СЧАСТЬЕ ВОКРУГ

Пятьдесят пятый день. Анна проснулась от того, что кто-то пел. Негромко, мелодично, без слов - просто тянул одну ноту, высокую и чистую, как колокольчик. Певцом оказался сосед по комнате слева - новый парень, которого привезли на прошлом корабле. Его звали Саша, ему было двадцать два, он работал программистом и попал на остров после того, как «купил тур выходного дня за городом и потерял сознание в автобусе». Он пел каждое утро. И не просто пел - улыбался. - Саша, почему ты всегда поёшь? - спросила Анна в первый раз. - Потому что хорошо, - ответил он. - А когда хорошо, хочется петь. Ты разве не чувствуешь? Она не чувствовала. Но через неделю поймала себя на том, что напевает ту же мелодию, моя посуду после ужина. Саша стал её первым настоящим контактом на острове, не считая Евгения. С ним можно было говорить о простых вещах: о еде, о погоде, о том, какой фильм он хотел бы посмотреть, если бы здесь был кинотеатр. Он не давил, не проверял, не улыбался слишком широко. Он просто был рядом. - Ты не похож на остальных, - сказала ему Анна однажды вечером, когда они сидели на крыльце больницы и смотрели на закат. - Чем? - Ты не пытаешься меня обрадовать. Саша подумал. Ковырнул носком кеды трещину в бетоне. - Может, потому что я не уверен, что радость - это то, что можно дать другому. Её можно только найти внутри себя. Или не найти. Анна посмотрела на него внимательнее. В его глазах не было пустоты - была усталость. Но усталость эта была живой. - Ты здесь новенький, - сказала она. - Месяц всего. - Месяц и два дня. - И ты уже... смирился? Саша покачал головой. - Я не смирился. Я решил, что пока я здесь, я буду жить. По-настоящему. Есть вкусную еду - когда она вкусная. Спать - когда хочется спать. Говорить с людьми - когда они интересны. - А если завтра тебя положат на стол и отобьют кости? - Тогда я не узнаю, что было завтра. Но сегодня я знаю. Он улыбнулся - легко, без надрыва. И Анна впервые за долгое время улыбнулась в ответ не по привычке, не для маскировки, а потому что её собеседник был честен. Пятьдесят восьмой день. Вечерняя трапеза. После ужина, когда каша была съедена, а посуда убрана, все выходили во двор больницы и садились в круг. Кто-то приносил гитару - старую, с погнутыми колками, но живую. Кто-то пел. Кто-то просто сидел и смотрел на звёзды. В этот вечер запела Раиса. Анна не ожидала от суровой медсестры умения петь. Но когда Раиса завела старую, тягучую песню про любовь и разлуку - без слов, на одной гласной - мурашки побежали по коже. Все сидели тихо. Даже Виктор Наумович опустил голову и закрыл глаза. Анна смотрела на огонь костра (разводили редко, по праздникам) и чувствовала, как напряжение уходит из плеч. Не полностью - но уходит. Как будто кто-то осторожно массирует ей шею. Рядом сидел Саша и тихонько подпевал. С другой стороны - женщина лет шестидесяти, которую все звали тётя Света. Она держала Анну за руку - не спрашивая разрешения, просто взяла, и Анна не убрала ладонь. - Хорошо, - сказала тётя Света. - Правда, хорошо? - Правда, - ответила Анна не своим голосом. Она тут же испугалась этого ответа. Но не отдернула руку. И не перестала смотреть на огонь. Семьдесят третий день. Работа в процедурной. Анна помогала Раисе готовить инструменты для утренней «обработки». Ножи, молотки, пилы - всё это нужно было мыть, сушить, раскладывать по стерильным лоткам. - Ты стала спокойнее, - заметила Раиса. - Спокойнее? - Когда ты пришла, ты тряслась. Не руками - глазами. Постоянно оглядывалась. Боялась, что мы тебя съедим. А теперь - нет. - Я не боюсь, - сказала Анна и поняла, что это правда. Не гордая бравада - а настоящая, глубокая правда. Она перестала бояться этих людей. Потому что узнала их. Раиса была не монстром. Она была медсестрой с сорокалетним стажем, которая всю жизнь работала в реанимации. Видела смерть тысячи раз. А здесь - на острове - она впервые почувствовала, что смерть может быть не врагом, а продолжением. - Вы верите в то, что делаете? - спросила Анна. Раиса остановилась. Повернулась. В её глазах не было улыбки - только тихий, спокойный свет. - Я верю в круговорот. Мы все состоим из того, что было до нас. Трава, деревья, звери. Почему мы не можем быть удобрением для счастья? - Потому что мы люди. - А люди - это просто животные с совестью. Совесть - она же не в костях сидит. Не в мясе. Мы возвращаем в землю то, что земле и принадлежит. Анна не нашлась, что ответить. Потому что в логике Раисы не было изъяна. Да, это был каннибализм. Да, это было дико. Но если убрать эмоции, если посмотреть на процесс с точки зрения химии и биологии - в нём не было ничего сверхъестественно-страшного. Просто утилизация органического материала с элементами ритуала. «Они делают это не из жестокости, - поняла Анна. - Они делают это из любви. Искажённой, больной, но любви». И это было страшнее жестокости. Восемьдесят первый день. Анна получила новое назначение. Виктор Наумович вызвал её в кабинет и вручил чистый белый халат - такой же, как у сестёр очищения. - Теперь ты помощник Раисы. Полноценный. Не стажёр. - Спасибо, - сказала Анна. Она надела халат. Он был ей великоват в плечах и коротковат в рукавах, но в нём было что-то важное. Не знак отличия - знак принятия. В тот же день она впервые провела ритуал самостоятельно. Старик. Семидесяти двух лет. Инсульт. Его привезли из посёлка на другой стороне острова, где жили «согласные-долгожители». Анна подошла к столу. Молоток лежал на подносе. Она взяла его - рука не дрожала. Первый удар. Вибрация. Глухой хруст. Она отошла в сторону, дала знак помощникам продолжить. Сама стояла у стены и смотрела. И чувствовала "ничего". Не отвращения. Не ужаса. Не жалости. Просто - делаю свою работу. Как когда-то в студенчестве: разрезаю, зашиваю, перевязываю. «Я привыкла», - поняла она. - «Это случилось. Я привыкла». Она не знала, хорошо это или плохо. Она просто констатировала факт. После ритуала - общая трапеза. Анна ела кашу с пеплом и не чувствовала вкуса. Не потому, что он исчез - потому что он стал привычным. Как воздух в палате больного туберкулёзом: сначала он кажется удушающим, а через месяц ты его не замечаешь. Саша сидел напротив и улыбался. - Ты сегодня молодец, - сказал он. - Я просто работала. - Ты работала. И ты улыбалась. Анна потрогала своё лицо. Правда. Уголки губ были приподняты - она даже не заметила, когда это случилось. Она попыталась опустить их. Получилось. Но нехотя. Мышцы сопротивлялись, как будто нормальное выражение лица - не улыбка - было для них неестественным. «Это пройдёт, - подумала она. - Я просто устала. Завтра всё будет по-старому». Но завтра не было по-старому. И послезавтра тоже. На восемьдесят пятый день Анна поймала себя на том, что радуется. Повод был ничтожным. Ей дали новый халат - по размеру, белый, с карманами. Она надела его, посмотрела на себя в зеркало в коридоре и подумала: «Красиво». И сразу испугалась. Она отошла от зеркала, села на корточки и упёрлась лбом в холодную кафельную стену. - Я не должна радоваться, - прошептала она. - Я в плену. Я в секте. Я ем людей. Я не должна радоваться новому халату. Но радость была. Маленькая, глупая, иррациональная - но настоящая. Анна заплакала. Снова - беззвучно, не вытирая слёз. Она плакала не от того, что ей было больно. Она плакала от того, что не могла отличить своё от навязанного. Где заканчивалась игра и начиналось настоящее счастье? В дневнике Тамары было написано: «Ключ - в притворстве, доведённом до предела. И тогда ты перестанешь притворяться». Анна начала понимать, что это значит. Она притворялась так долго и так хорошо, что притворство перестало быть усилием. Оно стало второй натурой. А вторая натура, если верить старой поговорке, - первая привычка. - Я исчезаю, - сказала она стене. - Я исчезаю и не знаю, как остановиться. Стена молчала. Из коридора доносилось пение Саши. Он пел ту же песню - без слов, высоким голосом. И ей захотелось подпеть. Она зажала рот рукой, чтобы не издать ни звука. И пошла мыть ножи. Восемьдесят восьмой день. Ночью Анне приснилось, что она говорит с Ильёй. Они стояли в душевой - там, где он покончил с собой. Пол был чистый, без крови. Илья улыбался - своей, странной, последней улыбкой. - Ты проигрываешь, Анна, - сказал он. - Я борюсь. - Ты не борешься. Ты адаптируешься. Это разные вещи. - Чем они отличаются? - Борец ломает стены. Адаптант - учится жить в комнате без окон. - А самоубийца? - спросила Анна. - Кто он? Илья наклонился к ней и прошептал прямо в ухо: - Тот, кто понял, что комната - это его голова. Она проснулась с криком. Вскочила с койки, хватая ртом воздух. Сердце колотилось. Она проверила запястья - целы. Потрогала лицо - сухое. Но когда она повернулась к зеркалу (маленькое, треснутое, висело над раковиной), оттуда на неё смотрела женщина, которая улыбалась. Не играя. Не притворяясь. Просто улыбалась, как будто это было её естественным состоянием. - Кто ты? - спросила Анна у отражения. Отражение не ответило. Оно только улыбнулось шире. Анна разбила зеркало кулаком. Осколки посыпались в раковину. На костяшках выступила кровь. Она посмотрела на разбитое стекло - там, где ещё сохранились фрагменты отражения, оно всё равно улыбалось. - Нет, - сказала она. - Я не стану вами. Я не стану. Но в голосе не было уверенности. Впервые.