Адаптация 1.03 – Без рода и племени

POV: Давид   Мой план сработал ровно наполовину.    Не сказать, что это сильно меня печалило, нынешний исход тоже имел свои плюсы и достоинства, пусть и только в перспективе. Просто, получись у меня попасть сразу в какую-нибудь семью, в идеале, конечно же, семью Эберт или клан Херрен, то я бы смог куда проще подготовиться к грядущему. Не факт, что получилось бы сильно лучше, но вот усилий бы от меня понадобилось меньше. Это осознание вызывало глухое, едва заметное раздражение, которое я тут же заглушил.     Покачав головой, я краем глаза зацепился за вывеску, или, скорее, табличку, стоящего передо мной двухэтажного здания. «Дом Святой Маргариты», значит? Мысленно я усмехнулся: разве не была эта святая покровительницей жертв клеветы? Или просто бедных и отверженных... Не помню, но в любом случае реальность была довольно иронична.    Через некоторое время меня завели в место моего будущего обитания на ближайший десяток лет. Спальня на двенадцать коек. Каждой койке — ребёнок. Каждому ребёнку — история, которую тут никто не хочет слушать. Детские дома в таких городах всегда устроены одинаково: место ненужных вещей и бесполезных трагедий, пахнущих чистящим средством. Стены, выкрашенные в бледно-зелёный цвет — местные психиатры почему-то считают его успокаивающим — даже мне навевали тоску. Это место стоило назвать «Уныние». Хотя таким образом можно было в целом обозвать последние несколько суток моей жизни.   Прошло три дня с того момента, как Дэнни Эберт нашёл два трупа в моём бывшем «доме».    Три дня меня держали в какой-то промежуточной инстанции, что-то вроде диагностического центра для детей, изъятых из семей. Расспрашивали. Жалостливо смотрели. Что-то записывали в какие-то свои бумаги. Всё это время я вынужден был играть роль испуганного, травмированного мальчика, который ничего не помнит, ничего не понимает и только вздрагивает от каждого слишком резкого звука. Работало неплохо. Психолог, толстая женщина с уставшими глазами, написала в заключении что-то про «острый посттравматический синдром» и «высокий риск дезадаптации».    Меня даже не отправили в психиатрическую лечебницу. Обидная, хех, недооценочка.    И теперь я стоял посреди спальни «Дома Святой Маргариты», сжимая в руке пакет с казённым бельём, и смотрел на своё новое место. Койка досталась мне у окна. Не в углу, к сожалению, угловые места уже были заняты более старшими и, видимо, более авторитетными обитателями. Внутри шевельнулась досада. Придётся завоёвывать авторитет, тратить на это время и нервы на этих... детей. С другой стороны, окно — это хорошо. По крайней мере, смогу полюбоваться чем-то за пределами этого душного помещения. Хотя сегодняшняя погода была такова, что любоваться там моему глазу было решительно нечем.    Едва я присел на спальное место, как ко мне обратились. Сосед слева, мальчик лет девяти, коротко стриженный, с цепкими глазами и длинными, подрагивающими пальцами. Лиам. Представился с показной бравадой, как будто хотел сразу обозначить, что он здесь свой, а я — нет. Сосед справа, тихое нечто непонятного пола, по которому вообще невозможно было догадаться, что это мальчик, тоже кинул на меня взгляд, полный интереса и забитости, но так и не сказал ни слова. Я вновь мысленно поморщился от этого зрелища.    — Чё, новенький? — Лиам наклонился ко мне, когда воспитательница, которая меня сюда привела, грузная женщина по имени миссис Харпер, вышла из спальни. — За что сел?   Вопрос был дурацкий. Я мог понять сравнение приюта с тюрьмой. Возможно, так сказывается высокая криминогенная обстановка, заражающая тюремным лексиконом даже детей. Тем не менее, переведя его вопрос для себя как «Почему ты здесь?», я всё же решил ответить. Не из вежливости, конечно же. Вежливым стоило быть с кем-то, имеющим значение. Просто в долгосрочной перспективе враждовать с каждым местным обитателем было бы... утомительно.    — Родители умерли, — ответил я ровным, ничего не выражающим голосом. Я не видел смысла изображать подходящие эмоции перед другими детьми. Да и история, подобная моей, в Броктон-Бэй скорее данность, чем невероятное событие.    — Жаль, — подтверждая мои измышления, Лиам пожал плечами так, будто ничего другого и не ожидал. — А подробнее? — Ну и естественно, в таком месте, как приют, нет ничего ценнее слухов и интересных историй.   — Нет, — я отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.  Тот не стал настаивать. Умный мальчик.    Я расстелил кровать. Разложил вещи: жалкие три смены белья, полотенце, мыло, зубную щётку. Всё новое, пахнущее одинаково, каким-то приторно-химическим чистящим средством, от которого у меня слегка защипало в носу. В тумбочке у кровати я обнаружил Библию, потрёпанную, с заломанными страницами. «Дом Святой Маргариты», всё-таки, был основан какой-то церковной организацией. Не то чтобы кто-то здесь всерьёз соблюдал обряды, но традиция осталась. Прикасаться к ней я опасался, словно она могла обжечь. Какая-то иррациональная, но очень отчётливая брезгливость, поэтому оставил священный текст на месте.    Что ж, пора осваиваться.   

***

  На самом деле, легко можно было бы утверждать, что я ненавидел детей. Они вызывали у меня глухое, тянущее раздражение и с трудом подавляемое омерзение. И тот факт, что я де-факто являлся их сверстником, ситуацию только ухудшал. Я был лучше них во всём. Умнее, осторожнее, расчётливее. Но ко мне относились подобно этим неразумным, неполноценным в своей младости недочеловекам. Это было оскорбительно, несправедливо. Очередная эмоция, которую я тут же задавил самоконтролем.    Безусловно, я мог укутывать это шипящее ядом раздражение тысячью слоёв самоконтроля, не выдавая себя ни словом, ни взглядом, ни языком тела. В конце концов, в моей голове было много знаний, и умение притворяться было одним из стержневых качеств, по крайней мере из тех, что вплелись в мою личность извне. Поэтому постоянные попытки втянуть меня в социальное взаимодействие от «меньших» натыкались не на штыки характера, а на мягкие, шелковистые отказы. Я учил имена, обещал обязательно присоединиться как-нибудь «потом», говорил и говорил... Несмышлёным детишкам очень нравилось такое красивое, цветистое стекло, из которого состояли мои речи.    Но я отвлёкся. Ненависть. Меня раздражали не только и не столько попытки контакта, нет. Просто детям свойственно проверять границы, и, к моему превеликому сожалению, пределы моего терпения были среди этих самых границ, которые каждый переполненный энергией карапуз стремился нарушить. Тычки, визги, вопросы, прочая недостойная моего внимания глупость. Всё это побуждало во мне иррациональное, почти первобытное желание сломать им руку, а может быть, и обе. Отмолотить так, чтобы они надолго запомнили, с кем не стоит связываться. Ярость поднималась внутри горячей, липкой волной, и требовалось усилие, чтобы удержать её взаперти.    К сожалению, это было слишком контрпродуктивно и вредило делу. К счастью, я был способен это осознавать и подавлять. К моей фрустрации и медленно развивающейся мигрени, мне необходимо было не только смиряться с окружающим меня цирком, но и искать в этих мелких паразитах, по ошибке названных «цветами жизни», что-то полезное. В конце концов, мне нужно пушечное мясо для моих будущих планов.    Грёбаные дети. И из них мне ещё ковать Паству.    Постепенно я встраивался в местный ритм жизни. Это не было так уж сложно. Даже я сам, без опоры на своё инородное Знание, прекрасно умел адаптироваться к неприятным условиям, диктуемым мне кем-то другим. Большое спасибо за это моим биологическим родителям, земля им стекловатой.    Так вот, распорядок. Цикл приютского существования был примерно таким:    Подъём в семь. Зарядка, которую никто не делал всерьёз. Завтрак — овсянка, такая жидкая, что в ней можно было топить кисти. Потом «учебные занятия» — дешёвое подобие школы, где один учитель на три возрастных группы, — благо — хотя благо ли? — к средней школе их всех переводили в Уинслоу. Потом обед. Потом «свободное время» — полтора часа, когда дети предоставлены сами себе. Потом ужин. Потом отбой. Скука.   Дни мелькали, как спицы в колесе. Одинаковые. Так шли недели.   Со временем приют всё больше и больше напоминал маленькое государство со своими законами и иерархией. Подобные измышления утоляли всё сильнее нарастающую от безделия скуку.    Так вот, на вершине местного социального порядка, конечно же, воспитатели и администрация. Под ними — «старожилы», старшие дети, которые не просто живут здесь очень давно, но и являются самыми сильными и хитрыми местными представителями. Далее те, кто мог быть чем-то полезен, люди с навыками или связями, но без амбиций или силы, чтобы претендовать на роль местных «королей» или «королев». Предпоследними была серая масса, просто дети, ничем особо не выделяющиеся, такие есть везде. В самом низу были одиночки, изгои, местные «шудры». Если первые три «касты» были практически монолитны, меняясь редко, раз в несколько лет, то вот оставшиеся были тем ещё стихийным бедствием, где перестановка с места на место — вещь даже не ежедневная, а ежечасная.   Я, закономерно, оказался где-то в середине этой пирамиды. Пока не аутсайдер: слишком новый, спокойный и собранный для этого, к тому же, пусть и не слишком активно, но идущий на контакт. Я был... серой мышью. Тем, кого замечают, но не запоминают. Это почти устраивало. Надёжно, тихо, никакого риска. Но внутри уже зрело раздражение. Терпеть это всё, стоять на одном уровне с этими... существами было оскорбительно.    Но уже через несколько дней я начал замечать, что «серая мышь» — не самая безопасная роль в этой экосистеме. Потому что слабых здесь... не обижали. Нет. С ними просто переставали считаться. Они становились вечными мальчиками на побегушках. Такая участь для меня была хуже любой боли и лишений. Невозможность влиять самому и перспектива зависеть от чьей-то дурацкой прихоти, подчиняться капризам этих личинок человека... Одна только мысль об этом вызывала у меня приступ такой ледяной ярости, от которой на несколько секунд темнело в глазах. Пожалуй, самое главное, что я ненавидел во всей окружающей меня действительности, — это отсутствие ресурсов и сил, чтобы получить над ней контроль. Из-за всего вышеперечисленного было очевидно, что на первое время моей главной задачей станет продвижение дальше в местном «табеле о рангах».   Мне пришлось чаще идти на контакт. Сильнее погружаться в общество маленьких людей. Быть участливей, дружелюбней, уверенней. Проявлять себя в играх, подсказывать дельные вещи, давить на нужные точки. Дети были податливой глиной, из которой можно было вылепить послушных, тянущихся к тебе человечков. Прояви немного доброты в месте, где её явный дефицит, — и за тобой начнут ходить хвостиком. К сожалению, это всё не делается за один день, и пока у меня получилось лишь выправить отношение к себе с нейтрально-настороженного на просто нейтральное.    Естественно, это не всем было по нраву. Первый инцидент «противодействия» моим попыткам вырваться из местной серой массы случился в пятницу, на второй неделе моего пребывания тут.    В тот момент я сидел в углу «игровой комнаты» — большого зала с ободранными стенами, где стояли шаткие столы, пластиковые стулья и несколько коробок с игрушками, возраст которых превышал возраст большинства детей здесь. В руках я держал книгу, простенький детектив, который кто-то забыл на подоконнике, с вырванными страницами в середине. Читать было скучно, но лучше, чем смотреть на чужие назойливые лица.   Ко мне подошёл мальчик. Лет двенадцати. Крупный, с тяжёлой челюстью и глазами, которые не выражали хоть какого-нибудь интеллекта. Коричневатый свитер, застиранный до серости. Маркус. Я запомнил его ещё в первый день: он сидел во главе стола в столовой и получал двойную порцию пюре, пока другие смотрели на него с затаённой злобой или заискивающим страхом.   — Эй, ты, — он навис надо мной, бросая тень на страницы книги. — Иди сюда. — Тон карапуза вызвал раздражение. Как он смеет со мной так разговаривать? Может, вырвать ему глаза? Хех, мечты-мечты.    Я поднял взгляд. Без страха, но и без вызова. Просто посмотрел.    — Зачем?   Маркус удивился. Наверное, ожидал, что я вскочу и побегу выполнять приказ. Или что я задрожу и буду смотреть в пол. Такие, каким я представал на вид — мелкие, худые, одинокие — всегда так и делали. Ведь нормальный ребёнок не ищет проблем на свою голову, не конфликтует с более сильным соперником. Мальчик нахмурился. За его спиной собралась небольшая свита, трое или четверо мальчишек помладше, с пустыми глазами прихлебателей.    — Зачем я тебе нужен? — повторил я, чуть наклонив голову. Было ли это опрометчиво — провоцировать кого-то в полтора раза больше меня? Возможно, слегка. Собирался ли я останавливаться? Нет, точно нет. Моя собственная гордость, которую я так тщательно прятал, вдруг зашептала в моей голове во весь голос. Я не желал прогибаться перед этим... быдлом. Взвесив все за и против, я позволил моим эмоциям немного порулить нашими решениями.   — Ты будешь делать то, что я скажу, — сказал Маркус. — И не задавать лишних вопросов. Здесь это так работает.    — Да? — совсем невинно спросил я. — И кто же установил такие правила?   С одной стороны, я чувствовал себя полным кретином, пытаясь разговаривать с недоразвитыми зародышами полноценного разумного на их убогом языке подобия силы и власти. Как будто гавкаешь на собаку или переругиваешься с попугаем. С другой стороны, было очень забавно наблюдать за выражением лица Маркуса, да и окружающих детей вокруг нас. Многие прикрыли уши и сжались, ожидая, что сейчас случится что-то нехорошее, другие, наоборот, аж вытянули шеи от интереса.    Тем временем Маркус на секунду растерялся. Потом его лицо покраснело, вероятно, от обиды, от злости, от того, что какой-то новый, семилетний шкет позволяет себе говорить с ним на равных. Ведь он старше, он больше, он сильнее и прочее, прочее.   — Ты чё, тупой? — Он шагнул ближе. Ммм, как решительно.   Сейчас у меня было несколько вариантов. Подчиниться — самый простой, но тогда я застряну в роли мальчика на побегушках на неопределённо долгое время. Исключено. Позвать воспитателей — самый жалкий, это опустило бы меня в глазах всех местных ниже плинтуса, потому что дети в приютах презирают стукачей даже больше, чем тиранов. Далее, я мог бы спровоцировать драку — не лучший вариант, учитывая, что я весил килограммов на пятнадцать меньше Маркуса, а силыдемонстрировать для драки с ребёнком... Ну, это позор, который нельзя было бы смыть ничем, я бы себя перестал уважать.   Ну и четвёртый вариант, мой нелюбимый. Импровизировать.   — Я понял, — сказал я, поднимаясь. Книга осталась на стуле. Маркус довольно кивнул. Его свита расслабилась. Дети вокруг отвели взгляды, им стало неинтересно. — Но я не буду. — И посмотрел ему прямо в глаза.    На самом деле в моём взгляде не было ничего особенного. Ни гипноза, ни некой паранормальной угрозы, ни какого-то опасного выражения. Просто взгляд человека, который не боится. И когда ты живёшь в мире, где каждый день — это маленькая война за кусок хлеба, за тёплое место у батареи, за возможность не быть жертвой, ты, мягко говоря, не привык видеть такие взгляды. Ребёнок растерялся. Опять. В его глазах промелькнуло что-то: сначала непонимание, потом снова злость, потом... сомнение. Он не знал, что делать. Эх, обычное смятение, а какой эффект.   — Ты... — начал он. Но мне повезло.   В этот момент за спиной Маркуса возникла фигура воспитателя. Мистер Харрис, молодой парень лет двадцати пяти, которого дети считали «нестрогим» и иногда даже уважали. Он вошёл с чашкой кофе и бесцельно блуждающим взглядом, который почти сразу упёрся в нашу группу.    — Маркус, — сказал он устало. — Опять проблемы?    — Нет, всё нормально, — Маркус быстро шагнул назад, неуклюже натягивая улыбку. — Я просто... знакомился с новеньким. — Харрис посмотрел на меня. Я изобразил лёгкое недоумение, ничего больше.    — Тогда хватит тут толпиться, — буркнул воспитатель и пошёл дальше.    Маркус бросил на меня быстрый взгляд, угрюмый, но уже не такой уверенный в себе. Немного нерешительно помявшись, он ушёл. Его свита потянулась за ним. Я сел обратно, взял книгу и продолжил читать с того места, где остановился. Сердце билось ровно, а в голове ехидно витала мысль.   Уделал несмышлёныша, молоде-е-ец. Достой-достойно! Следующим противником будет голодающий грудничок?   Но как бы я ни иронизировал над своим «успехом», пользу это принесло.   Не то чтобы я в мгновение ока стал популярным. Приют — не школа, здесь не было соревнований за «самого красивого» или «самого крутого». Но дети — это очень чувствительные существа, тем более когда дело касается баланса сил и социальной иерархии. Они уловили, что я не боюсь Маркуса. А кто не боится Маркуса, тот либо дурак, либо сильнее.    Чтобы не показать себя идиотом, я проявлял свою полезность. Это было легко: в моей голове было много знаний, а руки, благо, не дрожали. Что-то красиво подшить, что-нибудь простенькое починить, где-то проявить инициативу. В какой-то момент приютские начали знать, что лучше меня в ремонте никто не разбирался. Вплетаться в это общество, может, и было ниже меня, но закрепляться я всё равно продолжал, до поры до времени затыкая собственное эго, затыкая его голос, напоминая себе о конечной цели.    Ничего, потом обязательно отыграюсь. Но до того момента было ещё далеко, и поэтому продолжал нарабатывать себе кредит доверия. Окупилось это на удивление скоро.   Однажды, через три недели после моего появления в приюте, ко мне подошёл десятилетний мальчик по имени Лео. Худой, как жердь, с вечно спутанными волосами и синяком под глазом. Он мялся, переминался с ноги на ногу, явно собираясь с духом.    — Ты Давид? — спросил он. — Тот новенький? Который не струсил перед Маркусом? — Получив мой кивок, он на секунду замялся. — А... Маркус сказал, чтобы я принёс ему мой йогурт после ужина. — Лео немного сгорбился. — Я не хочу. Можно я... можно я к тебе подсяду? С тобой он ко мне, наверное, не полезет... Пожалуйста?   Я посмотрел на мальчишку. Ничем не примечательный, скулящий, слабый. Моей первой внутренней реакцией было послать его подальше. Мне не были нужны бесполезные подпевалы. Но холодный голос разума тут же одёрнул меня. В конце концов, чтобы занять лидерскую позицию в местных реалиях, нужно, чтобы за тобой кто-то шёл. Даже такие, как этот.    — Садись, конечно, — якобы добродушно предложил я. Ребёнок облегчённо подсел. Некоторое время мы молчали.   — ... — Лео замялся, решаясь наконец что-то сказать. — Ты не боишься его?    — Кого? Маркуса? — Я надменно хмыкнул. — Нет. Бояться надо тех, кто умнее. Он — не умный.    Лео не понял, но удовлетворился ответом. Что ж, этого пока достаточно, планы строились в моей голове, пора было становиться кем-то большим, чем одиночка. Но это, хех, дела будущих дней...  

***

  POV: Аннет Эберт    Она проснулась за десять минут до будильника.    Это была старая привычка, оставшаяся ещё с тех времён, когда маленькая Тейлор требовала кормления каждые несколько часов. Аннет помнила эти ночи, полные тревоги, недосыпа и нежности: как она брала дочку на руки, тёплую, пахнущую молоком и сном, и чувствовала, как замирает её собственное сердце от переполняющей любви. Теперь девочке было четыре, она спала до семи, но тело Аннет по-прежнему поднималось в шесть пятьдесят, будто кто-то внутри нажимал невидимую кнопку.    Она лежала в постели, глядя в потолок, слушая ровное дыхание Дэнни. На секунду скосила глаза на настенный календарь, где пока ещё отмечена была вчерашняя дата, третье апреля тысяча девятьсот девяносто девятого года... Сегодня год кролика, вроде бы? Фыркнув себе под нос от своей привычки всё созерцать и комментировать, она повернула голову в другую сторону, уже на мужа. Он спал на животе, раскинув руки в стороны, как будто обнимал саму кровать. Аннет улыбнулась, но в моменте стало чуть грустно. Последние две недели Дэнни был не в духе и спал плохо. Что-то его грызло, он стал молчаливее, чаще задерживался в гараже после работы, дольше сидел с кружкой кофе по утрам.    Ну хотя как «что-то», она на самом деле прекрасно знала, что. Всё дело было в мальчике.    Та история, в которую Дэнни вляпался по своей дурацкой привычке вечно помогать, вечно лезть туда, куда другие не сунутся. Аннет любила его за это. Любила его доброе, твёрдое сердце, которое не могло пройти мимо чужой беды. Но иногда эта же черта пугала её до дрожи. Какими последствиями это может обернуться, если в один ужасный день её муж сунется куда-нибудь действительно «не туда».   Она полежала на кровати ещё немного, предварительно выключив будильник. Несмотря на это, через некоторое время она услышала, как муж всё равно заворочался.    — Проснулась? — голос Дэнни был хриплым, сонным, но уже сейчас в нём чувствовалась привычная теплота, от которой на душе Аннет становилось спокойнее.    — Да, — Аннет повернулась к нему, погладила по плечу. — Тебе ещё рано вставать. — Ей так-то тоже, но она привыкла просыпаться чуть заранее.    — Не спится, — он приподнялся, протёр глаза. — Думаю.    — О чём? — Опять же, она знала, о чём, вот только была не уверена, что они с утра пораньше хотят снова поднимать эту тему.   — О Давиде.    Дэнни сел на кровати, свесив голые ноги на пол. Аннет мысленно поморщилась, зная, какой там холодный пол. В их доме не было подогрева. Но, кажется, сейчас супруг даже не замечал этого. На секунду она позволила себе залюбоваться: широкая спина в старой футболке, тёмные волосы взлохмачены, его силуэт в утреннем полумраке выглядел мощно и даже слегка загадочно... Она тут же стряхнула с себя это наваждение и сосредоточилась на его словах.    — Я вчера звонил в приют, — сказал Дэнни. — Узнать, как он там.    — И?   — Как я понял, примерно никак. — Он вздохнул. — Воспитательница... В приюте же воспитатели, да? Так вот, она сказала, что мальчик замкнутый, ни с кем особо не общается, но проблем не создаёт. К нему, вроде, должны были приставить психолога, но то ли специалистов нет, то ли ещё что... — Дэнни пережал переносицу пальцами. — В общем, понятно, что всё не очень хорошо. — Муж совсем скис.   Аннет села, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Этот жест был почти детским, защитным. В такие моменты ей хотелось спрятаться от всего мира вместе с Дэнни и Тейлор, закрыться в их маленьком уютном доме и никого туда не пускать. Это было глупо, но её интуиция говорила ей, что это было бы действительно неплохим решением.   — Дэнни, — тихо сказала она, — мы не можем его забрать.   — Я знаю.    — Ты и так делаешь всё, что можешь.   — Я знаю.   — У нас есть Тейлор. И наша жизнь, и... — Она запнулась, подбирая слова. В голове всплыло лицо дочери, когда та просыпается: взлохмаченные тёмные кудри, сонные карие глаза, точь-в-точь как у Дэнни по форме, пусть и не по цвету, и её требовательное «Мама, я хочу кушать!». И ты забываешь обо всём на свете, потому что этот маленький голодный писк важнее любых взрослых проблем. — И ты сам не свой уже две недели. Я беспокоюсь. Беспокоюсь о тебе. Твои глаза уже красные от недосыпа, и снова проявляются проблемы с желудком. Пойми, я тоже искренне сочувствую мальчику, но от того, что ты продолжишь убиваться и переживать, никому лучше не станет.   Дэнни не ответил. Просто сидел, глядя в пол, сгорбившись как старик. Аннет чувствовала, как её сердце разрывается от боли за сильного, доброго мужа, который сейчас выглядел таким потерянным.    — Я такого никогда не видел, понимаешь? — сказал он наконец. — Я живу тут всю свою жизнь, и со мной случалось многое. И даже... тела я вижу не впервые, но, это, понимаешь, это, — мозолистыми руками он прошёлся по своим волосам. — Это чудовищно. Этот запах, а как оно выглядело... было так отвратительно, что даже вспоминая это в который раз, меня всё равно продолжает тошнить. Понимаешь, мне, взрослому мужику, плохо, а что чувствует ребёнок? У него была такая реакция... Он... будто всё нормально, будто ничего не случилось, и это пугает меня. — Переведя дыхание, он продолжил: — Словно, словно если его сейчас оставить, он либо окончательно закроется, либо что похуже. Ни один ребёнок не заслуживает такого. Понимаешь?   Вместо ответа она просто положила свою голову Дэнни на плечо, аккуратно обнимая его за талию. Он выдохнул, тяжело и шумно, и обнял её в ответ. Некоторое время они провели так, тихо находясь рядом, поддерживая друг друга. Небольшой ритуал, который она разработала ещё в педагогическом и который всегда помогал ей успокоить стрессующего мужа.    Всё происходившее в этом городе было страшным, и если бы не повышенные заработные платы в нём при относительно низких ценах, она бы давно уговорила мужа уехать. Случай с родителями Давида напрягал её нервы ещё больше, заставляя примерять подобную ситуацию на себя, но, прикинув в своей голове всё так и этак, она пришла к выводу, что бежать паковать чемоданы всё ещё рано.   — Хочешь, съездим к нему? — спросила она, хотя сама не была уверена, хочет ли этого. Аннет не нравилось, сколько времени и сил этот мальчик отнимает у Дэнни. Ей было его жаль, конечно, но не до такой же степени, чтобы жертвовать покоем собственной семьи. И всё же, глядя на измученное лицо мужа, она понимала: если это поможет ему перестать терзаться, стоит попробовать.    — Да, — ответил Дэнни. Быстро. Слишком быстро. — Если ты не против.    — Я не против, — солгала Аннет.    ***   Через два дня они поехали в «Дом Святой Маргариты».    Дорога заняла минут двадцать. Стояло раннее утро, и на улицах просыпающегося Броктон-Бэя ещё не было ни машин, ни людей, ни даже звуков. Аннет вела автомобиль, старенький седан, которым они с Дэнни владели уже шесть лет. Тейлор, которую родители пока опасались оставлять одну дома даже на короткое время, сидела сзади в детском кресле. Девочка что-то сосредоточенно рисовала в блокноте, болтая ногами в воздухе и тихонько напевая песенку из мультика про говорящих животных. Аннет бросила взгляд в зеркало заднего вида и ощутила привычный укол нежности. Такая маленькая, беззащитная и вся их с Дэнни. Продолжение их самих. На рефлексах войдя в крутой поворот, она напомнила себе, что ей стоит внимательнее смотреть на дорогу.   — Мама, а куда мы едем? — спросила Тейлор.    — Проведать одного мальчика, — ответила Аннет, теперь уже не отрывая глаз от трассы.    — Какого мальчика?    — Ты с ним ещё не знакома, милая.   — Мы с ним подружимся?    Аннет улыбнулась, вновь бросила взгляд в зеркало заднего вида. Во многом Тейлор была копией Дэнни: такие же тёмные кудри, такие же коричневые глаза, то же выражение лица, когда она была чем-то недовольна. От неё дочери тоже многое досталось, например, форма губ или густота ресниц, но Аннет считала, что от супруга в девочке всё же было больше.   — Мы ещё не знаем, — уклончиво ответила Аннет. — Посмотрим.    Приют оказался двухэтажным зданием из красного кирпича, с облупившейся краской на оконных рамах и забором, который когда-то был кованым, а теперь напоминал ржавые кости. Во дворе стояли качели, одни на всю площадку, кривые, с облезлой краской. Рядом песочница, заросшая травой. Было во всей этой картине что-то удручающее.   Аннет остановила машину. Дэнни вышел первым, напряжённо оглядывая здание. Тейлор вылезла из кресла, пытаясь вытянуть шею, чтобы рассмотреть «мальчика». Встретившая их местная воспитательница, грузная женщина с добрыми, но уставшими глазами, представилась миссис Харпер и провела их в комнату ожидания.    — Давид сейчас на занятиях, — сказала она. — Я позову его через десять минут. Он знает, что вы придёте?    — Да, — кивнул Дэнни, не давая каких-либо пояснений, но, кажется, женщине это было и неважно.   Миссис Харпер ушла. Аннет села на пластиковый стул, поставив Тейлор рядом. Комната ожидания была такой же, как все прочие комнаты: бежевые стены, поцарапанный пол, несколько детских рисунков на скотче: цветы, солнце, домики с кривыми крышами. На одном из рисунков кто-то нарисовал чёрную фигуру без лица и подписал: «моя мама». Ей стало не по себе от этого мрачного зрелища.   Аннет отвела взгляд. А через некоторое время в комнату наконец зашёл Давид.   Он был очень маленьким. Худым до прозрачности, ключицы проступали сквозь тонкую белую футболку, как корабельные шпангоуты сквозь воду. Голова была побрита практически налысо, оставляя щетину, которую, кажется, принято было называть «волос». Лицо же его было бледным, с резкими тенями под глазами. А вот сами глаза...    Глаза.    Аннет смотрела в них и не могла отвести взгляд. Серые, ясные, внимательные. Не детские. Не в смысле «не наивные», нет. Просто как будто вообще не принадлежащие ребёнку. В них была какая-то пугающая глубина, какая-то древняя усталость, какую она видела лишь у своего отца, ветерана Вьетнамской войны. Или у пациентов хосписов, в которых она иногда подрабатывала. Эти глаза не могли быть у ребёнка. Это не ребёнок! Аннет почувствовала, как по спине пробежал холодок, и на секунду лишилась дара речи. Она лишь беспомощно смотрела на него, чувствуя, как Тейлор рядом нетерпеливо ёрзает на стуле.    — Здравствуйте, — сказал мальчик тихо. Голос был обычный. Детский. Чуть хрипловатый, будто он только что проснулся или долго молчал.    — Привет, Давид, — Дэнни наклонился к нему, пытаясь широко улыбнуться, несмотря на общую усталость. Его голос звучал мягко, даже ласково. — Я Дэнни. Помнишь меня?    — Вас было бы сложно забыть. — Не-ребёнок легко надел на лицо аккуратную, даже мягкую улыбку. Очень красивую, можно сказать, идеальную. Не слишком резкую, но всё равно ярко демонстрирующую его эмоции. Аннет, повидавшая на своём веку сотни детей, была уверена: дети так не улыбаются. Так... выверенно.   — Это моя жена, Аннет, — Дэнни показал на неё рукой. — И наша дочка, Тейлор. — Их милая дочка посмотрела на мальчика живым, любопытствующим взглядом.    — Привет! — звонко сказала Тейлор. — А ты хочешь посмотреть мой рисунок? — Она протянула блокнот. На нём было нарисовано что-то разноцветное: три фигурки — большая, поменьше и совсем маленькая, и солнце с лучами-спагетти.    Давид посмотрел на рисунок. Выражение его лица не изменилось ни на йоту.    — Очень красиво. — Он сощурил глаза, как будто бы действительно всматриваясь, будто его реально что-то в этом рисунке интересовало. — Вижу, ты очень постаралась над этим рисунком. Впечатляет.   Тейлор, как и Дэнни, кажется, не заметили этой неправильности. Их девочка улыбнулась, спрятала блокнот и начала рассказывать, что это «мама, папа и я» и что «солнце улыбается, потому что сегодня хорошая погода». Аннет смотрела на этого не-ребёнка и продолжала видеть всё больше и больше волнующих её вещей. Он слушал Тейлор, повернув голову, но взгляд у него был... пустой. Не отсутствующий — он точно слышал и слушал каждое слово. Но выражение его глаз не менялось. Он не улыбался шире, не удивлялся, не показывал ни одной эмоции, кроме этого напускного вежливого интереса. Это было неправильно. Дети не должны быть такими.   Дэнни заговорил с мальчиком о каких-то бытовых вещах: как ему здесь, есть ли друзья, нравится ли еда. Давид отвечал односложно, вежливо, без каких-либо деталей. Он не жаловался, не просил о помощи, не пытался вызвать жалость. Он просто отвечал на вопросы, кратко, точно, ничего лишнего.    — Если тебе что-то понадобится, — сказал Дэнни в конце, когда миссис Харпер уже появилась в дверях, давая понять, что время визита истекает, — ты можешь нам позвонить. Хорошо?    — Хорошо, — кивнул Давид.    — Мы приедем ещё, — добавил Дэнни не совсем уверенно, но всё равно достаточно твёрдо, чтобы она точно знала, что это то обещание, которое он не станет нарушать без крайне, крайне веской на то причины.   — Спасибо, — мальчик посмотрел на её мужа. Впервые за весь разговор его глаза слегка ожили. Совсем чуть-чуть, тень заинтересованности, намёк на то, что он что-то обдумывает. — Я буду ждать.    Они попрощались. Тейлор помахала рукой. Дэнни долго смотрел на закрывающуюся дверь, а потом взял дочь на руки и пошёл к выходу. В машине Аннет ещё некоторое время молчала, перед тем как наконец вымолвить:   — Какой пугающий маленький человек, — сказала она наконец, когда они отъехали достаточно далеко, чтобы их не могли услышать. Слово «ребёнок» она бы и не заставила себя произнести.    — Аннет... — Муж повернулся к ней, изумлённый. — Что ты такое говоришь?    — Я знаю, это звучит ужасно. Но ты сам видел: с ним что-то не так. Серьёзно не так. Может, я себя накручиваю, но это не выглядит как просто травма, это... — Она запнулась, пытаясь подобрать слова. Ей не хотелось обижать Дэнни, но и молчать она больше не могла. — Что-то почти нечеловеческое. Будто на тебя смотрит маленький зверёныш.    — Он пережил трагедию, — Дэнни покачал головой. — Он только недавно потерял родителей. Мы не знаем, что он пережил до этого. Конечно, он странный. Психика детей так защищается.    Аннет хотела верить мужу. Очень хотела. Но всю обратную дорогу она чувствовала на себе взгляд серых глаз, которые не принадлежали семилетнему мальчику. 

 

***

  POV: Давид   Прошла ещё неделя с того момента, как меня посетило семейство Эберт.    Было даже забавно наблюдать за тем, насколько они не подходят этому месту. Счастливое, благополучное семейство, без каких-либо проблем с головой, алкоголем или местными бандитами. Для Броктон-Бэй это, должно быть, редкость. Дэнни — хороший человек и семьянин, Тейлор просто воспитанная девочка, Аннет... Странная. Я чувствовал, что то, как она вела себя, было крайне необычной для неё манерой поведения. Что-то в её взгляде, какая-то застывшая тень страха, когда она смотрела на меня. Это... раздражало. Не сама боязнь, а её нелогичность. Чем я мог её напугать? Именно эта непредсказуемость в чужих реакциях всегда выбивала меня из колеи и вызывала недовольство.    Тем не менее, так как она не проявила ни агрессии, ни какой-то ярко выраженной отрицательной реакции, что-то пытаться с этим делать я считал преждевременным. Главное, чтобы она не настроила свою дочь против меня, а в остальном мне было без разницы.   Впрочем, не совсем. Яркие эмоции других людей, их глупые, понятные проблемы вызывали у меня лишь вялую скуку. Но внутри иногда ворочалось что-то ещё. Что-то, напоминающее зависть. Зависть к этой их теплоте, к их глупой, беззащитной вере в то, что мир не так уж плох... Впрочем, это неважно, сейчас мне нужно было сосредоточиться на другом, я это чувствовал.   Чувствовал... Я прикрыл глаза, в голове сразу стало легче. Интуиция — это штука сложная. У обычных людей это бессознательное понимание сути вещей, чаще всего банальное узнавание паттернов. У меня... У меня это было нечто иное. Я не мог объяснить это словами, не впадая в самовосхваление, но, скажем так: иногда я просто знал. Знал, что сейчас что-то произойдёт. Знал, куда смотреть. Знал, когда бежать. И это знание появлялось, стоило мне только погрузиться чуть глубже в пучины собственного сознания.    И сейчас сознание говорило мне, что город «горит».   Сначала я просто лежал на своей койке, считал трещины на потолке и слушал, как город за окнами «Дома Святой Маргариты» медленно сходит с ума. Сначала далеко, на границе слышимости, потом ближе, резче, настойчивее. Полицейские машины. Скорая. Что-то ещё, низкий, гудящий звук, похожий на работу огромного двигателя, только неправильный, сбитый, с хрипотцой, как умирающий зверь. Через некоторое время, от нетерпения, я сел на кровать.   В спальне было тихо. Двенадцать детей спали или делали вид, что спят. Лиам всхрапывал через две койки от меня. Лео, бывший моим соседом по комнате, сжался в комочек, подтянув колени к подбородку, даже во сне он выглядел испуганным. Другие дети выглядели не лучше: сжавшиеся комочки мяса и беспомощности, похоже, были на подсознательном уровне напуганы.    Я встал. Ноги коснулись пола, и я замер, прислушиваясь к себе. Восстановление после последней «подзарядки» прошло успешно. Я чувствовал себя почти нормально. Два сердца в запасе, готовые восстановить меня, если что-то пойдёт не так. Моя способность работала как часы: тикала, ждала, перекачивала жизненную энергию из того резервуара, что наполнялся внутри меня каждый раз, когда я приносил жертву. У меня были силы и возможности пойти в город и вернуться оттуда живым. Я мог пойти на риск.    Мои мысли были прерваны резким треском стекла. Позволив своему телу действовать на автомате, я отскочил от окна. Вовремя: оно взорвалось тысячью осколков, и в этот момент я понял. Пока вскрики и паника детей заполняли коридоры, осознание расцвело в моей голове. В город пришла Бойня.   Несколько осколков влетело мне в руку, вспарывая вены, покрывая мою руку кровью. Благо вдоль, а не поперёк. Пока никто ещё ничего не успел понять, я выскочил в освободившееся от стекла окно, чуть не подвернув лодыжку. Прошипев сквозь зубы что-то недовольное, я почувствовал, как жизненная сила, тёплая и текучая, хлынула к ране, выталкивая мелкие осколки и восстанавливая разорванные ткани. Это было почти приятно.    Сосредоточившись, я побежал, выудив из памяти технику правильного дыхания и передвижения ног. Много мне это не даст, но ускорит достаточно сильно, чтобы за пару секунд скрыться с территории приюта. Сердце билось ровно, но в голове уже крутилась мысль, от которой становилось одновременно жарко и холодно: Бойня. Бойня №9. Они здесь. Они напали на Протекторат. И если они здесь, значит, есть мёртвые кейпы.    А если есть мёртвые кейпы, значит, есть сердца. Особые сердца.     Тонкие ноги набирали скорость, выводя меня на улицы города. Как и было сказано мной ранее, Броктон-Бэй горел. Метафорически, конечно. Пожаров почти не было, но по всему городу звенели выбитые стёкла, а в уши била многоголосая сирена. Чем дальше я продвигался вглубь, тем больше разрушений покрывали улицы. Разломанные в труху дороги, из которых торчали острые края асфальта, смятые в едва узнаваемые куски металла машины, длинные, глубокие линии порезов, покрывшие некоторые здания, словно их полоснули гигантским ножом. Через некоторое время показались и тела.    Сначала только несколько. Потом уже десяток. Ещё через несколько минут я обнаружил целые улицы, покрытые трупами и их фрагментами. Я старался не смотреть на лица. Особенно на лица детей, которые каким-то чудом оказались здесь посреди ночи. Один мальчик, примерно моего возраста, лежал на спине, раскинув руки. Его грудная клетка была вскрыта так же ровно, как консервная банка, и абсолютно пуста. Внутри чернела кровавая пустота, а рёбра были чистыми, словно их вылизали. Даже меня слегка затошнило от вида этой абсолютно бессмысленной жестокости, благо разглядывать это дальше не было ни причин, ни времени. Попутно бегу мои глаза лихорадочно искали кого-то бандитской наружности, чтобы позаимствовать у него что-то режущее. К сожалению, нужного предмета не находилось, и я уже подумал вломиться в какой-нибудь дом, чтобы найти режущее орудие таким образом.    К счастью, решение нашлось там, где я его не ожидал. Среди обломков я заметил даже не ребро, а полноценный костяной шип, разбитый на несколько кусков. Подойдя к нему, обнаружил, что навершие очень удачно сохранило свою заострённость. Подобрав его, я остановился и перевёл дыхание.    Глазами обводя окружающее пространство, я приметил отдельно лежащий разорванный человеческий торс. Перехватив поудобнее шип, переступая лужи крови, стараясь избегать осколков стекла, обломков зданий и дорог, я присел над разорванной частью тела и, отломав чужие кости, вырвал сердце, ещё сильнее заляпавшись в бордово-чёрной жидкости. Один укус — и моя сила наполнилась до своего нынешнего максимума. Три единицы. Перестраховка лишней не будет.   Поднявшись, я побежал дальше, чувствуя постепенно нарастающий внутри восторг. Конечно, мне стоило успокоиться, но я не мог сдержать ликования от мысли о грядущем усилении, которое даст мне хоть какой-то реальный контроль над своей жизнью и окружающими меня событиями, наконец позволяя перестать играть роль простого наблюдателя!    Помотав головой, я свернул за угол, замирая. Передо мной была площадь. Когда-то, вероятно, симпатичное место с фонтаном и скамейками. Теперь от него осталось лишь поле битвы.    Асфальт был вздыблен, как пашня после трактора. Воронки, трещины, в некоторых местах земля вывернута наизнанку, будто кто-то копнул гигантской ложкой. По краям площади стояли полицейские машины, или то, что от них осталось: груды расплавленного и смятого металла, чёрные остовы, покрытые копотью. Одна из машин была разрезана пополам, ровно, как лазером, но края оплавились и застыли причудливыми, стеклянными каплями. Фонтан был разрушен, из его основания торчали ржавые трубы, из которых всё ещё сочилась вода, смешиваясь с кровью.    И, конечно же, нельзя забывать о главном.    Тела. Они были повсюду. В полицейской форме, в штатском, в костюмах — нет, не в костюмах. В трико. С масками. Протекторат. Кейпы. Паралюди. Ключ.    Я подошёл ближе, чувствуя, как ноги начинают дрожать. Не от страха. От предвкушения. И от отвращения. Потому что это зрелище было... красивым в своей чудовищности. Один из героев в синем с серебром лежал на спине, и его лицо под маской превратилось в кровавое месиво, где нельзя было различить даже черт. Другой, в жёлтом, висел на осколке стены, пронзённый десятком металлических прутьев, торчащих из его тела, как иглы дикобраза. Пахло здесь омерзительно: палёной плотью, железом крови, озоном от какой-то энергетической атаки и чем-то сладковато-приторным, вызывающим тошноту.    Первый кейп, к которому я подошёл, лежал лицом вниз, в луже крови, которая уже начала застывать, превращаясь в тёмную, почти чёрную корку. Жёлтый костюм, молнии на рукавах, маска с изображением вспышки. Я не узнал его — слишком мелкая рыба для моих знаний о местной геройской сцене. Но это не имело значения. Важно было другое: его грудная клетка была вскрыта. Хотя скорее даже вывернута наизнанку. Я опустился на колени рядом с телом, заглянул внутрь. Пусто. Сердце вырвано грубо, с мясом, с хрустом сломанных рёбер, торчащих в разные стороны. Кто-то опередил меня.    Я выругался, тихо, сквозь зубы. Встал. Пошёл дальше.   Второй кейп был пока ещё жив, но серьёзно ранен.   Она лежала на спине, придавленная обломком бетонной плиты. Женщина, лет тридцать, в синем костюме с серебряными полосами. Её лицо было разбито в кровь: один глаз заплыл, превратившись в сине-чёрную щель, из разбитых губ сочилась алая пена. Но она дышала. И она смотрела прямо на меня своим невидящим, мутным взглядом.    — Помоги... — прошептала она, и кровь пузырями выскочила у неё из губ. Интересно, она вообще видела, с кем говорила? Я с любопытством посмотрел на неё. Потом на плиту, которая придавила ей ноги. Тяжёлая. Не сдвинуть. Даже если бы я был взрослым, даже если бы использовал всю силу своего тщедушного тела.    — Хорошо. — Я кивнул, заведя костяной шип для атаки. — Я избавлю тебя от мучений. — Кость вонзилась ей прямо в глаз, пробивая глазное яблоко и повреждая мозг. Тело женщины дёрнулось один раз, выгнулось дугой, и замерло. Возможно, смерть пришла к ней безболезненно. К сожалению, плита придавила её так, что до сердца я бы не смог нормально добраться, не сдвинув эту глыбу. Я цыкнул с досадой, с трудом вытаскивая свой инструмент из глазницы. Кажется, убивать таким образом становится моей изюминкой.    Третье тело я нашёл за остатками фонтана. Мужчина в чёрном костюме, весь в каких-то ремнях и пряжках, с маской, закрывающей пол-лица, пропитанной кровью. Он был разорван почти пополам, но грудь, вот удача, осталась цела. Я опустился рядом, засучил рукава окровавленной пижамы, наконец-то применив шип для того, зачем его вообще взял. Вскрывать грудную клетку туповатым предметом я уже умел. Это заняло несколько минут. Кости поддавались с противным, липким хрустом, который отдавал вибрацией в руки. Плоть рвалась неохотно, волокна тянулись, цеплялись за инструмент. Пальцы скользили в чужой, уже остывающей крови. Но я справился. Рука нащупала сердце — большое, тёплое, ещё не остывшее, дёргающееся в последний раз, когда я сжал его. Оно отличалось от обычного.    Я не мог объяснить, как. Не цветом, не размером, не формой — чем-то неуловимым, тем, что моя способность распознавала интуитивно. Это сердце было заряжено. В нём была сила, спрессованная в каждых волокнах мышцы. Я вырвал его. Кровь брызнула на лицо тёплым, липким дождём, с металлическим привкусом, от которого защипало в носу и захотелось чихнуть.    Я поднял сердце к последним уцелевшим фонарям, рассматривая. Такое же, как у обычного человека, но внутри... внутри оно светилось. Не буквально. Но я видел этот свет, чувствовал его кончиками пальцев, вкусом на языке.    Всунув в рот, я его поглотил. Не жуя и не глотая, просто позволил своему рту объять орган — этого хватило для того, чтобы он испарился, растаял на языке, превратившись в чистую, концентрированную энергию. Сделав это, я почувствовал, как по телу разливается тепло, не то облегчение, что было после сердца отца, матери или одного из местных жителей, но что-то похожее. И одновременно что-то большее. Энергия наполняла меня, заставляя мышцы подрагивать от избытка силы, дыхание учащаться, а сердце биться чаще. А потом — больше. Что-то внутри меня щёлкнуло, перестроилось, открылось новое русло, по которому сила могла течь свободнее.    Три, —понял я. — Теперь три. Теперь я могу унести три дополнительных сердца. Четыре единицы жизненной силы. Четыре возможности выжить.   Я посмотрел на пустую грудную клетку кейпа, на свою окровавленную рубашку, на разбитую площадь вокруг.    Сколько их ещё здесь?

 

***

  Я нашёл ещё одного. И ещё одного. И ещё.     Сначала женщина в зелёном, заживо разъеденная какой-то кислотой, что оставила на асфальте оплавленный силуэт. От неё пахло чем-то очень кислым. Сердце цело. Я забрал его, пока тело ещё дымилось. Следующий — мужчина с металлическими имплантами, разорванный пополам. Кровь и гидравлическая жидкость смешались в луже. Сердце я обнаружил в верхней половине и достал его, не обращая внимания на тошнотворный запах чужого мяса. Другой молодой парень в лохмотьях, без маски, без формы. Похоже, Новый Триггер, который не успел даже получить имя. Он лежал, свернувшись калачиком, без единой видимой раны, но с таким ярким свечением внутри, что у меня потемнело в глазах, когда я приблизился. Его сердце было огромным. Не физически, а по ощущениям. Как глоток чистого кислорода после часа под водой.    Четыре. Пять. Шесть.   Я перешагнул через свой предел. Многократно. Тело дрожало крупной, нервной дрожью, которую я не мог контролировать. Из носа на секунду пошла кровь, тонкая струйка, щекочущая верхнюю губу. В висках стучало так сильно, что мир вокруг начал двоиться, расплываться в кровавых пятнах. Но я продолжал собирать. Жадно, ненасытно. Как крыса, дорвавшаяся до сырного склада. Я перестал различать тела и лица, превратившись в машину по извлечению сердец. Последний кейп, которого я смог опознать среди всей этой мешанины трупов, был человек, чью кличку я даже вспомнил. Психосомат. Член Бойни №9, один из её основателей. Он выглядел так, будто его переехало несколько раз, но я всё равно отыскал то, что искал.    Его сердце тоже стало частью моей силы.   Семь. Восемь. Девять.   Я не знал, сколько ещё смогу вместить. Но знал, что остановлюсь только тогда, когда либо не останется сердец, либо не останется меня. Так я думал.    А потом я услышал смех.    Он был тихим. Почти неслышным на фоне гула боёв и далёких сирен. Но он прорезался сквозь шум, как нож сквозь бумагу, и заставил меня замереть на месте. Смех был спокойным, расслабленным. Таким, каким смеются люди, которые уверены, что никто не сможет им помешать. В нём не было безумия, только абсолютная, самодовольная уверенность в своей безнаказанности.    Я повернул голову.    На крыше трёхэтажного здания, в сотне метров от меня, стояла фигура. Мужчина. Невысокий, худощавый, в изначально белой, но теперь покрытой коричнево-красными пятнами рубашке с закатанными рукавами, открывающими предплечья. Волосы до плеч, бледное лицо, спокойная, почти дружелюбная улыбка, от которой по моей спине пробежал ледяной, липкий страх. Джек Остряк.    Он смотрел прямо на меня.    — Ну надо же, — сказал он, и голос его разнёсся по площади так же легко, как смех. — А я думал, мы всех тут уже убрали.    Я не двинулся. Не побежал. Не попытался спрятаться. Смысла не было. Моя интуиция, только что такая ясная, теперь вопила об одной лишь гибели. Я стоял, сжимая в руке окровавленный шип, и чувствовал, как моя эйфория рассыпается, как карточный домик, уступая место холодной, расчётливой трезвости. И внутри, глубоко-глубоко, шевельнулось что-то странное. Не узнавание. Скорее... сходство. Он тоже носил маску. Маску спокойствия, маску цивилизованного человека. И под этой маской была пустота. Абсолютная, нечеловеческая пустота. Или, может быть, наоборот — слишком много всего, что он тщательно скрывал. Я почувствовал внезапную, острую тошноту от этой мысли. Нет. Я не такой. Я — не он. Я лучше. У меня есть цель, есть причины, есть моя ноша. А он просто... наслаждается. Это осознание было отвратительным, и я с яростью отмёл его прочь, заперев на самый глубокий внутренний замок. Тем временем лидер Бойни снова заговорил.   — Сколько тебе? Шесть? Семь? — Джек наклонил голову, как любопытная птица. В его глазах не было ни жестокости, ни злобы. Только тёплое, изучающее любопытство. — И ты ешь сердца кейпов. Прямо сырыми. Прямо на поле боя. Знаешь, я повидал много странных детей. Но ты... — Он хмыкнул, улыбнулся шире, и в этой улыбке на секунду мелькнуло что-то почти детское, восторженное. — Ты особенный.    Я молчал. Пальцы до боли сжимали костяной шип, хотя я знал: это бесполезно. Он слишком далеко для такого оружия. И даже если бы был близко, моя сила не сравнится с его. Не сегодня. Не в ближайшие несколько лет. Я стиснул зубы, чувствуя, как внутри поднимается удушающая волна ярости и собственного бессилия. Эти годы... у меня будут эти годы. Он не сможет меня остановить в следующий раз.    Джек прыгнул с крыши. Приземлился в десяти метрах от меня. Бесшумно. Легко. Как кошка. Опустился на полусогнутые ноги и тут же выпрямился, отряхивая несуществующую пыль с рукава.    — Ты меня боишься? — спросил он, всматриваясь в моё лицо. Через некоторое время он нахмурился, впервые проявив недовольство. — Нет, не похоже... Странно, действительно не боишься. — Его улыбка приобрела какую-то странную, хищную игривость. Словно он нашёл новую, забавную игрушку.    — Нет, — всё же ответил я. Это была правда. Страха не было. Была только холодная, выжидательная злость. И расчёт. Смерть для меня была не концом, а задержкой. Неудобством. Тратой ресурсов. Я мог её пережить. Должен был пережить.    — Жа-а-аль, — протянул он, делая шаг вперёд. Его ботинки неслышно ступали по покрытому трещинами асфальту. — Страх меня веселит. Я люблю, когда мои жертвы боятся. Это придаёт моменту пикантности.    Я стоял неподвижно, глядя в его спокойные, смеющиеся глаза. Я знал: сейчас он примет решение. Убьёт меня или отпустит. И всё, что я могу, — это не дать ему повода для развлечения.    Он приближался. Его рука поднялась, и на кончиках пальцев что-то сверкнуло, заискрилось в тусклом свете уличных фонарей. Его способность. Кажется, он не нашёл меня достаточно интересным, чтобы оставить в живых. Пальцы Джека дёрнулись. Лёгкое, почти небрежное движение, словно он смахивал пыль со стола. Что-то металлическое сверкнуло в его руках.    Мне отрубило ноги, и я закричал.    Следующее движение, которое я даже не заметил, и мне отрезало руки выше локтя. Боль была чудовищной, невыносимой. Я понял, что кричу, захлёбываясь собственной кровью, хотя не слышал себя из-за звона в ушах. В разные точки моего тела поочерёдно вонзались удары чего-то невидимого и отвратительно острого. Кожа, мышцы, кости и органы отказывали один за другим. Меня буквально резало на части изнутри.    — Увидимся в аду, маленький. — С извращённой нежностью прошептал Остряк мне в ухо, отрубая мою голову. Любого бы это убило. Лишь самые крепкие из кейпов могли пережить подобное. *Но я не был кейпом*.    Но если я возрожусь прямо сейчас, он будет убивать меня вновь и вновь, пока я не буду убит окончательно. Однако мне повезло, у меня был один способ обмануть его.   Малоизвестный факт: мозг работает ещё семь секунд после отрубания головы. Этого времени мне хватило, чтобы задержать свою регенерацию на несколько минут. Через мгновения я уже не мог дышать, не мог видеть, не мог чувствовать. Я просто висел в пустоте собственного умирающего сознания. В любом случае для меня прошло лишь мгновение, ведь без функционирующего мозга даже я не мог думать. Только отчаянная, слепая воля к жизни, вцеплённая в остатки энергии моих сердец.   ...   Очнулся я в луже собственной крови. Всё там же, где меня убили. Сначала вернулось сердцебиение, глухой, неровный стук в вновь непустой груди. Потом лёгкие судорожно втянули воздух, пахнущий железом и смертью. Наконец мышцы начали сокращаться и переплетаться заново, восстанавливая кости и сухожилия. Это было мучительно. Каждое новое движение отдавалось вспышкой боли, но я терпел, скрежеща восстанавливающимися зубами. Внутри бурлила энергия десяти сердец, три из которых активно плавились, залечивая все те раны, что были нанесены.    Благо, Джек уже ушёл. Если бы он остался... не уверен, что смог бы пережить наше дальнейшее знакомство.    Поднявшись на дрожащих, едва окрепших ногах, я потёр шею, где совсем недавно проходила линия отруба. Голова всё ещё кружилась, перед глазами плыли кровавые круги. Я подавил желание продолжить трапезничество. Время для пира прошло. Рисковать встретиться с кем-то из Бойни во второй раз я не мог. Даже в три раза возросший резерв жизненной энергии мне не поможет, пока у меня нет практически никаких атакующих способностей. Я слишком уязвим. Слишком слаб.    Оглядев окружающее пространство, я вздохнул. Видимо, настало время для первой встречи с Покровителем. Жалко терять ещё одну единицу энергии, но самоубийство — необходимое условие для Аудиенции.    С помощью костяного шипа я заставил моё горло начать «улыбаться».