КОНЕЦ ЖИЗНИ КАК ОТКРЫТИЕ

К восьми утра тест не состоялся. Илья не пришёл. Вместо него из больницы вышел заплаканный Виктор Наумович и объявил, что «проверка материка откладывается по техническим причинам». Анна не поверила ни одному слову - слишком дрожали у Куратора руки, слишком часто он моргал. Она узнала правду через три часа от Раисы. - Илья покончил с собой, - сказала медсестра, нарезая бинты в процедурной. - Ночью. Вскрыл вены в душевой. - Но... - Анна не могла подобрать слова. - Он же был избранным. - Был. - Раиса поджала губы. - Видимо, перестал быть. Такое случается. Редко, но случается. - И что теперь? С ним... проведут ритуал? - Нет. Самоубийц не принимают. Их закапывают в лесу. За забором. Раиса сказала это так спокойно, будто речь шла о вывозе мусора. Анна смотрела на её руки - ловкие, быстрые, без единой царапины - и думала: «Она знала. Знала, что Илья на грани. И ничего не сделала». - Почему он это сделал? - спросила Анна. Раиса подняла глаза. - Потому что понял, что счастье - это клетка. А некоторые не могут жить в клетке. Даже красивой. Это был первый раз, когда кто-то на острове произнёс слово «клетка». Анна запомнила его. Дальше дни потянулись серой, однообразной нитью. Анна делала свою работу: отбивала кости, помогала топить печь, развозила пепел на кухню. Улыбалась. Ела кашу с эликсиром. Бегала по утрам вдоль берега - одиннадцать километров туда и обратно. Она заметила, что стала экономить эмоции. Не переживать, не анализировать, не задавать лишних вопросов. Это помогало - как анестезия, которую вводят перед большой операцией. Ты отключаешь боль, потому что иначе не выдержишь. Она перестала считать дни. Она почти перестала думать о побеге. Она почти. Это случилось вечером, на сорок шестой день. Анна мыла ножи для разделки - длинные, с широкими лезвиями, отточенные до бритвенной остроты. Работа была монотонной: тёплая вода, мыльная пена, тряпка. Лезвие скользит по губке, фаянсовая раковина пахнет ржавчиной и жиром. Она взяла один нож. Подержала в руке. Почему-то не положила сразу в подставку, а остановилась. Лезвие блестело. Анна посмотрела на своё отражение в металле - искажённое, вытянутое, похожее на маску. «А что, если это выход?» - подумала она. Мысль пришла не как ужас, не как откровение, а как спокойное, логическое рассуждение: Они сказали: «Не ищи выходов, их нет». Но это ложь. Выход есть всегда. Самый простой - вскрыть локтевую вену. Глубже, чем обычно. Поперечный разрез, чтобы не затянулось. Кровотечение - пять-семь минут, если не пережать. Я знаю анатомию. Я смогу сделать это быстро и чисто. И тогда - тишина. Никаких улыбок. Никакой каши с пеплом. Никаких кораблей, которые приходят и уходят без тебя. Она положила нож на край раковины. Взяла следующий. Вымыла его. Положила в подставку. Потом снова взяла первый. "Семь минут", - подумала она. - "Всего семь минут. Я перестану быть Анной. Я перестану быть. И это... это разрешение". Она посмотрела на своё запястье. Синие линии вен просвечивали сквозь тонкую кожу, пульсировали в такт сердцу. «Здесь, - отметила она профессионально. - Между лучевой и локтевой. Глубина - три миллиметра до стенки сосуда». Она поднесла лезвие к коже. Холодный металл коснулся внутренней стороны запястья - там, где пульс бьётся сильнее всего. И замерла. Она не могла. Не потому, что боялась боли. Не потому, что её остановил инстинкт самосохранения. Нет. Она не могла, потому что не хотела умирать. Это открытие ударило её, как дефибриллятором - разрядом, от которого подпрыгивает тело. Я не хочу умирать. Значит, всё остальное - страх, отвращение, отчаяние - это не желание смерти. Это желание победы. Желание выжить. Желание посмотреть им в глаза и сказать: я не ваша, я никогда не была вашей, и вы меня не сломаете. Анна медленно опустила нож. Положила его в раковину. Смыла пену. Потом посмотрела на свою руку - целую, невредимую - и заплакала. Первый раз за всё время на острове. Слёзы были солёными, как море, и горячими, как эликсир, и она не вытирала их - пусть текут. Пусть глаза покраснеют. Пусть Виктор Наумович увидит. Ей было всё равно. - Я жива, - прошептала она. - Я всё ещё жива. И в этот момент - впервые за много дней - она почувствовала не тепло, не спокойствие, не усталость. Она почувствовала ярость. Чистую, холодную, как лезвие, которое только что держала в руке. «Они хотят, чтобы я сдалась, - поняла она. - Неважно, как - через эликсир, через усталость, через нож. Главное - чтобы я перестала сопротивляться. Или перестала существовать. И то, и другое - их победа». - Не дождётесь, - сказала она вслух. Ночью она не спала. Сидела на койке, обхватив колени, и писала в украденном блокноте. «План побега. Версия 3.0» 1. Продолжать симуляцию. Стать образцовой. Довести притворство до автоматизма. 2. Собрать информацию о кораблях: расписание, охрана, маршруты. 3. Найти союзника среди избранных - того, кто хочет уйти, но боится. 4. Материк. Сразу в посольство. Или в полицию. Или в больницу - там поверят врачу. 5. Если не получится - лес. За забор. Там что-то скрывают. Может быть, выход. Она перечитала пункты. Пять строк. Пять шагов между ней и свободой. «Проще, чем сдать экзамен», - усмехнулась она про себя. Потом достала дневник Тамары. Перечитала последнюю страницу - ту, где было написано про зеркало. «Ключ - в притворстве, доведённом до предела. И тогда ты перестанешь притворяться». Анна не понимала, что это значит. Но чувствовала: где-то там, за этими словами, спрятана истина, которая может спасти. Или убить. Она закрыла дневник, положила под голову вместо подушки (настоящую подушку реквизировали - «для гигиены сна») и закрыла глаза. Ей приснился Илья. Он стоял в душевой, голый по пояс, и смотрел на свои запястья. Из запястий текла кровь - алая, яркая, она стекала на кафельный пол и смешивалась с водой. Илья улыбался. Не так, как улыбаются на острове - искусственно-счастливо, - а так, как улыбаются в последний момент перед экзаменом, когда ты выучил всё и уже не волнуешься. «Я вышел, Анна, - сказал он. - Я вышел за пределы зеркала». Она проснулась в холодном поту. Руки тряслись. Она проверила запястья - целы. Потрогала лицо - сухое, без слёз. Уголки губ не ползли вверх - они были в её власти. «Пока, - подумала она. - Пока ещё в моей». Утром, на пробежке, она увидела на берегу цветок. Тот самый колокольчик, который дал ей Евгений. Она воткнула его тогда у крыльца - но ветер или кто-то другой перенёс его сюда, к самой кромке воды. Цветок жил. Бледно-синие лепестки тянулись к солнцу, корни цеплялись за влажный песок. Анна остановилась. Смотрела на него минуту, другую. - Если ты смог, - сказала она цветку, - то и я смогу. Она побежала дальше. Одиннадцать километров туда и обратно. Подъём. Улыбка. Каша с пеплом. Ещё один день. Ещё один шаг к побегу. Или к тому, что ждало её за пределом зеркала.