Сезон 2. Часть 2. Оранжерея мёртвых

Дорога до старого замка Бульменьонсе — того самого, откуда Бульменятка драпала в Ядвига-Сити, — заняла целую вечность. Соловей вел тачку молча, вцепившись в руль так, что костяшки белели. Его маска в свете фар выглядела как ебаный фарфоровый кошмар, застывший во времени. — Ты хоть отстреливаешь, что мы едем прямо в эпицентр? — прохрипел он, когда впереди выросли шпили замка, протыкающие туман. — Если Зона рекуперации реально существует, то твоя мать была там просто закуской. Бульменятка сжимала в руках сумочку, где лежал её новый, еще пахнущий типографией паспорт и складной нож Соловья Романовича. — Мне похуй, Соловей. Я хочу видеть, что эта тварь сделала с пятым этажом. Хочу знать, почему там всегда пахло сладким, а не дохлятиной. Они вышли из машины. В это же время в тюрьме Чёрный Казенат Ядвига не стала ждать у моря погоды. Как только надзиратель зашел проверить камеру, она поняла: пора. Стальные пальцы Ядвиги сомкнулись на его горле раньше, чем он успел выдохнуть «блять». Скальпель, присланный из Шлюханово, вошел в мягкую плоть под подбородком так легко, будто Ядвига снова резала тесто для своих знаменитых пирогов. — Клюква в этом году будет с привкусом железа, — прошипела она, вытирая окровавленный инструмент о форму мертвеца. Она забрала ключи, накинула его куртку и вышла в коридор, сливаясь с тенями. У неё была цель — Снежноград. Кинериса должна была заплатить за ту флешку, даже если Ядвиге придется пройти через всю Северную Тундру босиком. В замке было душно. Пыль висела в воздухе неподвижным слоем. Соловей достал ножик, Бульменятка подхватила какой-то тяжелый подсвечник. Они поднимались по лестнице, и на каждом пролете запах менялся. К формалину примешался аромат цветущих лилий и чего-то... сырого. Когда они достигли пятого этажа, Бульменятка замерла. Огромная дубовая дверь была опечатана восковыми печатями с бредовым изображением глаза. Соловей, не раздумывая, высадил дверь ногой. То, что открылось за ней, не поддавалось никакой логике. Весь этаж был заставлен стеклянными колбами с розоватой жижей. В них плавали останки семьи Вонючкиных и других несчастных. Но они не гнили. Их тела были оплетены пульсирующими венами, которые уходили прямо в потолок и пол, словно корни какого-то ебанутого дерева. — Это не морг, — прошептал Соловей, медленно снимая свою маску. — Это ферма, Бульменятка. Она их выращивала. Он смотрел в центр зала, где на костяном троне стоял старый патефон. Игла сама опустилась на пластинку, и из рупора раздался издевательский хохот Бульменьонсе. — Здравствуй, племяшка. Если ты это слушаешь, значит, ты всё-таки зашла в мою оранжерею. Ты ведь любишь цветы? Особенно те, что растут на крови близких. Оглянись, дорогая. Бульменятка обернулась и увидела: в углу комнаты стоял старый металлический сундук. — Хозяйка сказала, пора полоть сорняки, — пропела Бульменьонсе. Сундук был опечатан тяжёлой лентой, которую нельзя было перегрызть зубами или порвать маникюром. Бульменятка взбесилась. Она даже сундук не смогла открыть из-за ебаной ленты на нем, которую еще срезать надо. Романыч конечно сообразил, подошел с ножиком и сделал что надо. В сундуке просто лежала записка с поплывшими буквами, где можно было разобрать только слова «солнечный.Шлюханово.не.скучно.не.ищи.другой.континент.а.может.ищи». Бульменятка окинула взглядом всю комнату — ей материться хотелось от несуразности. «Какой блять Шлюханово? Нахуя ты мне всралась? Мы зачем сюда пришли? Я ожидала тайну нашей семьи узнать а не о том, что какая то там Кинара Вонючкина гниет в банке от помидоров» — пронеслось в её голове. Соловью — было похуй. Они сломали патефон из которого и шёл сраный голос Бульменьонсе, записанный заранее, взяли вещи, и уехали. Бульменятка сидела в машине, сжимая в кулаке эту сраную записку, и чувствовала, как у неё начинает дергаться глаз. Вся эта поездка, весь этот пафос с выбиванием дверей и созерцанием банок с родственниками Вонючкиных — всё ради того, чтобы услышать из старого граммофона, что тетка свалила загорать? Это было настолько тупо, что даже не злило. — Ты видел это? — она повернулась к Соловью. — Она реально думает, что я за ней на другой континент попрусь? После того, как я паспорт пять часов выбивала, и то устать успела? «Не ищи», блять. Да нахуй ты мне сдалась, старая вешалка! Тем временем Ядвига уже двигалась к ЖД вокзалу, планируя по-тихому спиздить у кого-нибудь проездной билет и просто уехать в Тундру. Она знала, что Кинериса не просто вынесла флешку, она фактически «сдала» всю их деревню властям, из-за чего бизнес Ядвиги с пирогами и крышеванием инкубатора накрылся медным тазом. Пожизненное — это не то, на что Ядвига подписывалась. Ей нужно было добраться до Снежнограда не для того, чтобы резать Кинерису, а чтобы найти тех, кто реально стоит за поставками химикатов. Флешка Кинерисы была ключом, а Ядвига хотела забрать себе то, что от этого ключа осталось — контакты и власть в Северной Тундре, раз в Ядвига-Сити ей больше ловить нечего. Но всё же замок, который Бульменятка и Соловей покинули, не был просто складом. Пока они ехали обратно домой, в старом подвале замка сработал механизм. Бульменьонсе была параноиком: она знала, что рано или поздно племяшка придет за ответами. Записка в сундуке была лишь отвлечением внимания. Когда машина Бульменятки отъехала на приличное расстояние, за их спинами, в глубине лесов Трансильвании, раздался глухой хлопок. Не взрыв, а именно хлопок, будто открыли гигантскую бутылку шампанского. Из труб замка вырвался плотный розовый туман — тот самый газ, которым накачивали «сосуды». Бульменятка посмотрела в зеркало заднего вида и увидела, как над шпилями замка поднимается странное облако. — Соловей, жми на газ, — тихо сказала она. — Кажется, тётя оставила нам прощальный подарок, и это нихуя не духи. Соловей вдавил педаль в пол. Через два дня он снимет маску, но сейчас ему нужно было просто увести их подальше от этой «юрисдикции», которая начала медленно, но верно отравлять всё вокруг. Они ехали в сторону дома, не зная, что в их багажнике, среди сумок с вещами, затесалась одна маленькая деталь из той комнаты, которую Соловей прихватил «на память» — крошечная колба с той самой розоватой жижей, которая начала тихонько подтекать на обшивку машины.