ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ

Сто сорок третий день. Вечер. Корабль должен прийти завтра. Анна знала это не по календарю - она перестала считать дни после того, как нашла контейнеры с антипсихотиками. Она знала по ритму тела: за день до двенадцатого числа у неё всегда болела голова и хотелось сладкого. Побочка от препаратов. Или от их отсутствия - она уже не разбиралась. Она сидела на своей койке, сжимая в руке дневник Тамары. Не читала - просто держала. Обложка стала мягкой от времени и пота, уголки истрепались. Тетрадь была похожа на неё саму - потрёпанная, но ещё целая. За стеной пел Саша. Ту же песню - на одной ноте, высоко и чисто. Где-то этажом выше плакал новенький - мужчина, которому сказали, что его жена «ушла в лучший мир» вчера утром. На самом деле она лежала в подвале, и завтра Анна должна была «отбить её кости». Она не чувствовала ничего. Ни жалости, ни ужаса, ни даже отвращения. Только усталость - тяжёлую, как свинцовое одеяло. «Я стала как они, - подумала она. - Не снаружи - внутри. Я смотрю на смерть и вижу работу. Я ем пепел и не давлюсь. Я улыбаюсь, когда хочется выть». Она положила дневник на колени и посмотрела на свои руки. Белые, сухие, с коротко стриженными ногтями - чтобы не мешали в перчатках. На левом запястье - тонкий шрам. Она сделала его на втором месяце, когда проверяла, осталась ли у неё хоть какая-то чувствительность. Кровь шла, было больно. И приятно. - Завтра, - прошептала она. - Завтра или никогда. План был готов. Не тот, что она написала в блокноте два месяца назад - наивный, детский. Новый план. Взрослый. Окончательный. Она составила его за три дня до этого, после разговора с Евгением. Садовник поливал клумбы - те же жалкие цветы, которые упрямо лезли из земли, несмотря на солёный ветер. Анна подошла, села на скамейку рядом. Долго молчала. Он тоже молчал. - Ты знаешь про контейнеры, - сказала она наконец. Не вопрос. - Знаю, - ответил Евгений. - Все знают. Молчат. - Почему молчат? - Потому что правда не делает счастливее. А они хотят быть счастливыми. - А ты? Евгений отставил лейку. Вытер руки о штаны. Посмотрел на неё долгим, тихим взглядом - тем самым, в котором пряталась жизнь. Не счастье - жизнь. - Я хочу быть свободным, - сказал он. - Но свобода и счастье - разные вещи. - Ты знаешь, что Тамара написала про выход? - Знаю. - Ты веришь, что она ушла пешком по воде? Евгений помолчал. Потом кивнул - неопределённо, как будто сам не был до конца уверен. - Её не нашли, - сказал он. - Ни тела, ни вещей. Только дневник на причале. Вода вокруг острова - два-три метра глубины. Не утонуть. Значит, она либо уплыла, либо... сделала что-то ещё. - Что - ещё? - Перестала быть. Он сказал это так спокойно, так буднично, как будто речь шла о смене причёски или работы. Анна смотрела на его лицо - морщинистое, загорелое, с вечными мешками под глазами - и пыталась понять: он сошёл с ума? Или прозрел? - Я ухожу завтра, - сказала она. - Не на корабле. - Знаю. - Откуда? - Ты бегаешь каждое утро. Считаешь шаги. Смотришь на забор. Я не слепой. - Ты скажешь Виктору Наумовичу? Евгений покачал головой. - Я никому ничего не говорю уже четыре года. Иначе бы меня здесь не было. Он взял лейку, подошёл к следующей клумбе и начал поливать. Анна смотрела ему в спину - прямую, сильную, несмотря на возраст. И чувствовала что-то, похожее на благодарность. Или на прощание. - Спасибо, - сказала она. Евгений не обернулся. Только махнул рукой - мол, иди уже. Она ушла. На прощание сорвала с клумбы маленький колокольчик - такой же, как в первый раз. Зажала в кулаке, чтобы не помять. Цветок зазвенел? Ей показалось, да. Тоненько, жалобно, как комар над ухом. - Я запомню, - сказала она цветку. - Если смогу. Теперь - последняя ночь. Завтра в пять утра она пойдёт на пробежку - как всегда. Но вместо того, чтобы бежать вдоль берега, свернёт к забору. В прошлый раз она отогнула проволоку в одном месте - проверила, легко ли пролезть. Пролезть можно. Главное - не шуметь. За забором - лес. Не тот, где контейнеры, а дальше, на северо-востоке. Она изучила карту в кабинете Виктора Наумовича (запомнила, сфотографировала глазами). Там, за лесом, по расчётам, должен быть старый пирс. Не тот, у которого швартуются корабли, - другой, разрушенный, отмеченный на карте как «неиспользуемый». Она не знала, приведёт ли пирс к свободе. Может, там просто ржавые сваи и холодная вода. Может, там - патруль. Может, там - смерть. Но другого плана не было. Корабль - не выход. Корабль - это ловушка для избранных. Те, кто уезжают на материк, возвращаются через месяц-другой - новыми кураторами. Или не возвращаются никогда, потому что их тела остаются в лесу, за забором. Нет. Только пешком. Только через лес. «Я могу уйти пешком по воде», - повторила она про себя слова Тамары. - «Может, я пойму, что она имела в виду, когда дойду до края» В десять вечера к ней в комнату постучали. - Войдите, - сказала Анна, пряча дневник под матрас. Вошел Саша. Он был без улыбки - впервые за всё время их знакомства. Лицо бледное, глаза красные, как будто он плакал. Но следов слёз не было - только усталость. - Ты уходишь, - сказал он. Не вопрос. - С чего ты взял? - Я не глупый, Анна. Я вижу, как ты смотришь на забор. Как считаешь шаги по утрам. Как прячешь ножницы под подушку. - Ты никому не скажешь? Саша покачал головой. Сел на край её койки - близко, совсем вплотную. От него пахло кашей, эликсиром и ещё чем-то - молодым, тёплым, живым. - Я хочу с тобой, - сказал он. - Куда? - Туда. За забор. Не важно куда. Лишь бы не здесь. Анна посмотрела на него. Мальчишка. Двадцать два года. Программист, который попал в автобус и потерял сознание, а очнулся на острове. Он не был готов к лесу, к холоду, к тому, что ждёт за забором. Но он был готов не оставаться. - Это опасно, - сказала она. - Могут убить. - Здесь тоже могут убить. Только медленно. Она хотела отказать. Сказать, что одной легче, что он будет обузой, что она не хочет ни за кого отвечать. Но посмотрела в его глаза - и увидела там тот же страх, который был у неё самой в первый день. Тот же страх - и ту же решимость. - Хорошо, - сказала Анна. - В пять утра. Жди у чёрного входа. Саша кивнул. Встал. На пороге обернулся. - Ты не боишься? - спросил он. - Боюсь, - ответила Анна. - Но я боюсь остаться здесь больше. Он вышел. Дверь закрылась. Анна осталась одна. Она не спала всю ночь. Сидела на койке, обхватив колени, и смотрела на стену. Мысли путались. Она пыталась вспомнить лицо мамы - не получалось. Пыталась представить запах больницы на материке - не могла. Всё, что было до острова, становилось плоским, как старая фотография. Цвета выцвели. Детали стёрлись. «Меня стирают, - поняла она. - Не лекарствами, не эликсиром - временем. Каждый день здесь - это ластик, который проводит по моей памяти. Скоро от меня ничего не останется». Она достала ножницы - свои, привезённые из той жизни. Лезвия затупились, но всё ещё могли резать. Она провела пальцем по лезвию - не сильно, просто чтобы почувствовать металл. - Если я не выйду завтра, - сказала она ножницам, - я никогда не выйду. Ножницы молчали. Она положила их под подушку. Рядом - маленький скальпель (тот, что украла из процедурной) и фляга с водой (не из-под крана - набрала в ручье у леса, пока никто не видел). Вода была мутной, с привкусом тины, но живой. Не металлической. Не сладкой. Она сделала глоток. Горло обожгло - впервые за долгое время она почувствовала чистый вкус. Без примесей, без эликсира, без пепла. - Я ещё жива, - прошептала она. - Я чувствую. И заплакала - тихо, беззвучно, пряча лицо в ладонях. Слёзы были солёными. Солёными, как море. Настоящими. В три часа ночи она услышала шаги в коридоре. Тяжёлые, неспешные - Виктор Наумович. Он никогда не ходил по ночам - значит, что-то случилось. Анна прижалась к стене, затаила дыхание. Шаги приблизились к её двери. Остановились. - Анна, - голос Куратора звучал мягко, даже ласково. - Ты не спишь? Она молчала. - Я знаю, что не спишь. Я всё знаю, Анна. Сердце заколотилось. Она сжала ножницы под подушкой - пальцы побелели. - Я не войду, - сказал Виктор Наумович. - Я просто хочу сказать тебе кое-что. Ты уходишь завтра. Я знаю. Евгений мне сказал. Не вини его - он всегда говорит. Он мой человек с самого начала. Он проверяет таких, как ты. Комната поплыла перед глазами. Евгений. Садовник с тихими глазами. Тот, кто дал ей цветок. Тот, кто сказал «держиcь». Он был осведомителем. Все эти месяцы он докладывал Куратору. - Но я не остановлю тебя, - продолжал голос за дверью. - Потому что хочу, чтобы ты сама сделала выбор. Ты можешь уйти. Лес открыт. Пирс там, где ты думаешь. Никто не будет стрелять, не будет ловить. Но ты должна знать: те, кто уходят, не возвращаются. И не потому, что мы их убиваем. А потому, что они не хотят возвращаться. Пауза. - Тамара ушла. Ты знаешь. Мы не нашли её тело. Потому что она перестала быть телом. Она стала тем, чем хотела - светом, ветром, водой. Если ты хочешь того же - иди. Мы не держим. - Но если ты останешься, - голос стал тише, почти ласковым, - ты станешь моей правой рукой. Ты будешь помогать людям обрести покой. Ты будешь счастлива. По-настоящему. Я обещаю. Анна молчала. Дышала через раз. Ножницы впивались в ладонь. - Выбор за тобой, - сказал Виктор Наумович. - Спокойной ночи. Шаги удалились. Дверь не открылась. Тишина. Анна выдохнула - и поняла, что всё это время не дышала. Он знал. Он всегда знал. Евгений - крыса. Тамара не нашла выход - она просто исчезла. А он предлагает мне выбор. Но есть ли он на самом деле? Она посмотрела на ножницы. На лезвия. На своё отражение в металле - искажённое, чужое. - Я ухожу, - прошептала она. - Не потому, что он разрешил. А потому, что я так решила. Она спрятала ножницы в карман куртки. Проверила скальпель, флягу, дневник Тамары (не могла оставить - слишком много себя в него вложила). Села на койку и стала ждать рассвета. В четыре тридцать небо за окном начало светлеть. Сначала серое, потом розовое, потом оранжевое - как операционная стерильность, смешанная с кровью. Анна встала. Подошла к окну. Посмотрела на море - спокойное, бескрайнее. «Я могу уйти пешком по воде», - подумала она. - «Может, сегодня я пойму, что это значит». Она вылезла в окно - как в прошлый раз. Спрыгнула на землю. У чёрного входа стоял Саша - бледный, с рюкзаком за плечами (набил едой из столовой, пока никто не видел). - Готова? - спросил он шёпотом. - Готова, - ответила Анна. Они побежали к забору. Вдвоём. Луна уже села, солнце ещё не встало. Самая тёмная часть ночи - та, что перед рассветом. Анна бежала и считала шаги. Один, два, три - вдох. Один, два, три - выдох. Ножницы в кармане стучали в такт сердцу. «Я не знаю, что там, - думала она. - За забором, за лесом, за пирсом. Может, свобода. Может, смерть. Может, то, что Тамара назвала "пешком по воде"». Она не знала. Но она бежала. Потому что оставаться - значило умереть заживо. А умирать она не хотела. Она хотела победить.