Наша новая атмосфера

      Ад не всегда пахнет серой. Иногда он пахнет дорогим кондиционером для белья «Весенний луг», свежезаваренным эрл греем и старой бумагой.       Самое страшное в аду — это не котлы и дыба, а то, как быстро ты начинаешь подбирать к нему занавески.       Гермиона сидела на диване, поджав под себя ноги. На коленях лежал тяжелый атлас анатомии — подарок Драко. Он достал его для неё, «достал» в его понимании: на форзаце всё еще виднелся след от стертого штампа университетской библиотеки.       Она проводила пальцами по глянцевым страницам, изучая строение человеческого сердца. Предсердия, желудочки, клапаны... всё так логично, так правильно. В медицине нет места безумию, там только физиология.       — Знаешь, — раздался голос Драко из кухни, сопровождаемый ритмичным стуком ножа о доску, — я всегда поражался твоей способности концентрироваться. Ты даже в этом платье выглядишь так, будто готовишься к экзамену.       Гермиона подняла взгляд. На ней было платье из тонкой шерсти цвета высушенной лаванды. Драко сказал, что этот цвет подчеркивает её бледность.       Раньше она бы возмутилась. Раньше она бы сочла это замечание оскорбительным. Но это было «раньше», но теперь было «сейчас».       Теперь она лишь поправила воротничок.       — Знания не должны пылиться, — отозвалась она. Голос звучал ровно, без тех истеричных ноток, что рвали ей горло в первую неделю. — Ты ведь сам хотел, чтобы я продолжала учиться.       — Я хочу для тебя всего мира, Миона. Просто этот мир теперь ограничен этими стенами. Так безопаснее.       Он вошёл в комнату, вытирая руки полотенцем. На нём был домашний кардиган, мягкий и уютный, но Гермиона знала, что под этой мягкостью скрываются те самые мышцы, которые держали её, когда она захлебывалась криком.       Она смотрела на его руки. Бледные, красивые руки пианиста. Руки, которые кормили её с ложечки, когда она отказывалась есть. Руки, которые...       В памяти вспыхнул короткий, как удар тока, образ: те же руки, сжимающие горло какого-то парня в переулке. Она видела это на одной из фотографий, которые Драко по ошибке, или специально?, оставил на столе в первый месяц.       Гермиона зажмурилась. Нет. Этого не было. Это просто дурной сон. Это был не её Драко, милый, красивый Драко.       — Тебе плохо? — Драко мгновенно оказался рядом. Он опустился на пол у её ног, положив ладони ей на колени. — Голова болит?       — Просто немного закружилась, — соврала она, открывая глаза.       Он смотрел на неё с такой невыносимой, удушающей нежностью, что в груди стало тесно. Это был тот самый взгляд, от которого в университете девчонки падали в обморок.       Но здесь, в замкнутом пространстве без окон, этот взгляд был единственным солнцем. И Гермиона, как бледный подвальный цветок, тянулась к нему, потому что другого света не существовало.       Ужас перестал быть острым, перестал вонзаться в неё клинками мечей, разрывая кожу и органы. Он стал привычным, как шум кондиционера. Он впитался в поры кожи.       Она привыкла к тому, что дверь всегда заперта. Привыкла к тому, что у Драко всегда есть ответы на все вопросы.                   Привыкла к тому, что её прошлая жизнь — Грейнджер-староста, Грейнджер-дочь — кажется теперь скучным, серым фильмом, который она смотрела очень давно.       Драко встал, подошёл к окну за которым была городская жизнь. Где люди ходили, стояли , смеялись и плакали и просто существовали, — и задернул тяжелые бархатные шторы.       — Скоро ужин. Я приготовил пасту. Твою любимую, с морепродуктами.       — Откуда ты берешь морепродукты, Драко? — спросила она вдруг, сама удивляясь своей смелости. — Ведь на улице дождь. Тебе, должно быть, неудобно ходить в магазин в такую погоду.       Для неё на улице всегда был дождь. Прямо как в тот день, когда она в последний раз вышла за продуктами и потом оказалась здесь...       Он обернулся и мягко рассмеялся.       — Для тебя я достану жемчуг со дна океана, Миона. Неужели ты до сих пор сомневаешься в моей любви?       Она не сомневалась. В этом-то и был главный кошмар. Его любовь была самой реальной вещью в её жизни. Она была осязаемой, как эти стены, и такой же непреодолимой.       Вечером, когда они сидели за столом, освещенным свечами, ведь Драко обожал «атмосферу», Гермиона поймала себя на том, что внимательно изучает его лицо. Она искала в нем следы того монстра, которого видела в начале. Но видела только красивого мужчину. Своего мужчину.       — Ты сегодня молчалива, — заметил он, подливая ей вина. — О чём ты думаешь?       — О том, что... — она замялась, вертя в пальцах тонкую ножку бокала. — О том, что я больше не слышу звуков города. Раньше мне казалось, что за стенами постоянно что-то происходит. Машины, сирены, голоса. А теперь — тишина.       Драко улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лукавые морщинки.       — Это потому, что мир наконец-то оставил нас в покое. Мы победили его, Миона. Мы создали свою вселенную, где нет места боли. Только ты, я и наше «всегда».       Он протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей. Гермиона не отстранилась. Напротив, она перевернула руку и переплела свои пальцы с его. Её кожа была теплой, его — чуть прохладной.       В этот момент она осознала страшную вещь: ей больше не нужен город. Ей не нужны лекции, не нужны родители, не нужны друзья. Всё, что ей было нужно для выживания — это одобрительный кивок этого человека. Его рука, сжимающая её ладонь. Его голос, называющий её «принцессой» и «Мионой».       Ад стал домом в тот момент, когда она перестала ждать спасения.       Когда перестала думать, как было раньше. Когда перестала вспоминать своё прошлое и начала жить настоящим.       — Я люблю тебя, Драко, — прошептала она, и эти слова не были ложью. Они были приговором.       Драко замер. Свеча между ними дрогнула, отразившись в его расширенных зрачках. Он медленно встал, подошел к ней и поднял её на руки, как ребёнка.       — Наконец-то, — выдохнул он ей в шею. — Наконец-то ты проснулась.       Он понёс её в спальню, и Гермиона уткнулась носом в его плечо, вдыхая запах его одеколона. Она знала, что завтра будет такой же завтрак, такие же книги и такая же тишина и это знание больше не пугало её       Оно приносило покой.       Тот самый покой, который обретает орёл, когда ему окончательно подрезают крылья, и он понимает, что золотая клетка — это всё, что у него осталось.       И эта клетка — самая красивая в мире.       Занавес опустился. За окном была жизнь. Другая, нормальная и не такая нежная, как у них, а в квартире два поломанных существа праздновали свою победу над здравым смыслом и спали обнявшись на их мягкой кровати, которая была единственной вещью, которая привязывала Гермиону к этому месту. Хоть и цепью.       Гермиона Грейнджер умерла. Да здравствует Миона Малфой.