Теология продуктового магазина

С ней всё было в порядке. Это была не попытка себя успокоить — просто констатация факта, и ей хотелось это зафиксировать. С ней всё было в порядке. Она работала, спала, ела более-менее вовремя, выполняла обязательства — а их сейчас было столько, что вопрос вечеринок отпал сам собой. Времени не оставалось. У неё были заказы от журнала, от небольшого издательства, текущий проект для студии, по которому она уже отставала и который нужно было догонять. В целом — нормальная жизнь: работа, обязанности, какая-никакая социальная активность. Она была занята. А занятость — это хорошо. Занятость оставляет очень мало места для всего остального. — Приходи сегодня вечером, — сказала Дара. — У меня дедлайн по статье в пятницу. — Тогда в четверг. — В четверг я всё ещё делаю эту статью. — Суббота? — Возможно. — Я просто говорю: свежий воздух, люди. Ты помнишь людей? — Я вижу людей. Вчера была на почте. — Это не считается. — Очень даже считается. Там было несколько человек. Мы мирно сосуществовали. Дара издала звук, который ясно выражал её мнение: — Ты прячешься. — Я работаю. — Можно работать и не прятаться. — Спокойной ночи, Дара. Она не пряталась. Она работала. Это разные вещи — и разница между ними была очевидна. В студию она больше не возвращалась. Это было практичное решение. Работу для журнала можно было делать дома. Заказ издательства — вообще в цифре. Никакой необходимости ехать в студию не было. Это не было избеганием. Это была логистика. Простыня по-прежнему накрывала холст. Она знала это, даже не заходя туда. Могла представить: старая белая ткань до пола, под ней — большой прямоугольник, под ним — картина. Глаза. Веснушки, выписанные по одной. Кадмий лазурный, направленный в темноту закрытого помещения. Она не собиралась об этом думать. И всё же думала. Но это было нормально — потому что она также думала о статье, о заказах, о том, что заканчивается жёлтая краска, о кофе, который почти кончился, и о походе в магазин, который она откладывала уже четыре дня, потому что в ближайшем не было половины нужного, а до большого нужно было ехать через город. В среду утром она поехала. Выбрала время, когда пробки умеренные, а в магазине не так людно. Составила список. Всё продумала. Магазин был большой — требовал стратегии. У Аны она была: двигаться по отделам последовательно, сверяться со списком, не отвлекаться. Никаких лишних блужданий. Она взяла кофе. Взяла жёлтую охру — потому что там был отдел для художников, а она не железная. Собрала всё по списку — аккуратно, в нужном порядке. Она оказалась в отделе с хлопьями. Нужная коробка стояла слишком высоко и слишком далеко — явно чья-то дизайнерская идея, которую она восприняла как личное оскорбление. Она приподнялась на носочки, балансируя корзиной, потянулась — ещё чуть-чуть… Рядом протянулась другая рука. Они одновременно схватили коробку. Она выскользнула, упала, и они одновременно наклонились — слишком быстро, слишком близко. Их головы оказались рядом. Она подняла взгляд. Глаза — в каких-то пятнадцати сантиметрах. Это было первое: близость. Резкая, почти физически ощутимая. Ярко-голубой — тот самый цвет, который она пыталась смешать, над которым провела целый день. И теперь она понимала: не до конца получилось. В реальности в них было что-то, чего краска не передаёт. Слишком яркие. Почти как сбой в предложении. Второе — нос. Она не знала, почему именно сейчас заметила это так конкретно — она ведь уже рассматривала его лицо, и не раз, и с вниманием, которым не гордилась. Но здесь, под этим углом, на таком расстоянии — он оказался новым. Тонкий, острый, с лёгкой угловатостью. Почти графический. Ассоциация возникла мгновенно — как будто нарисованный идеально заточенным карандашом. — Привет, — сказал Калеб. Он улыбался. Никакой светской вежливости — просто рад. Рад совпадению, рад видеть её. Волосы — как всегда, слегка растрёпанные, живущие своей жизнью. Серая футболка, черная куртка. В руках — её коробка хлопьев. — Привет, — сказала Ана. Они выпрямились. Он протянул ей коробку. — Спасибо. Она взяла её, положила в корзину, посмотрела на него, на корзину, снова на него. — Ты здесь всегда закупаешься? — спросил он. — Обычно в маленьком магазине у дома, но там не было нужного. — Она неопределённо кивнула на корзину. — А ты? — Да. Тут хороший хлеб. Сказано было с простой убеждённостью человека, которому действительно важен хлеб. — Весомый аргумент. — А то. Они уже шли — она поняла это не сразу. Просто пошли рядом, как это бывает, когда направление совпадает. Она не решила так. Оно само. Она посмотрела в список. Паста. — Как работа? — спросил он. — Иллюстрации. Она удивлённо взглянула: — Нормально. Много всего. Дедлайн в пятницу. — Это же хорошо? Когда занят. — Да. — Она взяла пачку пасты. — Это хорошо. Он кивнул — медленно, с пониманием. Они прошли ещё немного. Она ощущала его рядом — тихим фоном внимания, который всегда с ним появлялся. Но сейчас было легче. Магазин помогал. В магазине трудно быть ошеломлённой: слишком яркий свет, слишком всё обыденно. Он просто стоял рядом с корзиной, в которой лежал хлеб. И она вела себя почти нормально. Они оказались на соседних кассах — естественно, как люди с примерно одинаковым количеством покупок. Он поставил корзину, посмотрел на неё: — Мы играем в пятницу. Если вдруг захочешь прийти. Ана посмотрела на свою очередь. Потом на него. Вспомнила Сателлит. Как ушла, не дослушав последнюю песню. Сообщение Дары: он тебя искал. — Хорошо, — сказала она. Слово вырвалось раньше, чем она окончательно решила — но, сказав, она не захотела его забирать. Та самая улыбка — немного застенчивая, будто он сам не был уверен в ответе и теперь приятно удивлён. Опасная улыбка. Та, ради которой хочется соглашаться. — Отлично, — просто сказал он. Они расплатились, вышли на утренний свет. Попрощались — легко, без всякого лишнего — и разошлись. Ана дошла до машины, сложила пакеты, села за руль и на секунду замерла. Нос. Этот конкретный, определенный нос. Она завела двигатель. Доехала домой, поставила пакеты на стол — и не разобрала их. Стояла секунд тридцать. Потом взяла ключи от студии. Простыня была на месте. Она стянула её и встала перед холстом. Глаза — из тёмного фона. Кадмий лазурный. Веснушки. Ниже — незавершённость. Только намёк на линии. Она долго смотрела. Потом взяла кисть. Работать по памяти оказалось легко. Память, похоже, решила быть предельно точной — и она не стала с этим спорить. Она почти не думала. Уже знала, что нужно. Главное — нос. Ради него она сюда и пришла. Она вписала его в композицию — аккуратно, продолжая вниз от уже написанного. Тонкость, резкость, та самая графичность. Параллельно заполняла остальное: плоскости скул, намёк на верхнюю губу, продолжение россыпи веснушек. Теперь он был на месте. Точный. Живой. Она отошла. Картина всё ещё была не закончена. Рта не было. Волосы — только намёк. Нижняя часть лица — пустота. Но глаза и нос уже смотрели на неё. Тем самым взглядом. Она посмотрела на нос. Да. Она попала. Аккуратно накрыла холст — как накрывают то, к чему обязательно вернутся. Вымыла кисти. Выключила свет. По дороге домой вспомнила о неразобранных пакетах. И о том, что сказала «да». Пятница. Она ехала в пробке, пытаясь понять, что чувствует. Тревога. Сомнение. Ощущение, что она ввязалась во что-то сложное. И — под всем этим — ещё кое-что. Осторожное, почти нелепое. Она, кажется, с нетерпением ждала этого.