Адаптация 1.04 – Время Перемен

POV: Михаэль  Тренировки вошли в мою жизнь незаметно. Как-то само собой получилось, что после утреннего завтрака, перед приходом первого репетитора, я начал выделять час на физические упражнения. Нельзя сказать, что я чувствовал себя слабым, нет, скорее мне просто хотелось иметь больше контроля над собственным телом. Осознанно построить его крепким, сильным и мобильным. В прошлой жизни тяжёлый физический труд измотал меня, превратив в человека с вечно болящим... Всем. Сейчас же... сейчас я хотел всё сделать правильно. И одна из базовых вещей, которую я хотел изменить в этой жизни, — это моё отношение к собственному телу и здоровью. Из-за этого всего я и принял решение начать заниматься спортом. Отжимания от пола давались тяжеловато, руки ходили ходуном уже после пятого повторения, и я останавливался на семи, понимая, что восемь лет — есть восемь лет, и выше головы не прыгнешь. Приседания, махи ногами, растяжка, лёгкие прыжки на месте. Я чувствовал, как кровь быстрее бежит по венам, как лёгкие расширяются, вдыхая свежий утренний воздух из приоткрытого окна. Потом наставал черёд кардио: бег на месте в течение пятнадцати минут, с постепенным увеличением темпа. Раз в пять минут я проверял пульс, стараясь не перегружать сердце, но и не давать себе расслабляться.  Самым сложным оказались упражнения на мелкую моторику. Рисование помогало, конечно, но мне хотелось развить ловкость рук до какого-то действительно ощутимого уровня. Для этого я рассыпал на столе мелкие пуговицы, два десятка штук, и перебирал их пальцами, стараясь делать это как можно быстрее, не глядя. Потом катал маленькие металлические шарики, которые я как-то выпросил у отца в хозяйственном магазине. Пальцы слушались не всегда, иногда шарики выскальзывали и с тихим стуком падали на пол, и тогда я вздыхал, поднимал их и начинал заново. В прошлой жизни мои руки были грубыми, мозолистыми, неспособными к тонкой работе. Сейчас я стремился к тому, чтобы они стали послушными.  Как ни странно, после тренировок я не чувствовал усталости. Совсем. Будто организм требовал большего, будто внутри меня был скрытый резерв, о котором я не подозревал. Дыхание восстановилось за пару минут. Возможно, мне стоило бы увеличить амплитуду тренировок, но я опасался себе что-нибудь повредить. Тем не менее ощущение того, что после интенсивной физической активности я может, и не свеж, но всё ещё бодр, вводило меня в ступор. Странно, — подумал я тогда, но списал на молодость. В конце концов, в восемь лет энергии должно быть много. А ещё я понял, что физические занятия — это чертовски хороший способ отвлечься от мыслей. Когда считаешь приседания или сосредоточенно перебираешь пуговицы, в голове не остаётся места для тревоги. Для вопросов. Для того мерзкого липкого чувства, которое поселилось в груди после ночного разговора с отцом... Упражнения становились для меня своего рода медитацией — тихой, ритмичной, не требующей эмоциональных затрат. И мне это нравилось.  В очередной раз закончив с занятием, я поднялся на второй этаж, сначала отправился в душ, потом, уже чистый и с высушенными волосами, — в свою комнату. Там переоделся в красную рубашку и бежевые брюки. Было приятно чувствовать себя чистым и свежим, словно родившись заново. Уже с более-менее нейтральным настроем я спустился вниз.  Амелия сидела на кухне в бело-жёлтом ромашковом платье. Как обычно, сидела она тихо, но если раньше это была какая-то хмурая тихость, то сейчас она была какой-то более стабильной, спокойной. Такое её состояние дарило умиротворение и мне.  — Ты сегодня какая-то особенно пушистая, — сказал я, проводя ладонью по её макушке. В ответ она шлёпнула меня по руке, бурча что-то про то, что я порчу её причёску, но сделала это совершенно беззлобно, как котёнок, который делает вид, что моё внимание его раздражает, но на самом деле всё равно наслаждается им.   Я усмехнулся, играючи притянул её к себе и чмокнул в лоб. Девочка замерла на секунду, потом отстранилась с нахмуренной мордашкой, но я заметил, как уголки её губ дрогнули вверх. Маленькая победа. Каждый такой день — это наша маленькая победа.  В последнее время я ловил себя на мысли, что Ами стала для меня якорем. Не в том смысле, что она меня удерживала или ограничивала, конечно нет. Скорее, в бурном море моих собственных переживаний, воспоминаний и вопросов, она оставалась тем самым берегом, к которому можно причалить, выдохнуть и почувствовать, что мир не рухнул окончательно. Я всё чаще проводил с ней время не потому, что чувствовал себя должным, а просто рядом с ней мне становилось легче. И, кажется, она тоже это замечала.  — Брат, — неожиданно обратилась ко мне Ами, когда мы уже позавтракали и перешли в гостиную. Она сидела на диване, мотала туда-сюда ногами и смотрела на меня своими зелёными, отцовскими глазами. — У тебя всё хорошо?  Я замер с чашкой чая в руках. Что-то меня выдало? — Да. Всё хорошо, — ответил я автоматически, но девочка не отвела взгляда.  — Ты стал беспокойней, — тихо сказала она.  Я грустно улыбнулся. Несмотря на свою детскость и кажущуюся отстранённость, она была чуткой, очень внимательной девочкой. Возможно, из-за пережитого ею самой горя, а может, это просто было частью её характера, не знаю, но подобное внимание было одновременно и приятно, и немного больно. — Просто... — начал я и замолчал, не зная, что сказать. Правду? Сказать, что я узнал, кем на самом деле является наш отец? Что он один из самых опасных людей в этом городе? Что я боюсь за всех нас, что я не сплю ночами, прокручивая в голове возможные сценарии того, как всё может пойти прахом?  Нет. Конечно, нет. — Просто я много думаю, — закончил я уклончиво. — Взрослые дела.  Амелия нахмурилась, явно не удовлетворившись ответом. Честно говоря, я ожидал, что она всё равно попытается выпытать из меня эту информацию, сказать, что она «тоже взрослая» или что я «всё от неё скрываю», но девочка вновь проявила чудеса эмпатичности. Вместо всего того, что я успел выдумать, девочка слезла с дивана, подошла к шкафу с настолками и достала оттуда коробку.  — Хочешь сыграть? — спросила она, показывая мне шахматы. — Ты давно со мной не играл. Первым порывом, промелькнувшим в моей голове, было желание отказаться. Честно говоря, я был не в том настроении, чтобы думать о стратегии, просчитывать ходы и делать вид, что мне интересно. Но Амелия смотрела на меня с такой надеждой... Пришлось кивнуть. Мы расставили фигуры. Девочка играла белыми, я — чёрными. В начале партии она действовала неуверенно, то и дело поглядывая на меня, будто ища одобрения. Я подбадривающе улыбался, стараясь не показывать, насколько рассеян мой ум.  Первые пару ходов всё шло как обычно, шахматы были такой игрой, имеющей тенденцию вызывать дежавю. Однако уже через пару ходов девочка меня удивила. Как в реальности, в игре она была излишне осторожной, и типичной для неё была стратегия медленного развития и давления, аккуратных продвижений и вдумчивой игры. Но сегодня её ферзь вышел на поле, слон встал на нужную позицию, и через несколько ходов я понял, что практически попал в ловушку. Детский мат. Классический, известный каждому, кто хоть раз серьёзно брал в руки шахматы. Я заметил его вовремя и мог бы легко его избежать, мог бы увести короля в сторону, заблокировать атаку, наказать её и заставить потратить время, чтобы вернуть ферзя в безопасную позицию. Но вместо этого я сделал вид, что не заметил угрозы, и позволил ей поставить мат.  — Я выиграла! — выдохнула Ами с таким удивлением и радостью, что у меня аж защемило сердце. Её глаза засияли, на губах появилась редкая, трепетная улыбка. — Брат, я выиграла! — Ты становишься лучше, — сказал я, и это была чистая правда. Она действительно прогрессировала. Возможно, не настолько, чтобы обыграть меня, если я сосредоточусь, но больше чем достаточно, чтобы я почувствовал мимолётный прилив гордости, временно разогнавший постепенно захватывающую мой разум хандру.  Девочка сияла. Она рассматривала доску, переставляла фигуры, бормоча что-то себе под нос, и я смотрел на неё и чувствовал... вину. Острую, колющую, неприятную. Она доверяла мне, а я врал ей. Не напрямую, но я умалчивал, скрывал от неё истину. Правду о том, кто наш отец. О том, чем он занимается по ночам. О том, что наша семья — не просто бизнесмены и домохозяева, а нечто гораздо более опасное.  Но ей только пять, — убеждал я себя. — Ей не нужно это знать. Не сейчас. Надеюсь, вообще никогда. Амелия не заслуживала этой тяжести, этого креста. Я сам едва справлялся с ним, а я ведь старше. У меня был опыт. У меня была прошлая жизнь, научившая меня смотреть в лицо ужасу и не отворачиваться. Она же... она просто ребёнок. Ребёнок, который только-только начал улыбаться после смерти матери.  Я не имел права разрушать эту хрупкую нормальность. И то, что я делал, было правильно, с какой бы стороны я на это ни посмотрел! Но чувство вины никуда не делось.  *** Прошло несколько часов. Амелия ушла на занятие с репетитором по математике — девочка всё ещё ненавидела цифры, но упорно грызла гранит науки. Я же остался в гостиной, достал мольберт, краски и чистый лист бумаги. Я хотел нарисовать семью.  Бумага была плотной, акварельной, отец заказал её из Франции, сказав, что для настоящего художника нужны настоящие материалы. Я не считал себя настоящим художником, но кисть в руках держал увереннее, чем ещё полгода назад. Грунтовка, набросок карандашом, первые мазки...  Восемь лет. Я прожил в этом доме восемь лет. Сначала как чужой, как случайно впущенный гость, который каждую минуту ждал, что его выставят за дверь. Потом — как... не как родной, не как семья, но как принятый. Артур никогда не давал мне повода сомневаться в своей любви. Он был терпелив, заботлив, внимателен. Отец учил меня улыбаться, мечтать, верить. Он дал мне всё, о чём я смел и не смел просить. И всё же иногда, по ночам, я просыпался с ощущением, что это не моя жизнь. Что я украл её у кого-то другого. У того мальчика, который родился в этом теле по-настоящему, а не пришёл в него из мёртвых. Что сейчас веселиться, ошибаться и учиться должен был совершенно другой ребёнок. Я посмотрел на свой рисунок. Отец — в центре, как и полагается главе семьи. Амелия — справа, я — слева. У всех троих уже были прорисованы лица, но я всё никак не мог закончить одну деталь. Свои глаза.   Я смотрел на набросок и чувствовал: что-то не так. В них не было... меня? Ни нового, ни старого. В нарисованных глазах была лишь пустота, будто я пытался изобразить душу, которую сам до конца не понимал.  Может быть, потому что я до сих пор не знаю, кто я? — подумал я с горечью. — Михаэль Лавер, восьмилетний мальчик из богатой семьи? Или Меинард Вернер, сирота, умерший на улице? Или кто-то третий, родившийся на стыке двух жизней? Это вообще моя жизнь или чужая? Сколько мне лет: восемь, пятнадцать или вообще двадцать три? Ни на один возраст я себя не ощущаю... Эх, но почему всё должно быть так сложно? Я отложил кисть и перевёл взгляд на фигуру Амелии. Рисовать её было проще. В ней не было противоречий. Она была просто... моей сестрой. Маленькой, раненой, но такой живой и непоседливой! И когда я водил кистью по бумаге, выводя изгиб её щеки, прядь волос, падающую на лоб, я думал о том, что, наверное, никогда прежде никого не любил так сильно.   Странно, да? Взрослый, особенно если считать актуальным суммарный возраст, возится со своей маленькой сестрой и проводит с ней времени больше, чем с любым другим человеком в мире. В какие-то моменты я ощущал себя странно, а иногда внутри было ощущение, что ничего более правильного я не могу сделать.  Наверное, так чувствуют себя родители, когда у них появляются дети? Раньше я не был никому поистине обязан и не должен был ничего, кроме сущих формальностей. Кто-то назвал бы это «свободой», но ощущалось это как корабль без якоря в шторм. Мотает туда-сюда без смысла и цели, и непонятно, зачем я вообще существую. Теперь же... У меня была сестра. Та, чьё благополучие от меня зависит и которую мне хочется оберегать всеми силами, что у меня есть.  Сморгнув блеснувшую в глазах влагу, я перевёл взгляд на последнюю из фигур. Мой отец... Артур Лавер. Идеальный родитель, заботливый, нежный, внимательный. Мужчина, на которого я равняюсь, на кого хочу быть похожим. Такой живой и такой тёплый, что кажется, своей улыбкой может согреть весь мир! И — Маркиз. Преступник. Убийца. Человек, который, по словам новостей, держал в страхе половину криминального мира Броктон-Бэй. Тот, у кого была сила строить и защищать, выбрал своим путём разрушение и убийства, стал болезнью на теле общества, которая лишь забирает из него все соки. Что-то большее и страшнее, чем обычный человек. Три месяца прошло с того рокового разговора, три раза луна сменила свой оборот, и несчётное количество разговоров прозвучало в этих стенах на эту тему. Но я всё равно, всё равно не знал, как уложить это всё в своей голове. В голове снова пронёсся калейдоскоп воспоминаний, с которыми я не имел понятия, что вообще могу сделать... — Отец, — начал я тогда, на следующую ночь после откровения. Мы сидели в его кабинете: я на ближайшем к двери кресле, а он ровно напротив меня, за столом. Между нами горела настольная лампа, отбрасывая мягкие тени на стены.  — Я слушаю, Михаэль.  — Ты можешь... прекратить? — спросил я тихо, без какой-либо надежды. — Быть Маркизом?  Он не удивился. Не вздохнул тяжело. Не рассмеялся. Просто посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом и покачал головой.  — Нет, — сказал он спокойно, будто речь шла о погоде. — Не могу.  — Почему? — Я чувствовал, как внутри поднимается отчаяние. — У тебя есть деньги, дом... Почему ты продолжаешь это? Ради чего?  — Ради того, чтобы сохранить это всё, — ответил отец. Голос его был ровным, но в глазах мелькнуло что-то ироничное, почти весёлое. — Ты думаешь, мир устроен просто? Что если я уйду, всё останется как прежде? Нет, Михаэль. Конкуренты сожрут меня. Банды, против которых я держу территорию, заполонят улицы. Семьи, которые работают на меня, потеряют кормильцев. Этот город — болото, и если не быть хищником, тебя сожрут. Тут нельзя просто взять и уйти, не потеряв всё.  — Но разве нет других способов? — не сдавался я. — Легальный бизнес, связи, влияние через деньги, а не через стволы. Ты умный человек, отец. Неужели ты не можешь выстроить что-то, что не требует крови?  Отец усмехнулся на этот раз действительно сухо, без какого-либо веселья.  — Ты наивен, сын. Легальный бизнес в этом городе — всего лишь вывеска. За каждой чистой витриной сидит кто-то, кто держит руку на пульсе. Ты думаешь, местные «белые воротнички» не воруют? Не убивают? Просто делают это в перчатках и с бумажкой от адвоката. Вся разница лишь в том, что меня хотя бы знают и боятся открыто, заранее. А вот их — нет. Пока не становится поздно.  Он откинулся в кресле, и тень от лампы упала на его лицо, разрезав его на две половины.  — Кроме того, Михаэль, ты не понимаешь главного. В нашем мире слабость — это приглашение. Как только враги учуют, что Маркиз вышел из игры, они ринутся делить территории. И в городе начнётся такое, что все наши нынешние проблемы покажутся нам пустяками. Я не могу этого допустить. И поверь, не только потому, что мне нравится власть и контроль. А потому, что только власть даёт мне гарантию, что я и вы с Амелией будем в хоть каком-то подобии безопасности.  Я молчал. Аргументы были логичными. Я понимал их. Но понимание не делало боль меньше.  — Ты не можешь не понимать, есть риск, который растёт с каждым годом твоей деятельности, — сказал я тогда, подбирая слова. — Тебя могут поймать. Или... или убьют. А даже если нет, твою личность могут узнать. И тогда... тогда попытаются достать через нас. Через меня. Через Амелию. Так было с каждым злодеем в этом городе, так будет... и с тобой. Отец замолчал. Надолго. Так надолго, что я начал думать, не перегнул ли палку. Тот факт, что он меня, восьмилетнего шкета, вообще слушал, был чуть ли не чудом.  — Я знаю, — наконец сказал он тихо. — И я принимаю меры. Ты должен знать: твоя и Амелии защита — это мой приоритет, сын. Я приложу все силы, но не допущу, чтобы вы пострадали.  — Но ты не можешь гарантировать этого, — возразил я, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Никто не может. Даже если ты окружишь нас телохранителями, даже если спрячешь в бункере, всегда найдётся трещина. Всегда будет тот, кто продаст, ошибётся, предаст. Или просто окажется удачливее. Да даже если нет, что будет, если тебя просто... убьют! Что тогда станет с нами? С Амелией?  Отец на мгновение прикрыл глаза. Его пальцы, сцепленные в замок на столе, слегка побелели в суставах. Кажется, я умудрился разозлить его. — Это произойдёт не сегодня и не завтра. Дай бог, пройдут годы. — На секунду он взял паузу. — Но если это случится... тогда ты возьмёшь на себя ответственность. — Произнёс он глухо. — Потому что это единственный путь выжить в Броктон-Бэй. Либо ты становишься волком, либо тебя съедят. Я не хочу этого для тебя. Я мечтаю, чтобы ты стал кем-то другим: врачом, архитектором, художником... Но если наступит день, когда меня не станет, ты должен будешь сделать выбор. И я надеюсь, что ты сделаешь правильный.  — Какой же выбор правильный? — отчаянно прошептал я. — Стать таким, как ты? Или смотреть, как рушится всё, что ты построил?  — Я не знаю, — признал отец. Впервые за весь разговор в его голосе проскользнула усталость, почти человеческая, без маски. — Но я могу сказать за себя: в критической ситуации я буду драться до конца. Не ради денег. Не ради власти. Ради вас. И если когда-нибудь тебе придётся выбирать — выбирай жизнь. Любой ценой.  Подобный диалог повторялся у нас множество раз. С каждым из них я чувствовал, как между нами вырастает стена. Невидимая, прозрачная, но от этого не менее реальная. Отец по-прежнему улыбался мне, хвалил за успехи, обнимал перед сном. Но в его взгляде появилось что-то... настороженное, что ли. Будто он ждал от меня подвоха. Будто боялся, что я предам его. Или, может быть, это я сам отдалялся, и отец просто отражал моё собственное отчуждение.  Я не знал. Я больше ничего не знал.  *** Вернувшись в реальность, я почувствовал раздражение. Я сидел перед неоконченным портретом, смотрел на размытые краски и чувствовал, как мир вокруг становится всё более далёким, нереальным. Будто я смотрел на него через толщу мутной воды.  Где-то глубоко в груди зародилось тягучее, холодное оцепенение, не боль, нет, нечто более коварное. Оно поднималось медленно, как смола из треснувшей бутылки, заливая внутренности липкой, неповоротливой тяжестью. Я почти физически ощущал, как мои мысли теряют очертания, распадаются на бесформенные клочья, которые очень сложно ухватить. Даже дыхание стало каким-то поверхностным и хрипящим, будто лёгкие отказывались наполняться до конца, словно организм экономил силы на самое необходимое, отключая всё, что не отвечало за выживание. И самое страшное заключалось в том, что я замечал это и всё равно не мог остановить.  Я всё сильнее отдалялся от всего. От учёбы, которая больше не приносила радости. От репетиторов, чьи голоса звучали как далёкий гул. От всего того, что ещё недавно составляло мою жизнь и приносило мне хоть какое-то удовлетворение.  Временами мне казалось, что я смотрю на собственное существование со стороны, как на старую, выцветшую киноленту, где кто-то другой ест, спит, улыбается, разыгрывает нормальность. А я всего лишь зритель в пустом зале, прикованный к продавленному креслу, без пульта, без возможности остановить этот бесконечный, монотонный фильм. В такие мгновения я переставал чувствовать собственные пальцы, собственное лицо. Я касался щеки ладонью, но ощущение было таким, будто трогаю чужую кожу, холодную, влажную, слишком гладкую, почти неживую. Это пугало меня до тошноты. Но я не знал, как вернуться обратно в собственное тело.  Мысли о Маркизе. Мысли об отце. Мысли о том, что будет, если всё раскроется. Мысли о тюрьме, о смерти, об Амелии, оставшейся одной. Они кружились в голове, как стая хищных птиц, и я не мог их прогнать. Пальцы вновь вцепились в волосы.  Иногда я чувствовал, что моя тревога — это не просто эмоция, а живое существо, поселившееся внутри меня. Оно дышало вместе со мной, сворачивалось клубком в солнечном сплетении, шевелилось по ночам, когда я пытался уснуть. У него был свой ритм, свой голос, тихий, вкрадчивый, который нашёптывал мне на ухо самые худшие сценарии, один мрачнее другого. «Ты не справишься», — шептало оно. «Ты всего лишь ребёнок. Ты ничего не можешь изменить. Смотри, как всё рушится, а ты даже не в силах пошевелиться». И самое ужасное заключалось в том, что я начинал верить этому голосу. Потому что он говорил правду.  Это неправильно, — подумал я с тоской. — Я не должен так жить. Не должен замыкаться в себе. У меня есть семья. У меня есть сестра, которая нуждается во мне. У меня есть мечты и желания. Я не имею права проваливаться в эту тьму... Но слова не помогали. Только расстраивали. Только напоминали, насколько я не имею силы и значения. Насколько бесполезны все мои попытки что-то изменить. Я отложил кисть, закрыл лицо руками и просидел так несколько минут. Просто чтобы собраться. Чтобы не расплакаться. Чтобы напомнить себе, что я уже однажды пережил смерть и не сломался.  Я попытался представить, что сказал бы отец, если бы увидел меня сейчас. Наверное, обнял бы. Сказал бы, что всё наладится. Улыбнулся бы своей тёплой, обезоруживающей улыбкой. Но даже эта мысль, ещё недавно способная согреть, теперь отдавала горечью. Потому что та же самая рука, которая гладила меня по голове, держала оружие. Те же самые губы, которые шептали слова утешения, отдавали приказы. Я мог разделить отца и Маркиза, но не мог забыть, что в конце концов они являлись одним целым. И от этого мне хотелось рыдать. Плакать по тому идеальному образу, которого никогда не существовало. И уж не знаю, что я сейчас чувствовал больше — разочарование или тоску?  В тишине комнаты я слышал только собственное дыхание — хрипловатое, неровное, будто я только что пробежал марафон, хотя всё это время просто сидел на месте. Ладони, которыми я закрыл лицо, пахли краской и чем-то металлическим — может быть, кровью от прикушенной губы, а может, просто показалось. За закрытыми веками плыли тёмные пятна, и я не мог понять, кружится ли у меня голова или это мир решил провернуть вокруг меня очередной жестокий фокус. Я заставил себя сделать три глубоких, медленных вдоха. Счёт помог. Один. Два. Три. Маленькая победа над хаосом внутри. Крошечный осколок контроля, который я сумел вернуть. Я справлюсь. Обязательно смогу. Должен смочь. *** Прошло ещё три месяца.  Полгода с того разговора. Полгода двойной жизни: нормальный дом, нормальная семья, нормальные заботы — и ночные кошмары, в которых я видел, как отца уводят в наручниках, или как в наш дом врываются вооружённые люди, или как Амелия плачет, потому что её папу убили.  Но сегодня я старался не думать об этом.  Сегодня был день рождения Амелии.  Ей исполнялось шесть лет.  Интерьер зала дышал праздничным нетерпением. Высокие потолки особняка, расписанные лёгкой лепниной в каком-то из стилей дореволюционной французской архитектуры, скрывались за гирляндами из матовых бумажных фонариков: они свисали на тонких нитях, словно пойманные светлячки, и отбрасывали на стены тёплые, лазурные блики. Воздух был наполнен запахом воска от десятков свечей в хрустальных подсвечниках и едва уловимым ароматом лилий, их поставили в две огромные напольные вазы по бокам от камина. Каминная полка, выложенная мрамором цвета слоновой кости, украсилась живыми розами в керамических горшочках и маленькими фарфоровыми ангелочками, которых отец привёз из Италии. Паркетный пол натёрли до маслянистого блеска, и в нём, как в тёмной реке, отражались разноцветные шары — целые гроздья, привязанные к спинкам стульев с бархатной обивкой бордового цвета.  Стол, накрытый льняной скатертью с тонкой вышивкой по краям в виде вьющихся виноградных лоз, ломился от угощений. Маленькие сэндвичи с лососем и сливочным сыром лежали на фарфоровых тарелках с позолоченным ободком; рядом высились пирамиды из «макарон», покрытых блестящей глазурью, и корзиночек из песочного теста, наполненных взбитыми сливками и клубникой. В центре, на отдельном подносе с ножками-львиными лапами, возвышался приличных размеров торт, облитый кремом цвета топлёного молока, с апельсиновыми дольками и тончайшими лепестками миндаля. Его украшала сахарная фигурка девочки в платье, поразительно похожей на Ами, и надпись кремом: «Нашей звёздочке». Сама именинница предстала предо мной словно видение из старинной сказки.  На ней струилось белое платье, сшитое явно на заказ: верх с мелкой жемчужной вышивкой плотно облегал хрупкие плечи, а юбка расходилась мягкими волнами до самых колен, при каждом движении открывая крошечные бантики на подоле. По поясу вились зелёные ленточки, в цвет Амелиных глаз, завязанные в на первый взгляд небрежные, но изящные узлы. Волосы, тёмно-каштановые, с природными тёмно-рыжими искрами, заплели в две аккуратные косы, каждая из которых была перевита той же зелёной лентой и увенчана маленьким белым бантом. Кончики кос почти касались плеч. На ногах — новые кожаные туфельки, лакированные до зеркального блеска, с пряжками в виде листьев клевера. Она кружилась перед зеркалом в прихожей, высоким, в резной дубовой раме, разглядывая своё отражение, и в её глазах горел тот самый огонёк жизни, которого ей так не хватало, когда она только пришла в этот дом. Её щёки разрумянились от волнения, и так будучи красными от усеивающих её лицо веснушек.  — Ты прекрасна, принцесса, — сказал отец, спускаясь по лестнице. На нём был тёмно-синий костюм, безупречный, как всегда, и в руках он держал коробку, перевязанную атласной лентой. — С днём рождения, моя радость. — Ами кинулась к нему, обхватила за талию, уткнулась носом в живот. Я видел, как отец замер на секунду, а потом его рука легла на макушку девочки, нежно, почти благоговейно.   — Спасибо, папа! — воскликнула Ами, вызывая у всех присутствующих яркие улыбки. И у меня в том числе. Я подошёл следом, встав рядом. На мне был простой, но элегантный костюм: серый, из мягкой полушерстяной ткани, с узкими лацканами и бабочкой, шёлковой, приглушённого оттенка синего, которую отец помог завязать утром на кухне, пока Ами ещё спала. Я чувствовал себя немного нелепо: рубашка чуть давила под воротом, а ботинки казались слишком новыми, не изношенными, и оттого непривычными. Но Ами, взглянув на меня, одобрительно кивнула. Её глаза скользнули от моей причёски (волосы зачесаны набок, ещё слегка влажные после душа) до бабочки, и она вдруг серьёзно, как маленькая взрослая леди, произнесла:  — Ты сегодня такой красивый, Михаэль!  Мои губы растянулись ещё шире. Я театрально поклонился, скрывая слегка порозовевшее лицо.  Мы сели за стол. Отец открыл шампанское — себе и мне, вопреки возрасту, налил по бокалу, сказав, что сегодня особенный день. Пузырьки золотистой жидкости поднимались в тонких хрустальных бокалах с изящной гравировкой, и я смотрел, как они лопаются у поверхности, источая сладковатый запах чего-то похожего на смесь зелёного яблока и миндаля. Ами пила апельсиновый сок из своего хрустального бокала, поменьше наших, с цветочным орнаментом, держа его обеими руками, и то и дело косилась на торт, облизывая губы.  Первым слово взял отец. Он сам поднялся, поднял бокал и с широчайшей улыбкой на устах начал говорить. — За Амелию, — сказал он. — Мою дочь. Лучшую из дочерей, о которой я мог только мечтать. Лучик света нашей семьи. Я желаю тебе никогда не меняться. Оставаться такой же доброй, такой же усердной и любознательной, какой ты предстаёшь предо мной сейчас. Пусть жизнь благоволит тебе. Пусть вокруг всегда будут люди, которые тебя любят. С днём рождения, малышка. За тебя! — Мы пригубили напитки.  Я почувствовал, как шампанское щиплет язык, и на миг зажмурился. Уж не знаю, от удовольствия ли или от чего-то ещё?  Ами покраснела. Смущённо улыбнулась, уткнувшись взглядом в тарелку, где на белой глазури пирожного блестела крошечная сахарная роза. Её пальцы теребили край скатерти. А потом она подняла глаза на меня, сверля ожидающим, чуть тревожным взглядом, будто ожидая от меня чего-то. Через пару секунд я всё же сообразил, что от меня нужно. В голове вертелись сотни слов, но все они казались пустыми, вымученными. Смежив глаза на секунду, я всё же решил не мудрить. Я прокашлялся и поднял бокал. — Я желаю тебе расти, — наконец сказал я. — Открывать новое и не забывать старое. Даже когда трудно. Даже когда кажется, что всё идёт не по плану. Помни, что я рядом. Что папа рядом. Что ты не одна и никогда не останешься без поддержки. С днём рождения, сестрёнка! Ами улыбнулась. Настоящей, широкой улыбкой, осветившей всё её лицо. И я понял, что, возможно, всё не так плохо. Возможно, мы справимся. Возможно, эта странная, неправильная, раздвоенная семья сможет быть счастливой.  Возможно.  Я поднял бокал, чокнулся с отцом и сестрой, и в этот момент, под звон хрусталя и детский смех, я почти поверил в это.   *** Зря, — подумалось мне, когда светло-голубое световое лезвие наискосок пробило моё тело.  Был вечер, один из совершенно обычных вечеров в нашем особняке на окраине. Абсолютно ничего не предвещало грядущих событий. Мы втроём сидели на кухне, «чаёвничая» после лёгкого ужина. Тихая уютная атмосфера расстелилась по помещению, а в глазах всех присутствующих потихоньку проклёвывалась сонливость. Артур гипнотизировал взглядом бокал вина, Амелия перебирала скатерть пальцами, а я грел руки о горячую кружку какао. В окна дома барабанил дождь, создавая странную успокаивающую мелодию. Неожиданно Артур дёрнулся. Его глаза напряглись, высматривая что-то в окне. Он привстал, позволяя своему чёрному халату разгладиться, и упёр в стол руки так, что он немного скрипнул. Через ещё секунду зрачки его глаз сузились в точку, и он прошипел: — Дети, в чулан, оба. И ни звука. — И, увидев, что мы лишь растерянно смотрим на него и не двигаемся, прикрикнул: — Живо! Я поднялся первым, хватая сестру за рукав. Спустя секунду или две я уже заталкивал испуганно смотрящую на меня девочку внутрь, попутно залезая туда и закрывая дверь помещения. Внутри было невероятно темно и отвратительно мало места из-за множества аккуратно утрамбованной одежды. Я был вынужден прижать девочку к внутренней стенке чулана, сам же опираясь на его дверь. Уже через несколько десятков минут я услышал ужасный грохот, будто что-то с огромным разгоном влетело в дом, разбивая окна и круша двери. Прошло совсем немного времени, и снаружи загремели голоса. Отец — ровный, спокойный, даже сейчас, когда всё явно шло к чертям. И другой голос, женский, резкий, полный праведного гнева.  — Твоя игра окончена, Маркиз. Мы знаем, что это ты. Сейчас рядом нет твоих бандитов, чтобы тебе помочь. И ничто, даже твои фокусы с костями, не спасёт тебя от правосудия! Сдавайся. — Приказным тоном произнёс женский, практически девичий голос.  Я слышал, как отец вздохнул. Медленно, поучающе. Как будто разговаривал с непослушным ребёнком, а не с людьми, которые только что ворвались в его дом.  — С чего бы мне это делать? — спросил наш родитель. — Я всегда обыгрываю вашу команду, эта ситуация ничем не отличается от предыдущих.  — Тебе некуда бежать. Мы знаем, где ты живёшь, — произнёс уже мужской голос.  — Я могу сбежать куда угодно, — ответил отец с показной небрежностью. Будь то ложь, блеф, полуправда или что-либо ещё, он всегда мог произнести это таким тоном, что ты и не заподозришь обмана. — Это всего лишь дом, я не расстроюсь из-за его потери. Дорогой дом, признаю, но это не имеет значения для такого неприлично богатого человека, как я.  На секунду повисла тягучая пауза. — Моя дорогая, скажу вам без излишней игры: сейчас вы совершаете ужасную ошибку. Вы нарушаете неписаные правила. Кейпы не преследуют друг друга без масок, вы знаете это. Мы не врываемся друг другу в дома. Если другие узнают, что вы сделали... Если та же Империя узнает, что вы не брезгуете нападать на гражданских лиц... Они не остановятся. Они поймут, что и их личности под угрозой. И тогда за вами начнётся охота. И уже к вам придут домой, как вы сейчас пришли ко мне. — Предпринял он попытку решить дело миром. Тишина. А потом уже другой женский голос заговорил, куда отчуждённее и холоднее.  — Думаешь, ты в положении, чтобы угрожать, Маркиз? — Я не угрожаю, дорогая, я лишь предупреждаю. Просто подумайте... — Голос отца стал твёрже. — И уйдите отсюда. И мы забудем об этом досадном дне, как о том, чего никогда не было.  — Ты убийца! — выкрикнул кто-то другой, уже мужским, молодым, срывающимся голосом. — Ты убил десятки, если не сотни людей! Разрушил столько же семей! И пытался убить нас! Ты не имеешь права просто расхаживать на свободе как ни в чём не бывало, будто так и надо! — Небольшая коррекция, Звезда. Я вполне мог бы убить вас, до сих пор могу, на самом деле, — спокойно ответил отец. — Всех вас. Несколько раз подряд. Но я этого не сделал. И не сделаю, особенно если вы меня послушаете. Но вы... вы сейчас переходите черту, за которой не будет возврата. И поверьте, сейчас у меня есть все основания драться с вами серьёзно.  Я слышал, как заскрипел паркет. Кто-то двигался. Медленно, крадучись, несколько пар ног. А потом шаги отца. Тяжёлые, решительные. Я понял, он приближался к нам.  — Даже не думай, Маркиз.  Голос вновь был другим. Женщина, та, что говорила первой, теперь звучала напряжённо. Даже злобно. — Я просто хочу убедиться, что...  — Я сказала стоять! — зашипела она. — Я знаю такую породу людей, как ты. Ты увиливаешь, притворяешься, но, как змея, можешь в один момент сорваться и отравить. — Практически прорычала она. Я замер. Амелия под моей ладонью всхлипнула тихо, почти беззвучно, но я чувствовал вибрацию напротив своей кожи. — Там, куда ты идёшь, — чулан, — голос женщины стал холодным, как лёд. — Что ты там прячешь, Маркиз? Оружие? Явно что-то очень тебе важно и нужно, учитывая, как ты косишься в ту сторону. — Я бы сказал, но ты мне не поверишь, — с ироничным ехидством произнёс Артур. Потом выдохнул, совершенно меняя тон: — Там ничего, что представляет для вас угрозу. Клянусь. Просто... пожалуйста. Позвольте мне открыть его.  — Ты хочешь, чтобы я поверила такому, как ты?  Спор набирал обороты. Я слышал, как отец снова вздохнул. А потом как его голос стал тише. Спокойнее. Опаснее.  — Спроси кого угодно в этом городе. Я никогда не лгал. Никогда не нарушал слова. Я...  — Я сказала стоять!  Дальше всё завертелось невероятно стремительно. Я только и успел услышать, как воздух зашипел, разрезаемый чем-то невидимым. Свет, яркий, белый, неестественный, просочился сквозь щели шкафа. А потом мой мир взорвался болью. Я не видел, что произошло. Я даже не слышал звука удара. Всё, что я понял, — это что мою спину пронзило раскалённым железом. Боль была не просто острой. Она была абсолютной. Всепоглощающей. Она стёрла все мысли, все чувства, оставив только одно: крик.  Я закричал. Я не помню, как это произошло. Я просто открыл рот, и из него вырвался звук, которого я сам от себя не ожидал, — высокий, отчаянный, полный ужаса и агонии. Амелия подо мной дёрнулась, попыталась вырваться, но я только крепче упёр в неё руки, отодвигая на максимальную длину от меня. Это её и спасло: лезвие, выйдя из меня, застыло в считанных сантиметрах от её лица, не сделай я этого — удар мог пробить голову. Её глаза, огромные, слезящиеся, полные ужаса, смотрели на меня. Она что-то кричала, но я не слышал. В ушах стоял звон.  Световое лезвие наискосок вырвалось из моей груди, чуть ниже ключицы. Оно прожгло мою одежду, мою кожу и, кажется, парочку моих костей с такой лёгкостью, с какой нож режет масло. Я смотрел на него и не мог поверить своим глазам. Не могло быть. Не должно было.  Нет-нет-нет-нет-нет-нет! Мысль пульсировала в голове, заглушая боль. Я не хотел умирать. Не сейчас. Не так. Не здесь, в дурацком шкафу, загораживая сестру от удара, который... который даже предназначался не мне. Почему опять я?! Я не хочу снова быть чёртовой жертвой обстоятельств! Я хочу жить! Это желание было таким сильным, таким отчаянным, таким животным, что на секунду я перестал чувствовать боль. Мир вокруг сузился до одной точки — до этого проклятого светящегося лезвия, торчащего из моей груди. И тогда что-то изменилось.  Я не могу это объяснить. Это было как щелчок. Как будто внутри меня, где-то глубоко, в месте, о существовании которого я даже не подозревал, повернулся какой-то переключатель, отдавший щелчком в голову. Моё тело напряглось, всё сразу, от кончиков пальцев до макушки. Мышцы затвердели, превратившись в камень. Я чувствовал каждый миллиметр своей кожи, каждую косточку, каждый нерв. Женщина снаружи, та, которая меня и ударила, вскрикнула. Я слышал её голос, но не разбирал слов. Она пыталась вытащить клинок. Дёрнула раз, другой, третий. А потом я почувствовал, как внутри меня что-то хрустнуло.  Боль стала невыносимой. Но это не был хруст моих костей. Нет. Это был звук схлопывания. Светящийся клинок, только что бывший твёрдым, как сталь, вдруг потерял форму. Он сжался, свернулся, исчез прямо внутри моей раны. Я не видел этого, но чувствовал. Как чужеродная энергия, секунду назад раздиравшая мои внутренности, просто... пропала. Растворилась. Будто кто-то нажал кнопку «отмена».  Я зажмурился, из глаз брызнули слёзы. Несмотря на схлопывание меча, моё тело как будто продолжало сжиматься. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Я падал. Нет, я уже упал, просто не заметил этого. Амелия стояла надо мной, я чувствовал её руки на своём лице, её слёзы на своих щеках, но не мог пошевелиться. Тело не слушалось. Всё, что я мог, — это смотреть в потолок сквозь распахнутые дверцы шкафа и пытаться дышать.  Боль уходила. Не исчезала, нет, но отступала на задний план, сменяясь странным, мутнящим сознание истощением. Я скосил глаза вниз, на свою грудь. Там не было крови. Одежда была порвана, под ней виднелась красная, воспалённая полоса — след от удара. Но не было ни капли крови. Ни раны. Только странный, едва заметный рубец, будто затянувшийся за секунды.  Я не успел удивиться. Потому что голос отца, прозвучавший из гостиной, заставил моё сердце остановиться.  — Вы убили моего сына. — В этом голосе не было боли. Не было отчаяния. В нём была только ясность. Ледяная, абсолютная ясность человека, который только что принял решение. Я хотел подать голос, сказать, что я ещё жив, но слова не шли, сил не было. В глазах продолжало темнеть. А потом начался ад. Я не видел, что происходило: моё сознание уже практически уплыло из реальности, каждый его край затягивало липкой ватой. Но я слышал. Я слышал треск ломающихся половиц. Слышал, как что-то тяжёлое, огромное, с диким свистом рассекает воздух. Слышал женские крики — сначала удивлённые, потом испуганные, потом полные боли. Слышал мужские, сдавленные, хриплые, обрывающиеся.  И надо всем этим — тихий, спокойный голос отца, который произносил слова, словно мантру: — Я не трогал женщин. Я не трогал детей. Я соблюдал правила. Я дал вам шанс. Вы убили моего сына. — Треск. Крик. Стон. — Теперь вы все умрёте.  Всё вокруг меня обратилось в ничто.