Жвачка

Дара была во Фресно, навещая свою тётю, а это означало, что Ана едет одна, а значит не за кем было спрятаться, некому было облегчить ей социальную обстановку и некому было подтолкнуть её к действию в стратегически важные моменты, как и удержать от худших импульсов. Она чуть было не отказалась от поездки. В пятницу вечером в восемь пятнадцать она стояла в своей квартире, в куртке, с ключами в руке и коротко, но серьёзно поговорила сама с собой о том, хорошая ли это идея. Разговор не дал однозначного ответа. Она всё равно пошла, потому что сказала, что пойдёт, и она была человеком, который всегда выполняет свои обещания, а также потому что — под всем этим, под всей тревогой, неуверенностью в себе и вполне обоснованными опасениями по поводу собственного поведения — всё ещё оставалось то чувство, которое она испытывала в машине в среду. Она чего-то ждала с нетерпением. Она пошла. Заведение было небольшим, чуть лучше, чем Сателлит, но ненамного: открытая кирпичная кладка, приличное звуковое оборудование и бар, который знал своё дело. Ана пришла достаточно рано, чтобы зал ещё не был полон, нашла место у барной стойки, что-то заказала и стояла там с бокалом, наблюдая, как зал постепенно заполняется, стараясь выглядеть так, будто она просто пришла, а не специально, и при этом испытывая сильное внутреннее беспокойство. Она смотрела на сцену — всё ещё пустую, только оборудование было установлено и ждало своей очереди, — когда рядом с ней приземлился кто-то. Слово «приземлился» было подходящим. Он появился с какой-то энергией, отличающейся от его обычной осторожной доброжелательности — яркой, свойственной счастливому человеку, не пытающемуся её сдерживать. Он уже был в сценическом костюме, если таковой был: тёмные джинсы, слегка помятая рубашка, волосы распущены по плечам. — Привет! — сказал он так, словно искренне обрадовался её появлению, словно её приезд был для него удачей. — Ты пришла. — Я же сказала, что приду, — ответила Ана. — Да, но… — он, казалось, обдумывал эту фразу, но передумал, вместо этого улыбнувшись. — Я рад, что ты все же пришла. — Он прислонился к барной стойке рядом с ней и жестом подозвал бармена. — Хочешь ещё? Она посмотрела на свой напиток, который был почти полон. — Мне нормально. Он заказал себе что-то и повернулся, чтобы как следует посмотреть на неё, и она поняла — по его расслабленности, по лёгкому блеску в глазах — что он уже выпил пару бокалов до этого. Не пьяный. Просто «тёпленький». — Тебе надо сходить за сцену, — сказал он, — прежде чем мы начнём. Посмотришь… — он сделал неопределённый жест, который, казалось, указывал на закулисную зону, — на всю «кухню». Какая бы она ни была. Ана посмотрела на него. — Кухня? — Это очень впечатляет, — сказал он с максимально серьёзным выражением лица, хотя на самом деле оно было не очень серьёзным. — Там всё профессионально. — Поверю тебе на слово. — Поверь, стоит пойти и посмотреть. Она замялась, глядя в свой бокал. Затем выдохнула и подняла глаза. — Хорошо, — сказала она. «За сцену» по сути представляло собой узкий коридор и комнату, которую пытались использовать как гримёрку, и в основном это удавалось. Там находились ещё двое участников группы — она видела их на сцене раньше, но не встречала лично — а также куча чемоданов и кабелей, чей-то недоеденный бутерброд и диван, который явно видал лучшие времена. Калеб пытался вести себя как босс, что в основном проявлялось в том, что он показывал ей разные вещи с преувеличенным энтузиазмом, который, очевидно, отчасти был вызван выпивкой. Здесь мы храним запасные кабели. Здесь Дэнни оставляет свой кофе, а потом забывает о нём. А это… Он многозначительно указал на диван. А затем, с полной самоотдачей человека, полностью втянувшегося в роль, он упал спиной на диван, театрально роняя длинные ноги следом. Последовала пауза. — …хм, — сказал он, лежа на диване. Ана посмотрела на него. Что-то изменилось в его голосе. — Что? — Ничего. — Пауза. — Возможно, у меня что-то в волосах. Она посмотрела на его волосы, разбросанные вокруг него на подушке, вздохнула и закрыла глаза. — Это жвачка? — спросила она, не глядя. — Вполне возможно. — Калеб. — Я не знал, что там жвачка… — Как жвачка могла оказаться на подушке дивана? — У меня нет никакого логического объяснения… Она поставила свой напиток и подошла, чтобы как следует оценить ситуацию. Да, это была жвачка. Довольно большая и уже основательно запутавшаяся в пряди волос на затылке. Он пытался оценить ситуацию руками, только усугубляя положение. — Перестань трогать, — сказала она. Он убрал руки. Она посмотрела на часы. Двадцать минут до начала их выступления. Посмотрела на жвачку. Посмотрела на свою сумку. Она была художницей. Она носила в сумке вещи, которые другие люди не носят, потому что никогда не знаешь, когда они могут понадобиться. Среди прочего, она носила с собой маленькую бутылочку масла для смешивания красок, потому что однажды усвоила этот урок на собственном горьком опыте. Покопавшись, она выудила бутылочку на свет. — Стой спокойно, — сказала она. — Что это такое? — Масло. Поможет убрать жвачку. Не дергайся. Он замер. Она выбрала поврежденную прядь, поднимая ее вверх, а остальные волосы разделила пополам и разложила ему на плечи, чтобы не испачкать. Ана работала аккуратно, нанося масло на жвачку и распределяя его пальцами, разделяя пряди одну за другой с терпением, которое удивляло её, учитывая нехватку времени. Его волосы… вообще-то она не собиралась думать о его волосах. Они были мягкими, а их цвет вблизи был ещё сложнее, чем казалось издалека: глубокий медный, янтарный и почти золотистый на кончиках. Иногда его плечи мелко вздрагивали, когда она вытягивала какую-то конкретную волосинку, и шея его покрывалась мурашками. И она совершенно не думала ни о чём из этого — она решала практическую задачу. Жвачка поддалась. — Хорошо, — сказала она. — Теперь в туалет. Смывать масло. Туалетная комната была маленькой, а раковина была неподходящей высоты, и Калебу приходилось наклоняться под неестественным углом, чтобы подсунуть затылок под кран, из-за чего он почти согнулся пополам, уперевшись руками в край раковины, а Ана вымывала масло с мылом водой, которая была слишком холодной, и вся ситуация была настолько нелепой, что он рассмеялся. Это был настоящий смех — не тот сдержанный, который она слышала раньше, а что-то более открытое, слегка беспомощное, смех человека, полностью смирившегося с абсурдностью своего нынешнего положения. От смеха у него дрожали плечи. — Стой спокойно, — повторила она, но при этом тоже смеялась. Она не могла сдержаться, смех раздался сам собой, и она позволила ему разгореться. — Прости, — выдавил он из себя. — Прости, просто… это не… я не так представлял себе сегодняшний вечер… — Как, по-твоему, он должен был пройти? — Точно не с головой в раковине. — Честно говоря, — сказала Ана, смывая остатки мыла, — это, вероятно, обычное дело для большинства людей в пятничные вечера. Он снова рассмеялся, она еще раз прополоскала прядь, выпрямилась, нашла бумажное полотенце, и он тоже выпрямился, вылезая из раковины с легкой гримасой. Они оба все еще улыбались под слабым флуоресцентным светом, и что-то изменилось — она чувствовала это — какое-то напряжение, присутствовавшее во всех предыдущих взаимодействиях, та дистанция, которую она поддерживала, куда-то исчезли. Не совсем. Но стало легче. Он посмотрел на себя в зеркало. Потом на неё, в зеркало. — Спасибо, — сказал он искренне. — Серьёзно. — У тебя десять минут. Иди. Ана нашла место в толпе, встала там и стала наблюдать. Она пялилась. Она знала, что будет пялиться, и пялилась. Перестала извиняться перед собой за это, потому что извинения ничего не меняли. Смотрела, как он устроился за ударной установкой, что-то сказал гитаристу, встряхнул волосы и взял палочки, а потом они начали играть, и он сразу же полностью погрузился в процесс, как всегда. Он пел с закрытыми глазами. Она знала это. Видела это раньше. Но сегодня вечером он периодически открывал их — и когда он это делал, они находили её. Не искали, не осматривали комнату — просто находили её, как находят то, что уже знают. Он смотрел на неё мгновение, всего мгновение, и что-то в его выражении лица отличалось от его сценического выражения, что-то более конкретное, а затем его глаза снова закрывались, и он возвращался к тому, что делал, когда пел. Это случилось четыре раза. Она посчитала. К четвертому разу она почувствовала что-то происходящее в груди, что она распознала как проблему — не тот тихий гул, что был раньше, не та терпимая постоянная частота, с которой она жила несколько недель, а что-то более громкое, что-то, что будет значительно сложнее поддерживать на приемлемом уровне громкости. О нет, — подумала она. — О нет, только не снова, и не ещё хуже. Сет близился к завершению. Она посмотрела на сцену — на него, снова с закрытыми глазами, — и... ...направилась к выходу, пока ещё играла последняя песня. Не бежала. А шла целеустремлённо. Она не оглядывалась на сцену. Вышла через дверь в ночь и продолжила идти. Ана была в студии к одиннадцати часам. Она не включала все лампы — только рабочую, которую направила на холст. Сняла простыню. Глаза смотрели на неё. Нос, который она добавила в прошлый раз, располагался точно на своём месте. Лицо всё ещё было неполным — рот едва намечен, нижняя часть лица не закончена, и волосы, которые она лишь набросала карандашом по краям рамки, медно-рыжие, распущенные и… Она взяла кисть. Она работала до раннего утра субботы. Волосы были самым сложным элементом, который ей когда-либо приходилось писать — она узнала их с какой-то неловкой интимностью, перебирая их в гримерке и в туалете клуба. Ну и потому что волосы такого масштаба, изображенные реалистично, требовали почти медитативного терпения. Нитями, по одной, не в буквальном смысле, но почти. То, как цвета переливались — янтарный, медный и более глубокий рыжий под ним, как он ловил свет и по-разному удерживал его в разных точках. Снаружи Лос-Анджелес делал то, что обычно делал в три часа ночи: притворялся спящим, хотя на самом деле просто шумел тише. Здесь же были только рабочий свет, холст, тихий звук кисти и Ана, которая перестала думать о чем-либо, кроме того, что было перед ней. Когда она наконец отступила назад, волосы уже были готовы. Портрет смотрел на нее в ответ — глаза, нос, начало нижней половины лица, а теперь и волосы, ниспадающие вокруг всего, обрамляющие все, так, как они на самом деле лежали — свободно, слегка растрепанно и совершенно самостоятельно. Лицо еще не было доработано. Но оно стало более завершенным, чем было прежде. Оно начало обретать форму. Она села на пол. Это было не решение — ноги сами собой двинулись вперед, и она оказалась, скрестив ноги, на полу студии перед холстом, глядя на него снизу вверх. Рабочий свет падал на краску под небольшим углом, и глаза приобрели какое-то качество, которое она не замечала, стоя прямо, что-то в том, как синий цвет отражал свет, заставляло их выглядеть — живыми. Словно они действительно смотрели в ответ. Она долго сидела там. Зазвонил телефон. Она ответила, не глядя на экран, не отрывая взгляда от портрета. — Привет,— голос Дары был немного слишком бодрым для… Ана понятия не имела, который час. — Это... что-то случилось. Ана молчала. Портрет смотрел на неё. — Только что Калеб попросил у меня твой номер, — Дара сделала паузу. — Ана. Он попросил твой номер. После концерта. Он нашел кого-то, кто меня знал, узнал у него мой номер, и спросил… — еще одна пауза. — Ты здесь? Она была здесь. Сидела на полу своей студии и рассматривала картину с изображением его глаз, носа и волос, а он попросил ее номер телефона. — Ана. — Я тебе перезвоню, — сказала Ана. — Ты… что? Ана, я же тебе только что сказала, что он… — Я перезвоню, — тихо повторила она. Она нажала «отбой». Портрет смотрел на нее этим прямым, ясным взглядом — тем, который она придумала, тем, которым она одарила его, тем, который был его собственным, — и Ана смотрела на него в ответ. И чувствовала, как то, что она тщательно скрывала, в ее груди совершило нечто большое, сложное и совершенно неподвластное ее контролю. Она сидела там, пока свет от рабочего освещения не начал сливаться с утренним светом, проникающим сквозь высокие окна студии. Она не перезвонила Даре. Пока нет.