Первое свидание — версия от лица Маньяка

      Тьма квартиры поглощала силуэт парня. Чёрная рубашка прилипла к груди и спине.       За окном шёл дождь. Фонари едва освещали дорогу для заблудших душ.       Драко стоял один и смотрел в окно, будто выжидая кого-то.       Так оно и было.       И вот, когда в свете фонаря наконец-то промелькнул силуэт, на лице расцвела лёгкая улыбка.       Гермиона Грейнджер вся промокшая до нитки, прятала голову от дождя пакетом с продуктами.       Она и не знала, что за ней прямо сейчас следили.       Драко не шевелился. Он почти не дышал, боясь спугнуть этот момент абсолютного триумфа наблюдателя.       Его зрачки расширились, впитывая каждое её движение: то, как она неуклюже перепрыгнула через лужу, как поправила сползающий пакет, как на мгновение замерла, стряхивая капли воды с лица.       Для всего мира она была Гермионой Грейнджер — блестящей студенткой, надеждой медицины, будущим светилом стоматологии.       Для него она была эскизом, который он медленно, слой за слоем, раскрашивал в своей голове в цвета собственной одержимости.       Дождь за окном усилился, барабаня по стеклу, создавая барьер между его тихим адом и её шумной, живой реальностью.       «Ты так спешишь домой, Миона...» — пронеслось в мыслях, и кончики пальцев непроизвольно коснулись холодного стекла, очерчивая её силуэт там, внизу. «Спешишь туда, где тебя никто не ждёт. Где тепло лишь иллюзия».       Он знал, что в её пакете: молоко, пара яблок и, возможно, те самые пончики, которые он так любезно «подсказал» ей полюбить.       Он знал её расписание до секунды. Знал, на какой ступеньке она спотыкается, когда устаёт.       Его рубашка, пропитанная влагой и запахом ожидания, казалась ему сейчас второй кожей. Он чувствовал себя охотником, который уже расставил силки и теперь просто наслаждается последними минутами свободы своей добычи.       Это было почти религиозное чувство.       Обожание, смешанное с желанием уничтожить всё, что делало её независимой от него.       Гермиона скрылась в подъезде, и свет фонаря снова стал пустым и безжизненным.       Драко медленно отстранился от окна. В комнате пахло старым деревом и его дорогим одеколоном, который скоро станет для неё единственным доступным ароматом в мире.       Он подошёл к столу, где в слабом свете уличных огней блеснула сталь. Нет, он не собирался причинять ей боль. По крайней мере, не ту, о которой пишут в полицейских отчетах. Он собирался подарить ей вечность.       Свою вечность.       — Скоро, — прошептал он в пустоту квартиры, и его голос сорвался на едва слышный хрип. — Совсем скоро ты перестанешь бегать от дождя, принцесса.       Потому что я стану твои небом.       Драко закрыл глаза, представляя, как она входит в свою квартиру, включает свет и даже не подозревает, что замок на её двери — это уже не защита, а просто формальность.       Он уже был там.       Он был везде. В её мыслях, в её шкафчике, в её тени.       Осталось лишь одно движение. Один рывок. И орёл забудет, каково это — расправлять крылья в чужом, холодном небе.       Ведь у него, у Драко, небо было гораздо теплее. И гораздо теснее.

***

      И вот стою я посреди пустой квартиры вновь.       На стене сто фото и на каждой — ты, жертва моей больной любви.       И точка невозврата уже позади.       И в дверь мою ломятся громко менты.       Вот только увы, опоздали они. Тело её есть, но в нём нет души.       Я пришёл к тебе в подвал с утра, и твой злобный взгляд отрезвил меня.       Чтобы я не делал и не пел, но взаимности добиться не сумел.       Физически пленённая она, так почему же не свободен Я?       Жалкий человек? Нет, просто вша.       В заложниках при ней была моя душа.

***

      Драко стоял у двери, прислонившись затылком к холодному бетону.       Стук в дверь сверху — там, в «мире живых» — казался далёким эхом из другой вселенной.       Ему было плевать. Пусть ломают петли, пусть врываются с криками и пушками. У него оставалось несколько минут, которые стоили целой жизни.       Он посмотрел на Гермиону. Она сидела на полу, привалившись к кровати. Цепь больше не натягивалась. Она больше не пыталась её сорвать.       — Ты ведь слышишь их, Миона? — прошептал он, медленно опускаясь на колени в паре метров от неё. — Твои рыцари приехали. Твоя свобода стучится в дверь.       Гермиона подняла голову. В её взгляде не было радости. Не было того огня, который горел в медицинском университете, когда она спорила о латыни или анатомии.       Карие глаза стали мутными, как вода в стоячем пруду.       — Свобода… — её голос был едва слышным шелестом сухих листьев. — А что я буду делать с ней, Драко?       Малфой замер. Сердце пропустило удар. Это было то самое. То, ради чего он вырывал перья и ломал кости её воли.       — Ты пойдёшь к родителям. Станешь стоматологом. Будешь лечить людей, — он криво усмехнулся, чувствуя, как внутри всё выгорает до пепла. — Всё, как ты хотела.       Гермиона медленно протянула руку — ту самую, которой она била его до крови всего несколько часов назад. Теперь её пальцы дрожали, но не от гнева. Она коснулась его разбитой скулы, почти невесомо, как будто проверяла, настоящий ли он.       — Орлы не помнят, когда им ломают крылья, — сказала она, и первая слеза за долгое время скатилась по её щеке. — Ты превратил моё небо в эту комнату. Если я выйду… я просто упаду.       Драко прикрыл глаза, наслаждаясь этим прикосновением. Это было его самое страшное преступление.       Он не просто похитил её тело — он отравил её разум собой. Он стал для неё единственным источником тепла, еды, боли и жизни.       Он стал её Богом, в этой бетонной клетке для них двоих.       Сверху раздался оглушительный грохот — выбили входную дверь. Топот тяжёлых ботинок отозвался вибрацией в полу.       — Они заберут тебя, — выдохнул он, перехватывая её ладонь и прижимая к своим губам. — Они назовут меня монстром, а тебя — жертвой. Тебя будут лечить, Миона. Тебя будут учить ненавидеть меня.       Гермиона вдруг подалась вперёд, сокращая расстояние между ними.       Её запах — смесь сырости, страха и того самого бананового пончика — ударил ему в голову сильнее любого наркотика. Она вцепилась в его чёрную рубашку, сжимая ткань в кулаках.       — Не отдавай меня им, — прохрипела она, утыкаясь лбом в его плечо. — Драко… не отдавай.       Это был его триумф. Его абсолютное, чёрное счастье.       Она не любила его — нет, любовь была слишком чистым словом для этого кошмара.       Она нуждалась в нём. Она была зависима от своего мучителя так, как утопающий зависим от камня, который тянет его на дно, но за который можно держаться.       — Я никогда тебя не отпущу, — пообещал он, обнимая её так крепко, что послышался хруст. — Даже в аду ты будешь моей принцессой.       Дверь в подвал содрогнулась от первого удара. Драко улыбнулся, глядя в пустоту. Он знал: когда они войдут, они увидят разрушенную девушку и безумца.       Но они никогда не поймут, что в эту секунду Гермиона Грейнджер добровольно сжала кольца цепи на своей душе.       Орёл больше не хотел летать. Орёл хотел, чтобы его держали.       — Тише, Миона, — шептал он, пока замок поддался и свет фонарей ворвался в их убежище. — Теперь мы будем вместе вечно.       В их отчётах, в их памяти… и в этой темноте.       Он победил. Но цена победы была слишком высока: теперь он был вынужден вечно смотреть в глаза, в которых он сам погасил свет.       Обожать. Обладать. Уничтожить.       Последнее слово оказалось самым сладким.