можно сделать. Как только Блок объявится — будешь решать с ним. Но я бы на твоём месте не ждал. У них такое творится, что… даже если они и правда кончат всё за полгода… в общем, не думаю, что кто-то из артиллерии доживёт. — Скрипели же до сих пор. — А вот это уже дело, которое нужно мне, — Кокоринов жестом подозвал официанта и ткнул куда-то в винную карту. — Скажите-ка… вам знакомо название «Сонная группа»? Пётр ощутимо вздрогнул. Андрей выгнул бровь. Специально публикацией там никто не занимался, Каины репортёров не приглашали… — Странно, что хоть кто-то помнит этого кадавра. Зачем тебе? — …мы были не в ней, — поправил Пётр. — Мы отдельно. Над… своей вещью работали. — А это не важно, в ней вы или отдельно. Важно, что рядом стояли. Все напуганы и пытаются подменить безжалостную механику симпатической магией… хотели привлечь Эмму Гонзаго, но она погибла раньше, чем сдала чертежи. А Юлия Люричева, к сожалению, не той квалификации… вот она на вас и указала. — Вот удружила, — цыкнул Андрей. — И что? — Хотят строить инфекционную больницу за городом. Официально заказывает общество презрения ветеранов, но вложится и городская дума, и управление здравоохранением… думаю, и двор от себя подбросит, но негромко… — А ты им сводня, значит. — Что-то вроде того, — не стал отпираться Кокоринов. — Покроют любой каприз. Надзор, правда… ну, вам что он есть, что его нет. Раз вы Танцующий Мост протащили — протащите вообще что угодно. Андрей посмотрел на Кокоринова. Пьяным он не выглядел, вроде не бредил… шутит, что ли? Даже если нет, всё равно смешно. — Лёш, ты что-то позабыл, с кем разговариваешь, — Андрей усмехнулся. — Если дом «Дом» так называется, это ещё не значит, что там живут! Спутал божий дар с яичницей… мы для проживания не строим. Точка. — Вот в том-то и шутка, что «проживание» там — зыбкая вещь… — Кокоринов сцепил руки в замок и усмехнулся так нервно, словно ему самому в больницу надо, жёлтенькую, как его платок. — Теперь всех волнует только одна болезнь… и если хоть половина тех сообщений, что дают опубликовать Данковскому — правда, то жить там не будут. Там будут умирать. Случись эпидемия — и больница станет гекатомбой. Одной из многих… мемориалы и места для смерти у Петра всегда были замечательные, да и первый крематорий в стране вы строили… в общем, даже если бы не знал вас лично — всё равно бы считал, что вот это ваше. — И как же ты это посчитал? — Сам же сказал: сводня, — пожал плечами Кокоринов. Он серьёзно, что ли? Какой толк? То есть… может, что-то бы они и успели, пока Блок не приедет — наброски, чертежи, указания… для других зодчих этого достаточно — не своими же руками строить. Но работы брата такого не терпели. Там нужны руки Андрея, иначе не поймут и напортачат… Да и больница, чёрт возьми. Больница! Нагромождение зданий, где чихают, валятся с ног и истекают гноем — в общем, показывают всё, за что можно возненавидеть и собственную, почти здоровую — не считая ноющей перед дождями ноги, — тушу, не то что чужую и больную… в больницах люди пребывают в низшей точке своего существа. А Стаматины-то и высшую считали так, уровнем фундамента. Точно не потолком. И поэтому Андрею крайне не понравилось, что Пётр отнял руку от него и подпёр ей щёку, с вялым интересом смотря на Кокоринова. — Удачи. Правда. Хорошее дело. Точно лучше, чем генеральская дача или вторые «Кресты». Но тут я не помощник, — отрезал Андрей тоном, не терпящим возражений. — Неужели? — Я своё отплясал. Уже раз прыгнул выше головы. Я сделал всё, что хотел… а теперь нечего плодить посредственность. Мы не возьмёмся. — …мы — нет, — выдохнул Пётр. — А я… ну… если тебя устроит половина вместо целого, то… — Петь, не сходи с ума! — шикнул Андрей, наклонившись к нему. — Играть на потребу генеральским вдовам и перепуганным кабинетным докторам — ниже тебя. — А знаешь, что ещё ниже меня? — с тихой злобой — причём злобой на себя, вот в чём погань! — прошептал Пётр. — Четырнадцать тысяч могил! И ещё пять сотен, если считать Первую вспышку… — Дьявола какого ты её считаешь, а? — Андрей едва удержался от того, чтобы хлопнуть ладонью по столу. — С ума сошёл? Оборванке поверил? — …не обращай на него внимания, — Пётр отвернулся от него и поглядел на Кокоринова. — Говори дальше. Может, придумаем что. И Кокоринов заговорил. Андрей не вслушивался — слишком кровь шумела в висках от знания, что вслушивается Пётр! Он и правда, что ли, головой поехал? Всерьёз собрался строить что-то после Многогранника? И ладно было бы что-то дельное — тут Андрей стерпел бы; брат сделал всё, что мог, он перед Башней чист… но не такую ерунду — безыдейную, консервативную, на которую наложат ограничений и норм в три пальца толщиной! И их-то не оспоришь, ведь, в отличие от почему-то нуждающегося во всевозможных властных аппаратах Закона, дрянная человечья физиология будет кусать всех, не сходя с места… Петя всем этим сам себя задушит, задавит и будет страдать, что ничего дельного не вышло. И сам же в капкан руку суёт. Ей богу, лучше бы пил. Честнее бы было. — Так, — Андрей стал из-за стола. — Устал я от вас. Пойду перекурю. …и он ушёл — сбежал, как раненый зверь, лишь бы не показать ему зубов, а Алексею — своей боли. Пётр тоскливо глядел на братову спину, всю напрягшуюся. Допил вино, толком не чувствуя — после твирина его не хватало, чтобы погрузиться в блаженное безразличие, только голова зря шумела… рядом захлопали доски. Старички-шахматисты расходились. — В общем… в общем как-то так, — Алексей неловко улыбался. Сомневался теперь. Думал, что Пётр один не сможет. Он неправ, но иначе: последние годы научили, что они и вдвоём бы не справились. — Консультативную помощь окажут по первому слову… архивы ассоциации тоже у тебя будут, тебя членства не лишали. Если понадобится помощь, любая — мой адрес ты знаешь. Андрей бы начал узнавать, с чего такая щедрость. Андрей бы вообще многое уточнил, но Пётр им не был. Не в том, что важно. Поэтому он только барабанил пальцами по столу, смотрел вглубь зала, за пальмы, и желая, чтобы он вернулся, и нет — объяснений ведь не избежишь… а что тут объяснять? Нечего тут объяснять. Будешь объяснять вслух — поймёшь, что неправ. Но поступать, как правильно — то есть как Андрей, — Петру мешает то, что он тряпка. И хочет выслужить прощение хоть у кого-нибудь. — Только я должен предупредить кое о чём, — Пётр наклонился к Алексею. — Может так выйти, что… не успею закончить. Не знаю, сколько мне осталось… не больше полугода, наверное… в общем, не уверен, что успею что-то кроме черновой работы. — «Любая помощь» включает и врачебную, — пробормотал он в замешательстве. — Ты болен, или?.. — Нет, — покачал головой Пётр. — То есть, может, и да… но умру я не от тех болячек, что отыщут на вскрытии. Считай это вероятным исходом. Как монетка упадёт… что тогда? — …паршиво тогда будет, вот что. Доску мемориальную поставим. Проект, скорее всего, передам кому-то из выпускников. Те к твоим наработкам отнесутся, как к святыне, а доделывать за тобой всегда удобно, — Алексей улыбнулся было, но улыбка сошла на нет. — В общем, не переживай об этом. Делай, что можешь, а там посмотрим. Сам же сказал, что монетка. Буду надеяться, что она упадёт другой стороной. Пётр кивнул, не имея сил спорить. Посмотрел на далёкие прямоугольники выходных дверей — ни следа Андрея, — снова на Алексея… хотеть, чтобы простил кто-нибудь — глупое желание, кормящееся страхом и слабостью. Но оно было. Но оно никуда не девалось. Алексей сойдёт за «кого-нибудь». — И ещё, — сказал Пётр и опять согнулся, склонился — хорошо Андрей не видит, а то стыдно бы перед ним стало. — Ты… веришь, что выйдет? Что это имеет смысл? — Я не эпидемиолог, так что понятия не имею. Но это должны быть вы, да? От этой дряни, говорят, можно спастись только чудом. А если кто-то и сможет сделать хоть… хоть видимость чуда — то только ты. — Я бы многое отдал, чтобы у меня выходили одни видимости!.. — Пётр рассмеялся, как больная птица, и поднял глаза на Кокоринова. — Эта зараза появилась из-за меня, понимаешь? Я то ли выпустил её, как джинна из бутылки… то ли вовсе сделал её… неважно. Ты и правда веришь, что мне стоит доверить борьбу со злом, что я сделал? — Я… верю, что тебе на сегодня хватит, — сказал Алексей. Он не поверил. Он ни на йоту ему не поверил — и, вместе с трусливым облегчением, Пётр об этом жалел.