Сезон 2. Часть 4. Дистальный прикус? Может, бобровый?

Кинар закончил процесс с таким видом, будто только что спас человечество, а не просто прижал Кинерису к стене администрации. Сделав дело, он невозмутимо кончил ей прямо на гламурную розовую юбку. Кинериса лишь фыркнула, поправляя мех, и они, наспех застегиваясь и приводя себя в порядок, разошлись по домам, оставив после себя лишь примятый снег и стойкий запах дешёвого парфюма. Ядвига, наблюдавшая за этим из теней, чувствовала, как внутри всё кипит. Обида, ревность и холод смешались в какой-то ядовитый коктейль. Она развернулась и потащилась искать хоть какой-то приют. Ей удалось вписаться в обшарпанный отель «Полярная звезда», где пахло сыростью и безнадегой. Запершись в своей новой комнате, Ядвига начала мерить шагами скрипучий пол, пытаясь придумать план мести. В голове рождались сценарии один другого краше: то она запекает Кинерису в гигантский пирог прямо на площади, то подсыпает Кинару в чай слабительное вместе с толченым стеклом, то пытается заманить их в лес и скормить голодным пингвинам (откуда в тундре пингвины, она не думала). Остановившись перед зеркалом, Ядвига сплюнула: — Я ебнутая чтоль? Ну уж нет, спасибо блять. Планы — говно. Нужно что-то поизящнее. Прошел день. В Трансильвании наступил тот самый момент, которого Бульменятка ждала больше всего. В стерильном кабинете частной клиники Соловью медленно, слой за слоем, снимали бинты и полимерную маску. Бульменятка затаила дыхание, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Когда последний лоскут марли упал на пол, она ахнула. Перед ней стоял прежний красавец, только теперь через всю нижнюю губу тянулся тонкий, хищный шрам. Он не уродовал его, а наоборот — придавал лицу какую-то опасную, порочную притягательность. Бульменятка, не сдержавшись, набросилась на него и впилась в губы долгим, мокрым поцелуем в засос. Дома она сразу потащила его в ванную — смыть остатки больничного запаха. Она заботливо мыла ему голову, расчесывала спутавшиеся волосы, аккуратно протирала лицо от следов мазей. Соловей терпел недолго. Как только она потянулась за полотенцем, он схватил её за талию и с силой прижал к холодной плиточной стене. Их поцелуй был похотливо-страстным, пропитанным адреналином последних месяцев. Соловей уже начал стягивать с себя брюки, его руки блуждали под её одеждой, и дело явно шло к логическому завершению прямо на кафеле, но тут из спальни донеслось истошное «Дзынь!». На телефоне Бульменятки высветилось уведомление: «Фестиваль начался! Ждем всех на главной площади Трансильвании». — Сука, вовремя как! — выругалась Бульменятка, отстраняясь. — Пошли, Ромашка, иначе я себе этого никогда не прощу. Они в дикой спешке начали натягивать на себя первое, что попалось под руку. Бульменятка влезла в леопардовый топик с черепом и джинсовую юбку, увешанную цепями, натянула берцы и скрыла глаза за темными очками. Соловей просто накинул безрукавку, впрыгнул в шорты с массивной цепью на боку и кроссовки. Когда они примчались на площадь, там уже вовсю кипело безумие. Оксана, местная легенда и по совместительству организатор, видимо, решила начать праздновать заранее и в гордом одиночестве. Пьяная в стельку, она с гоготом хватала из ящиков перезрелые помидоры и швыряла их в толпу. Первый же «снаряд» со свистом прилетел Соловью прямо в грудь, оставив на чистой майке кроваво-красное пятно. В солнечном Шлюханово Жирсу и Райдер Жиркин лениво потягивали смузи, развалившись на шезлонгах. Райдер медленно снял очки, вытер вспотевший лоб и посмотрел на Жирсу. — Слушай, Поедалова, — Райдер хмыкнул, глядя на её безупречный маникюр. — А ведь Бульменятка сейчас в Трансильвании думает, что она хозяйка жизни с трансильванским гражданством. Неужели ты реально позволишь ей профукать наследство твоей настоящей уже мёртвой сестры в каком-то захолустье? Ты же знаешь, что счета в Зегоме заблокируют, если она не подтвердит родство через личное присутствие. ТВОИ счета. Жирсу лениво поправила парео. — Пусть развлекается, Райдер. Чем выше она взлетит, тем громче шмякнется, когда поймет, что паспорт без моих подписей — это просто туалетная бумага. Она в Зегом даже уехать не сможет. В Трансильвании на площади творился лютый хаос. Соловей Романович стоял посреди толпы, рассматривая огромное красное пятно на своей новой майке. Оксана, в хлам пьяная, хихикала в паре метров от него. Соловей, недолго думая, подошел к ней, схватил старушку за шкирку и приподнял над землей, как нашкодившего кота. — Что ты творишь, пенсия блядская? — прорычал он, и шрам на его губе хищно дернулся. Оксана лишь замялась, что-то невнятно прошамкав про «витамины», и Соловей, брезгливо поморщившись, поставил её обратно на ноги. Фестиваль продолжался. Народ шургобился, ебанился и кидался овощами так, будто завтра не наступит. На площади стояли две одинокие будки: одна со столовой, где пахло прогорклым маслом, и вторая — туалет с тонкими пластиковыми стенками. Из колонок внезапно загремела песня какой-то «Жирсу Поедаловой». Никто на площади понятия не имел, кто это такая, но ритм был бодрый, и толпа массово начала танцевать вальс и какие-то дикие танцы прямо в лужах томатного сока. Соловей и Бульменятка кружились в танце, прижимаясь друг к другу так плотно, что между ними нельзя было просунуть лезвие скальпеля. Гормоны, адреналин и шрам Соловья сделали свое дело — они не выдержали. Подхватив Бульменятку на руки, Соловей завалился вместе с ней в тесную кабинку туалета. Стены там были картонные, и через минуту вся площадь услышала такие звуки, что даже музыка Поедаловой померкла. Он ебал ее так жестко и с таким бешеным темпом, что будка ходила ходуном и грозила перевернуться. Но всем вокруг было абсолютно похуй — люди продолжали танцевать и пить, пока за стенкой Соловей доводил Бульменятку до истерики. Когда он окончательно кончил прямо на ободок унитаза, они оба, тяжело дыша, привели себя в порядок, оделись и вышли наружу. — Чё-то тут тухло, — Бульменятка поправила съехавшую джинсовую юбку и очки. — Поехали домой. Ничего интересного больше не будет. Соловей кивнул, и они, не оборачиваясь, направились к машине, оставляя позади пьяную Оксану и горы гнилых помидоров. В Снежнограде Ядвига чувствовала себя паршиво. Голова раскалывалась так, будто по ней проехала та самая маршрутка. Дрожа от холода в своем топике, она завалилась в первую попавшуюся аптеку. — Мне… это… — прохрипела она фармацевту. — Мефедрон давай. Быстро. Аптекарша округлила глаза. Ядвига хотела сказать «метадон», надеясь на тяжелую артиллерию, но язык окончательно заплелся. Через пять минут вместо таблеток приехал наряд, и Ядвигу, в чем была, отправили в ледяной обезьянник местного участка. Там её окончательно перекрыло. От холода и злости Ядвига вцепилась зубами в прутья клетки и начала их грызть с таким хрустом, что дежурный охранник прибежал на звук. Увидев эту конченую картину — посиневшую бабу, жующую металл, — он решил, что в камере она просто сдохнет и создаст ему кучу бумажной волокиты. — Слышь, ты, бобриха, выходи, — охранник открыл замок и грубо вытащил её за локоть. Вместо того чтобы оформлять протокол, он затащил её к себе в кабинет, усадил в углу на стул и пригрозил пальцем: — Сиди здесь и молчи в тряпочку, пока я делами занимаюсь. Шелохнешься — пристрелю. Ядвига забилась в угол, глядя на него исподлобья, и затихла, радуясь хотя бы тому, что здесь не дует и пахнет казенным чаем, а не циститом.