Адаптация 1.05 – Интервал небывалого

POV: Давид В миг, когда моя собственная рука провела заострённой костью по горлу с уставшей небрежностью, самонаведённая смерть оказалась лишь… Формальностью. Порог между мирами лизнул мою плоть языком обнуления и разорвал меня на атомы. Тело растворилось в абстрактной пустоте периферии расширяющейся вселенной, где пространство не имело ни верха, ни низа, а время текло по спирали, закручиваясь в петлю вокруг моего угасающего сознания. Я потерял себя полностью на несколько секунд, а потом меня начало собирать обратно. Клетка за клеткой, нейрон за нейроном, воспоминание за воспоминанием. Три единицы жизненной энергии ушло на реконструкцию, опустошив мой внутренний резервуар почти наполовину. Я почувствовал, как рёбра встают на место с влажным щелчком, как легкие наполняются воздухом, пахнущим иной реальностью. Я снова дышал. И я вновь был. Пусть и был я в совсем ином месте. В голове мимолётно мелькнула мысль, о том что мне действительно повезло, что я оказался на Земле-Бет так рано. Многие живы, многие события ещё не случились, много возможностей собрать сердца ещё только будут предоставлены. Сейчас у меня годы форы, чтобы получить столько преимуществ, сколько я теоретически могу. Пожалуй, стоило сказать большое спасибо тем, кто вложил в меня все эти знания. И отдельно вознести хвалу Покровителю. Без него я был бы ничем. Меньше, чем ничем, просто очень испуганным мальчишкой в мире, знающим что он живёт в мире полным монстров, но не способным с этим что-либо сделать.  Кстати о последнем… Я наконец оглянулся. Залы Храма Отверженной Благодати встретили меня той же мёртвой, инородной тишиной, которую я помнил по прошлым посещениям, когда здесь появлялся изначальный владелец инородного знания. Но даже с идеально запечатлённым в памяти зрелищем, я не мог подавить иррациональный восторг от лицезрения этого места. Восторг, граничащий с благоговением, но при этом и с отвращением. Потому что красота интерьера здесь была именно отверженной, выброшенной на обочину мироздания как ненужный хлам.  Здесь всё дышало приятной, даже эстетичной безысходностью. Красота беспорядка и дисгармонии правила этим местом. Я сделал шаг. Где-то далеко, на грани слышимости, застонал искажённый григорианский хорал. Возможно этот звук был лишь воем моей собственной кровь в ушах, или, может быть, биением чужого сердца, что отдавал набатом своих ударов мне прямо в череп? Здесь, в этом месте, воспоминания и реальность сливались воедино, что впрочем было и уже неважно. В любом случае, порог остался позади. Мир детских слёз, ржавых материальных цепей и бессмысленно гниющей плоти остался там, за этой невидимой дверью. Здесь — другое измерение. Здесь — забытое богами святилище, отринутый человечеством путь. Нечто тёмное и животное покоилось в этом месте, свернувшись в базальтовых углах, как эмбрион в матке мёртвой вселенной.  По мере движения, пол встречал меня холодом тысячелетнего склепа. Серо-синий камень, вытесанный гигантами в эпоху, когда понятия «грех» ещё не существовало, покрылся сетью тонких, паутинных трещин. Каждая плитка здесь, это чьё-то надгробие. Каждый шов между ними, рубец на живой земле. Не было привычного сора, липкой грязи, даже пыли, которая осмелилась бы нарушить эту стерильность. Только пустота и мраморная неумолимость смерти царили в святилище.  Света здесь не было. Совсем. Его не украли, не отрезали, он сам отказался появляться в этих залах, потому что его концепция не имела сюда доступа. Вместо света в углах комнаты клубилось багровое марево. Оно струилось оттуда, от стены, где вместо алтаря возвышалось грубое каменное плато. Этот «свет» не грел и не позволял ничего разглядеть. Он был тяжёлым, как свернувшаяся кровь, и вязким, как последний вздох умирающего. Он заливал пол алыми микро-водоёмами имеющими формы квадратов — идеальных, выверенных, будто вычерченных по линейке, а не сформировавшихся естественным путём. В этом месте властвовала упорядоченная геометрия безумия существовавшая неисчислимое количество времени, ведь подобные ритуальный следы не осмелился стереть даже великое Время.  Шаги здесь не рождали эха. Звук исчезал так и не появившись, поглощённый спрессованным в сталь воздухом.  По бокам зала расположены они, Стражи. Статуи. Гаргульи с выщипанными крыльями, похожие на гигантских зародышей козлов. Их каменные глаза были выщерблены, но кожей я чувствовал их немигающий взгляд. Они не смотрели на меня. Они смотрели сквозь меня, туда, где меня уже не существовало. Туда, где я буду лежать, растерзанный, в луже собственной крови, через несколько лет, месяцев, дней, как я уже говорил, время здесь значения не имело.  Но главное находилось в глубине. Он. Покровитель. Алтарь. Чёрный базальтовый монолит, покрытый въевшимися разводами, похожими на высохшие реки. На нём не было свечей, крестов или любых других символов религиозного рода. Оно не было призвано давать надежду, не ждало поклонения. Оно вообще не должно было ничего давать — лишь забирать и разрушать, оставляя после себя продукт слома чужих жизней в качестве простого шлака, искаженного остатка, который никогда не должен был применяться для какой-либо цели.  Само наименование «Покровитель» было злостной иронией. Антоним, оксюморон, шутка, понятная лишь посвящённым. Это никак не могло быть «Защитником» — но в глазах меня самого и многих других оно именно им и являлось. Оно требовало крови, требовало жертв, требовало жизней. Взамен оно разрушало пространство, создавая пути в другие миры. Оно высасывало само понятие существования из жертвы, оставляя в руках просителя уродливое искажение жизни, годное лишь на то, чтобы уничтожать и уродовать мир дальше. Храм Отверженной Благодати был одной из двух межпространственных дверей, которые мне были известны. И оттого — ценнейшим из сокровищ, Покровителем пути разрушения и эксплуатации. Как и обычно, вокруг Алтаря на полу лежал идеально ровный круг жидкости марева. Эта «лужа», подобно иным, горела ярко-красным цветом и пахла самим понятием Свежести и Изменения — резким, почти мендальным запахом, от которого слегка щипало в носу. Будто нечто появилось здесь только что — или могло появиться лишь через секунду. Время внутри этого пространства текло по спирали, замыкаясь на этом красном ихоре. Он не впитывался в камень. Он ждал. Он словно дышал, покрываясь плотным слоем пузырей по краям, но оставаясь при этом совершенным в своей форме.  Я протянул пальцы к веществу.  И почувствовал.  Это трудно описать. Будто само проклятие приближалось к моей коже, сканируя её невидимыми щупальцами. Ощущение тревожной неизбежности, с трудом подавленной паники, напряжения инстинктов — всё это накатило одновременно, сжало грудь, заставило сердце пропустить удар. Преодолеть этот страх тоже было частью жертвы Алтарю. И немудрено: нечто подобное стремилось забрать что-то максимально большое, комплексное. Не только плоть, жизнь, энергию, но и уверенность, самоощущение, саму мысль. Вероятно, даже душу. Приходя сюда, всегда стоило помнить: ты приходишь не взять, а предать. Предать свою плоть, свою эмоцию, кусочек своего предыдущего «я».  «Я уже проходил через это, — сказал я себе. — Мне было больно, мне было страшно, я был на дне, мне повезло и я поднялся с него. Мой потенциал больше чем у кого-либо на этой отсталой версии Земли. Это просто плата. Плата за силу».  И только тогда, когда моя воля пересилила животный ужас, местные дары ожили.  Статуи моргнули. Их каменные веки сомкнулись с едва слышным скрежетом, закрывая прошлое, и открылись вновь, теперь уже видя будущее, в котором тьма сожрала меня, вплетая в мои клетки инородную силу, меняющую всё на своём пути. Боязливый и разумный при такой перспективе отступил бы. Но я уже принял решение. Давно. Ещё в тот момент, когда впервые понял, что этот мир будет жесток ко мне Я коснулся алтаря. Из глубины, из самой сердцевины чёрного камня, донёсся шёпот. Многоголосый, неразборчивый, но предельно ясный по смыслу: он предлагал окропить алтарь содержанием своих вен, своей жизненной силой. Под моими пальцами появилось ощущение парестезии, будто кровь перестала поступать в руку, превратив её в чужую, не принадлежащую мне конечность. Не больно. Почти приятно. Маняще. Хотелось окунуться в алую жидкость с головой, раствориться в ней, стать её частью. К счастью, этого не требывалось. Потому что выбраться из тюрьмы неги и беспомощности требовало невероятного уровня воли, а я не считал, что обладаю таким.  Мой внутренний резерв сжался, чувствуя, как от него откусывают куски. Частичка за частичкой, я позволял алтарю откусить ровно одну единицу энергии, а затем отдёрнул руку. В голову всё ещё билось извращенно-приятное ощущение скармливания себя Покровителю, сладкая боль самоуничтожения, и я подавил её с трудом, стиснув зубы.  Из красного марева, из спрессованной энергии начала двигаться и расширяться преобразованная материя. Сначала, просто точка. Потом, уже линия. В конце, полноценная форма. Я наблюдал за этим процессом с холодным любопытством ученого, препарирующего живое существо. Резким движением я вытащил сформировавшийся кусок заострённого металла. В моих руках блеснуло Бритвенное Лезвие. Я знал, что это оно. Все возможные результаты искажений жизненной энергии уже давно были зафиксированы и каталогизированны, составляя список из примерно ста пятидесяти позиций. Каждый объект — как отпечаток пальца. Любой из них со своим характером, с норовом и с ценой.  Лезвие было объектом, похожим по манере действия на то, что его породило. Взамен на полное уничтожение кожного покрова пользователя оно повышало общую силу организма ровно на треть. Смерть для любого индивида, не обладающего способом самолечения. У меня регенерация подобного вреда отнимала  одну единицу энергии из резерва, будучи затратной. К тому же, окромя цены, у использования данной вещи имелись и подводные камни.  Если говорить конкретно, сходу можно было отметить следующие особенности. Первая это то, что и получаемое усиление и урон уменьшаются вполовину при каждом следующим использовании, делая в некоторый момент использование Лезвия пусть и безвредным, но и совершенно неощутимым. Вторая неочивидность, это то что предмет обладает свойством негации, оно же подавление, как на самом деле добрая половина предметов искажения, ломая работу других паранормальных сил в небольшом диапазоне, подобно кейпам которых на Земле-Бет называли “Козырями”. И третий, финальный штрих, минимально заметный но тем не менее важный, при перемещении между измерениями весь эффект усиления сбрасывается. Что при прочих равных означает тот факт, что при повторным перемещении в святилище, я потеряю весь достигнутый с помощью этого объекта прогресс. Как понятно из мной вышеописанного, Лезвие было не особо сильным искажением. Поэтому и энергии потребило столь мало. Для противостояния местным кейпам ему нужно что-то куда более мощное, а не эта игрушка. Хрустнув костяшками пальцем левой руки, я вновь притронулся к красному веществу.  Секунда, вторая, десять, минута. Минута потребовалась чтобы безвозвратно сожрать четыре единицы моего резерва, заставляя меня чувствовать себя так, будто по мне потопталось стадо диких собак, дурнящее чувство. Спину зажало неприятной болью, и дыхание стало тяжёлым и хрипящим. От головокружения я упал на пол и мне пришлось упираться ногами чтобы отодвинуться от алтаря, и я на самом деле еле удержался от того чтобы сесть на плитку пола и перевести дыхание. Дёрнув несколько раз плечами для разминки тела, я с подавленным разочарованием вытащил на свет тёмную ткань в форме карнавальной мантии.  Церемониальная роба. Капюшон и накидка, в которую при моих нынешних габаритах можно было завернуться пару раз. Пока соприкасалась с моим телом, увеличивала силу на четверть, а на вид обычная ткань перенимала на себя весь урон нанесённый мне, пока полностью не истлеет. Более того, состав материала робы был таков, что в ответ на повреждение она рассеивала силу по своей поверхности выдавала странное химическое превращение, выдавая слабое подобие взрывы во вне, не имеющего какого-либо эффекта (включая даже световое излучение) кроме ударной волны распространяющийся примерно на 40 метров вокруг меня. На самом деле хорошая вещь. Надёжная и многофункциональная. Но сейчас малоприменимая. Мне «защитные» и «с накопительным эффектом» искажения понадобятся позже. Сейчас пригодилось бы что-то атакующее. Что-то, что позволит мне разрушать эффективнее.  Я укусил собственную губу. Сейчас максимум моего резерва составлял четыре сердца. Для чего-то серьёзного ресурсов уже не хватало, более того сжимать резерв ещё сильнее чем сейчас было опасно, даже рискованно. Как он уже горворил, чуть больше трёх единиц энергии ему было достаточно для полной реконструкции тела хоть из одного атома, хоть вообще без них, по примерному квантовому следу. Меньшее количество уже ограничивало масштаб повреждений который я мог заместить единомоментно, без подзарядки. Бесхозных же сердец людей с паранормальными силами больше в городе в ближайшее время не предвидиться. Мог ли я позволить себе сейчас подобное ослабление? Нет, — ответил мой внутренний голос холодно, расчётливо. — Ты не можешь позволить себе быть слабым. Не в этом городе. Не в этом мире.  …но без возможности нормально атаковать я в любом случае был обречён получать урон. Битва может и быть выиграна обороной, но ситуация такова, что мне предстоит не просто ряд одиночных сражений, а полноценная война, которая, как известно, игрой от защиты никогда не выигравалась. Поэтому мне нужен был способ наносить вред самому. Поэтому я должен рискнуть. Однако необходимость пойти на риск не означала, что я не должен был делать всё необдуманно. Благо, я понимал как я могу примерно минимизировать ущерб. На самом деле тут всё было просто, исходя из его знаний наибольшим шансом сейчас ему получить искажение атакующего типа было пожертвовать два сердца из его общего баланса. Это максимизирует шансы на позитивный исход. Снова притронувшись к луже он отсчитал двадцать секунд, тут же одёрнув руку когда время закончилось.  В жидкости снова блестнул металл, который он вновь выдернул. В руках моих блестел полу-серебряный и полу-багровый клинок. Тёмные искусства. Очень хорошее оружие, способное на невероятно многое, особенно за свою цену.  Эта вещь позволяла переходить в немного другой слой пространства, сместить свои атомы из общего потока пространства, делая его пользователя примерно десятикратно менее восприимчивым к внешним воздействиям раз в шесть секунд на целую секунду. Причём к внешним воздействиям можно причислить как ту же гравитацию, так и вообще течение времени само по себе. И более того, обладатель этого искажение мог сместить и другие объекты/субъекты, коли докаснёться до них. Правда, иные цели помещённые в данное состояние не будут способны двигаться, думать и в принципе делать что-либо, так как их действия будут восприниматься внешней силой искажением. К тому же, как и Бритва, Тёмные искусства обладают негирующим эффектом, что дополнительно осложняет функционирование любому попавшему под их воздействие.  Правда, стоит учитывать что два предмета и с эффектом негации даже у него самого вместе работать не будут. Так что в моменте ему всегда придётся выбирать между такими предметами, понимая что он может использовать лишь один… Я спрятал клинок в складках аккуратно накинутой робы, чувствуя, как холодная сталь прижимается к моему бедру через тонкую ткань пижамы. На ближайшее время я закончил. Теперь я был уже не просто безобидной личинкой человека, загнанной в угол. Теперь у меня были клыки и когти — пусть пока ещё маленькие, но острые. Вместе с прочной шкурой, которая могла выдержать несколько ударов.  И чует его сердце, всё это ему ой как понадобиться… Развернувшись, я направился к выходу из Храма. Мои шаги тонули в мёртвой тишине, не рождая эха. Статуи провожали меня каменными взглядами, и я чувствовал на спине их тяжёлую, нечеловеческую внимательность. Пространство разорвалось, выкидывая меня в место где по идее должен был бы лежать мой хладный труп.  В свои права вступало утро, и новый день готовил миру нового меня. *** Возвращение в «Дом Святой Маргариты» оказалось на удивление гладким. Воспитатели, поглощённые хаосом после налёта Бойни, не стали слишком дотошно выяснять, где именно я пропадал всю ночь. Достаточно было сослаться на страх, на то, что я спрятался в подвале соседнего здания, и чудом остался цел. Моя одежда, покрытая странными коричневыми пятнами, которые я поспешил объяснить грязью и ржавчиной, вызвала пару настороженных взглядов, но не более того. В конце концов, в Броктон-Бэй люди и не в такие передряги попадали. Всё местное отношение можно было охарактеризовать как: «Жив? И на том спасибо». Впрочем, жаловаться мне тут было не на что. Когда я наконец привёл себя в порядок, приют встретил меня запахом чистящего средства и тихой, подавленной паникой. Здание пострадало несильно, но достаточно, чтобы доставить ощутимые неудобств всем присутствующим. Окна на первом этаже были выбиты, а потом наспех заколочены фанерой, отчего коридоры наполнились сумеречным, болезненным светом. В одной из стен зияла глубокая трещина, и сквозь неё сочился холодный, влажный воздух оплакивающего жертв Бойни лета. Дети сбивались в кучки, шёпотом пересказывали друг другу обрывки услышанного, и голоса их дрожали. Слухи и домыслы, смешивались в их речах с правдой создавая хаотично пугающую картину.  Бойня… говорят, они убили сотни людей и десятки кейпов… А один из них влетел прямо в крышу школы в центре… Моя сестра живёт в том районе, я не могу до неё дозвониться…  Иными словами, воцарилась истерия. Я наблюдал за ней с отстранённым любопытством. Для меня вся эта ситуация была ещё одним доказательством того, что я уже не ребёнок. Я не как они, я над ними. В груди клокотала гордость, ведь я смог воспользоваться возможностью стать сильнее, и я вышел из ситуации победителем.  Всё это осознание дарило такой прилив позитивных эмоций, что не один из надоедливых, мельтешащих маленьких человечков не мог испортить моё настроение. Но эйфория быстро уступила место расчёту. Паника в приюте была тихой, хаотичной, захлестнувшей всех от мала до велика. Некоторые плакали. Другие сидели, обхватив колени, и смотрели в одну точку. Более-менее взрослые сбивались в узкие круги и перешёптывались между собой. А самые маленькие просто не понимали, что случилось, и продолжали играть, пока старшие не начинали на них шипеть. Приют стал пороховой бочкой стресса, подобной многим другим в этом городе, которую даже не пытались обезвредить.  На фоне этого, я почувствовал возможность. Первые дни после возвращения я не делал ничего активного. Я просто был. Сидел на подоконнике в дальнем конце коридора, читал потрёпанную книгу, которую нашёл в кладовке, и наблюдал. Люди в стрессе раскрываются быстрее, чем в спокойные времена. Я запоминал, кто с кем ссорится, кто к кому тянется, кто теряет контроль, а кто, наоборот, становится тише и покорнее.  Постепенно ко мне стягивались люди. Люди социальные существа, и во времена горя и потрясений они склонны объединяться, сбиваться в стаю. Сначала ко мне подходили от нечего делать, потом из любопытства. Вопросы, которые младшие члены приютской «семьи» не могли задать отмахивающимся от них старожилам и воспитателям: «Ты слышал что-нибудь?», «Как ты думаешь, Бойня вернётся?». Мой спокойный голос, моя способность и говорить, и слушать, это заставляло детей возвращаться снова и снова. Просто чтобы побыть рядом, забыться в чужих словах от тревог окружающего мира. Это заставляло детей возвращаться вновь и вновь. Когда маленькие люди окончательно привыкли слушать, я начал делать уже свои шаги. На самом деле, что нужно напряжённым людям? Очевидно. Возможность это напряжение выбросить во вне. А сделать это можно совершенно по разному. К кому-то из детей я подходил с разговорами, чью силу люди очень часто недооценивают. Нескольким просто нужны были игры, способ сбросить энергию физически. Кому объятия, кому еда, а кому сигареты, к любому из местных можно было найти подход. Мне даже не нужно было давать всё это самостоятельно, главным было построить мосты между подходящими людьми, замкнув их всех на себя в качестве центральной магистрали.  Первыми вокруг меня начали толпиться самые младшие. С ними было проще всего, они искали не лидера, а старшего, кто скажет, что делать. Я играл эту роль без усилий: помогал завязывать шнурки, разнимал драки из-за игрушек, читал вслух на ночь, когда воспитатели были заняты. Мелочи, которые ничего не стоили мне, но быстро создали репутацию «того, к кому можно обратиться» среди самых маленьких.  Чуть сложнее было с теми, кто был моего возраста. Эти уже умели сомневаться, проверять границы, хитрить. С ними я действовал иначе: не навязывался, но всегда был рядом, когда требовалась помощь. Приют не был настолько большим, чтобы это было сложно.  Кому-то подсказывал решение задачи, которую не мог одолеть. Кому-то возвращал спрятанную кем-то из старших вещь, незаметно, без лишнего шума. Маленькие долги, которые они начинали чувствовать передо мной. Не обременительные, но достаточные, чтобы при следующей встрече взгляд становился чуть мягче, а голос чуть уважительнее. Со старшими было сложнее всего. Двенадцати-тринадцатилетние подростки с их обострённым чувством территориальности не приняли бы чужака, который пытается ими командовать. Поэтому я не командовал. Я предлагал. Обсуждал. Делал вид, что их мнение для меня важно, потому что в какой-то степени оно и было важно. Маркус, тот самый здоровяк, который пытался меня запугать в первый день, теперь кидал на меня короткие, оценивающие взгляды. Он ещё не признал моё превосходство, но уже перестал видеть во мне угрозу. Хороший первый шаг. Самые старшие уже шли отдельно. Старожилов было мало, всего около десяти ребят возраста от четырнадцати до восемнадцати. У них был уже свой мир, откуда они не высовывались, и куда не совался я. Легче подождать пока мои сверстники сами доберутся до более сознательного возраста, чем заставить кого-нибудь старше меня почти на десяток лет слушать. К концу первой недели после налёта я заметил, как изменилось отношение ко мне.  В столовой мне стали уступать место в очереди. Не все, но некоторые. Во дворе ко мне начали подходить с вопросами — не только о том, что случилось той ночью, но и о бытовых вещах. «Давид, как думаешь, нас переведут в другую комнату?», «Давид, а правда, что воспитатели уволятся?», «Давид, а как решить вот этот пример?»  Постепенно, на меня стали смотреть иначе. Не как на «новенького», не как на «странного», не как на «тихоню». Я стал тем, к кому шли за советом, за защитой, за решением. Мои слова обрели вес. Моё молчание стало весомее, чем чужие крики. И мне это нравилось. Вокруг меня начала собираться маленькая, но преданная группа. Ещё не Паства, не люди готовые умереть за меня и по моему слову. Но мальчики и девочки, которые готовы тратить ради одного моего одобрения свои время и силы. Наблюдательный Лео, незаметный, а от того видевший то, что не должен был. Говорливый Лиам, из чьих уст скоро начали выходить мои слова. Грубый Маркус, которому просто нравилось в более разнообразном, чем тройка его подхалимов. И несколько других необщительных ребят и девчат, которым общее пространство помогло раскрыться.  Я не был жестоким «старшим». Я не приказывал, я предлагал. Я не угрожал, а договаривался. Я не насаждал страх, но создавал порядок. И в этом хаосе, царившем в приюте после налёта Бойни, мой порядок был нужен детям больше, чем когда-либо. Стабильность, за неё люди готовы продать и комфорт, и свободу. Я чувствовал, как контроль проходит сквозь мои пальцы. Это было приятно. Это было правильно. Я не хотел быть тираном. Я хотел быть тем, кто приведёт их всех к чему-то большему. К безопасности. К силе. К тому, чтобы они стали полезными.  Но это всё было потом. Пока я не спешил с расширением «дружеской» группы, ещё надо было позволить всему устаканиться. Впрочем, переживать не стоило, до чего-то хоть сколько-то важного пройдёт ещё много лет.  А значит, время было на моей стороне.  *** POV: Рэйчел Линдт  Она снова здесь.  Рэйчел сидела на краю койки, обхватив колени руками, и смотрела в пол. На поцарапанном линолеуме были тёмные, застарелые пятна, кто-то пролил чернила, или, может быть, что-то другое. Она не хотела знать, что именно.  «Дом Святой Маргариты». Ещё один приют. Ещё одно место, где её не будут понимать.  Снаружи, сквозь свеже отреставрированные окна, пробивался тусклый, болезненно-жёлтый свет угасающего дня. Поздняя осень в Броктон-Бэй была серой, промозглой и злой, как бездомная собака, загнанная в угол. Ветер завывал в щелях, и Рэйчел казалось, что он зовёт её по имени, тихо, насмешливо, обещая что-то, чего она не могла понять.  Неделя. Всего неделя прошла с тех пор, как её привезли сюда в очередной раз. Бывшие приёмные родители, мистер и миссис Холлидей, оказались… Неплохими. Добрыми, насколько это слово вообще что-то значило. Они давали ей еду, у неё была своя комната, даже игрушки, которые она честно говоря не просила и не хотела. Но они смотрели на неё так, будто она была диким зверьком, которого нужно приручить. Осторожно, терпеливо, с надеждой, что когда-нибудь она перестанет кусаться.  Но Рэйчел не умела не кусаться. Это было единственное, что она умела хорошо.  К сожалению, в новой семье была ещё одна девочка, азиатка. Старше, хитрее. Она крала Рэйчелины вещи, сначала мелочи, которые можно было спрятать в кармане, потом что-то побольше. Те, что нельзя было украсть, она ломала. Просто так, ради забавы, чтобы посмотреть на реакцию. Рэйчел пыталась молчать, пыталась терпеть, но внутри всё кипело. В тот день, когда она обнаружила сломанную фигурку собаки, её подарок на день рождение, она не выдержала. Она напала.  Кровь, крики, слёзы, чужие и свои собственные. Потом приехала полиция, потом социальные работники, потом были долгие, бессмысленные разговоры, из которых Рэйчел не поняла ни слова. Только одно: она снова виновата. Она всегда виновата, потому что не умеет быть правильной. Не умеет быть такой, какой её хотят видеть.  И вот она здесь. Снова. В новом приюте, с очередными новыми лицами и новыми правилами, которые она всё равно не поймёт.  Рэйчел зажмурилась, прижавшись щекой к колену. Ткань штанов была грубой, пахла стиральным порошком и чем-то чужим. Она не хотела здесь быть. Она не хотела быть нигде.  Но выхода не было.  Она сторонилась других детей. Не потому что боялась — Рэйчел вообще редко чего боялась. Просто с ними нужно было разговаривать, а она не знала, как. Слова выходили неправильными, слишком резкими или слишком тихими, а потом начинали кривиться лица, и Рэйчел чувствовала себя… Ущербной. Будто внутри неё не хватало какой-то важной детали, которая есть у всех нормальных людей.  Поэтому она держалась в стороне. Сидела в углу игровой комнаты, сжимая в руках найденную на полке потрёпанную книжку с картинками, которую даже не открывала. Смотрела, как другие дети играют, ссорятся, мирятся, обнимаются. Не понимала, зачем им всё это? Её подобное только раздражало… Честно говоря, ей сложно было привыкать к новым местам. Признаваясь себе, она была очень неуклюжей на незнакомой местности. Стоило ли удивляться, что во один из дней она просто неудачно споткнулась на лестнице, почти подвернула ногу, полетела вниз, больно ударилась плечом и коленом, а на рукаве её серой футболки расползлась длинная, неровная дыра. Рэйчел замерла, глядя на торчащую нитку. В груди заныло, не от ушиба, а от того, что сейчас придёт воспитательница и начнёт ругаться. Скажет, что она неаккуратная, что вещи надо беречь, что опять она во с нём. А потом посмотрит с тем самым выражением, разочарованным, усталым, будто Рэйчел была не ребёнком, а бесконечной головной болью.  Она не хотела этого. Она вообще только чтобы все от неё отстали.  Рэйчел нашла в тумбочке иголку и катушку с тёмно-серыми нитками, кто-то из старших девочек оставил, наверное. Вышла на улицу, во дворик, на уединённое место дальней лавочки, насупилась и попыталась зашить дыру. Пальцы слушались плохо, нитка путалась, стежки получались кривыми, слишком большими. Игла колола пальцы, и на светлой ткани проступали маленькие красные точки, но Рэйчел продолжала, стиснув зубы. Она не просила помощи. Она никогда никого не просила.  — Что ты делаешь?  Голос раздался совсем рядом, и Рэйчел вздрогнула, чуть не выронив иглу. Рядом стоял мальчик. Худой, с бритыми волосами, на вид не старше неё, но что-то в его лице было неправильным, не детским. Серые глаза смотрели спокойно, внимательно, без капли любопытства. В них не было насмешки, не было жалости. Только что-то ровное и холодное. Она замерла, готовая огрызнуться или сбежать, ещё не решив, что выберет.  — Так не пойдёт. Иглу надо держать под углом. — Сказал он, не дожидаясь ответа. Голос был тихим, но уверенным. — И не тяни нитку так сильно, иначе стянет ткань… Хм, давай сюда.  Бритоголовый протянул руку. Не спрашивал разрешения. Не уговаривал. Просто ждал, глядя на неё своими странными глазами. Рэйчел колебалась секунду, потом отдала футболку. Не потому что доверяла. Просто… не знала, что ещё делать. Хуже в любом случае уже не будет. Мальчик сел рядом, взял иглу и за несколько ловких движений превратил её кривые, уродливые стежки в аккуратный, почти незаметный шов. Рэйчел смотрела, как движутся его пальцы. Быстрые, точные, уверенные. У неё так никогда бы не получилось.  — Готово. — Он вернул футболку, и Рэйчел машинально провела пальцами по зашитому месту. Никакой дыры. Будто и не было. Лишь маленький шов который она еле заметила. — Я… — Начала она, не зная, что сказать. Наверное поблагодарить? — Спасибо.  Мальчик кивнул, будто это было само собой разумеющимся.  — У тебя проблемы с аккуратностью, — сказал он без осуждения. — Это не страшно. Просто знай, если понадобится помощь с чем-то таким — находи меня. Или Томаса, вон того, рыжего, долговязого. — Он кивнул в сторону угла, где двое старших мальчишек чинили сломанный стул. — Он хорош в починке вещей. Лучше, чем я. Или кто либо ещё. Рэйчел нахмурилась. Она не привыкла, чтобы с ней говорили так… Просто. Без предисловий, без уговоров, без попыток «найти подход». Просто факты. Ей это понравилось.  — Я Рэйчел, — Буркнула она, не глядя на мальчика.  — Давид, — Ответил Бритоголовый. — Добро пожаловать в «Дом Святой Маргариты». Здесь не так уж плохо, если знать, как себя вести. Я покажу.  Он не спрашивал, хочет ли она. Просто встал и пошёл, и Рэйчел… Пошла за ним. Потому что не видела причин отказываться. И потому что в этом мальчике было что-то, что заставляло слушаться.  *** Дни складывались в недели, и Рэйчел привыкала к новому ритму. Осень медленно умирала, уступая место зиме — влажной, холодной, с пронизывающим ветром с залива. В приюте стало темнее и как будто ещё более неуютно, но Рэйчел уже не чувствовала себя потерянной.  Она ходила за Бритоголовым хвостиком. Не потому, что хотела дружить, она вообще не понимала, что значит «дружить». Просто с ним было… Легче. Он не пытался говорить с ней о том, что ей было непонятно. Не задавал лишних вопросов. Не лез в душу. Вместо этого он ставил задачи, простые, понятные, с чёткими границами и ощутимой наградой.  «Помоги малышам построить крепость из одеял». «Присмотри за девочками в столовой, чтобы не дрались из-за десерта». И она делала. Потому что, когда она делала то, что он говорил, её переставали трогать и давали вкусности. Дети не дразнили, воспитатели не ругали, и внутри появлялось странное, тёплое чувство, которое Рэйчел не умела называть.  Она наблюдала за ним. За тем, как он двигался по приюту, легко, уверенно, будто это был не приют, а его собственная вотчина. С ним здоровались даже старшие, те, кому он не доставал и до плеча. С ним советовались. Его слушались. Однажды она увидела, как Маркус, тот самый крупный мальчик, который в первый день нависал над Рэйчел в столовой, пытаясь отобрать добавку, и с кем она чуть не подралась, подошёл к Бритоголовому и что-то тихо сказал, склонив голову. Давид кивнул, ответил парой фраз, и Маркус отошёл с таким выражением, будто только что получил одобрение от кого-то важного. Рэйчел не поняла, что произошло. Но запомнила.  Она видела, как маленькие дети тянулись к нему, как тянутся к огню в холоде. Как замирали, когда он начинал говорить, ловя каждое слово. Как наперебой просили его помочь, и он помогал, спокойно, деловито, не ожидая благодарности. При этом не давая другим сесть ему на шею, мягко очерчивая границы. Однажды, когда они остались вдвоём на лестничной площадке, Бритоголовый ждал кого-то, а Рэйчел просто сидела рядом, она не выдержала.  — Почему они все тебя слушают? — спросила она, глядя в стену. Слова давались тяжело, она не привыкла задавать вопросы.  Мальчик повернул голову, посмотрел на неё. В его серых глазах мелькнуло что-то нетипичное. Интерес? Удовольствие?  — Потому что я даю им то, чего у них нет, — ответил он после паузы. — Порядок. Защиту. Понимание. И всё остальное, что нужно детям. — Он сложил руки на коленях, и в его позе было столько уверенности, что Рэйчел невольно выпрямилась. — В приюте каждый сам за себя. Это страшно. Особенно когда ты маленький и слабый. Они боятся. А я предлагаю им не бояться.  — Я не боюсь, — буркнула Рэйчел, но почему-то не была уверена, что это правда.  — Ты просто не замечаешь своего страха, — Поправил Бритоголовый. — Это другое. Но тоже проблема.  Она замолчала, обдумывая его слова. В голове было пусто и шумно одновременно, как в комнате с открытым окном в ветреный день. Рэйчел не умела думать о таких вещах. Она умела чувствовать. А чувствовала она, что рядом с ним мир становится… понятнее. Проще. Меньше хаоса.  — Так просто? — Спросила она наконец. — Дай им этот твой «порядок» и они будут делать, что скажешь?  Давид усмехнулся. Уголки его губ дрогнули вверх — не насмешливо, скорее одобрительно.  — Я знал что ты на самом деле умная. Но не совсем. Нужно ещё, чтобы они тебе верили. А вера, штука сложная. Её невероятно сложно навязать. Но можно построить, если быть последовательным. Если не врать. Если не подводить.  — Ты не врёшь?  — Никогда. — Его голос стал твёрже. — В этом и сила. Я говорю то, что думаю. Я делаю то, что говорю. Даже если это неприятно. Даже если это больно. Дети это чувствуют. Они устали от лжи, от пустых обещаний, от взрослых, которые сначала улыбаются, а потом исчезают. Я остаюсь. Я всегда остаюсь.  Рэйчел уставилась на свои руки. На пальцы с обкусанными ногтями, на маленькую царапину на запястье — зацепилась о гвоздь в подвале, когда проверяла вместе с Лео старые коробки. Она не умела быть такой, как он. Не умела говорить красиво, не умела убеждать, не умела заставлять верить.  Но она умела делать. И, может быть, этого было достаточно.  — Я буду делать то, что ты скажешь, — Сказала она, и это прозвучало куда грубее, чем она хотела. Но Бритоголовый, кажется, понял.  — Знаю. — Ответил он с непонятно эмоцией в голосе. Будто он и так знал, что она останется. Будто это было решено ещё тогда, в саду, когда он зашивал её футболку. Рэйчел не знала, что чувствует. Это было не тепло, не холод, не радость и не грусть. Что-то другое. Что-то, чему у неё не было названия.  Но, может быть, это и не было важно.  *** POV: Давид  Почти год.  Почти год я провёл в «Доме Святой Маргариты». И если сначала это место казалось мне унылой тюрьмой, то теперь оно превратилось в полигон, маленький, ограниченный, но мой. Здесь я строил сеть. Здесь я учился управлять людьми, гораздо более сложными, чем куклы в моей голове. Здесь я находил тех, кто был мне полезен, и тех, от кого следовало держаться подальше.  Лиам оказался ценным союзником. Его цепкий ум и умение оставаться незаметным делали его идеальным информатором. Он знал всё, что происходило в приюте: кто с кем поссорился, кто к кому подкатывается, кто ворует еду из кладовки, кого собираются усыновить. Мы встречались раз в несколько дней, обменивались краткими фразами, и я получал полную картину местной, как бы это не было смешно, политики.  Маркус, тот самый бугай, который пытался меня запугать в первый месяц, теперь был моим... Не другом, нет. Скорее, молчаливым партнёром. Я помог ему сохранить лицо после того, как наша первая стычка закончилась ничьей, и он оценил это. Он держал в узде старших ребят, тех, кому было по двенадцать-тринадцать, и кто мог представлять угрозу для моего авторитета. В обмен я не лез в его дела и поддерживал его решения перед остальными.  Рэйчел... Рэйчел была особенной. Она не задавала вопросов, не требовала объяснений, просто делала то, что я просил. Она была моей тенью, моим молчаливым мечом, и я знал, что если когда-нибудь понадобится применить силу, не риторическую, а настоящую, она не дрогнет.  …семья Эберт навещала меня раз в месяц. Дэнни приезжал всегда, даже когда болел или был занят. Аннет — реже, и я видел, что она всё ещё чувствует себя неловко в моём присутствии. Но она старалась. Привозила книги, иногда домашнюю выпечку, и Тейлор — шумную (раздражает), живую девочку с волнистыми волосами, которая болтала без умолку и требовала, чтобы я смотрел её новые рисунки и обсуждал с ней всё на свете. Я играл роль. Вежливый, немного застенчивый, благодарный за внимание мальчик, который постепенно «выходит из своей скорлупы». Дэнни верил. Аннет, вроде нет, но она не могла ничего доказать. Это устраивало меня.  Всё шло по плану. До того самого дня.  Это случилось в середине февраля. Небо над Броктон-Бэй было серым, как старая простыня, и моросил мелкий, противный дождь, который, казалось, пробирался даже сквозь стены. В приюте с утра было оживлённо, необычно для пасмурного вторника. Дети перешёптывались, перебегали из угла в угол, и в их голосах звучало что-то вроде нетерпения. — Новенькие будут, — сообщил мне Лиам, когда я нашёл его в игровой комнате. Он сидел на подоконнике, поджав одну ногу под себя, и задумчиво грыз ноготь. — Вроде только двое. Сестра и брат. Из богатой семьи, говорят.  — Из богатой семьи, и в наш приют? — Я поднял бровь. Это было необычно. Обычно в «Дом Святой Маргариты» попадали дети работяг, наркоманов, маргиналов. Богатые семьи решали свои проблемы иначе и их наследников пристраивали в места получше.  — Родители, кажется, погибли. Что-то связанное с кейпами. — Лиам пожал плечами. — Миссис Харпер сказала, они будут жить в отдельной комнате. Побольше.  Я не придал этому особого значения. Броктон-Бэй был полон сирот. Ещё двое ничего не меняли. Но когда я увидел их, мир вокруг меня... Дрогнул.  Они стояли в вестибюле, маленькие, аккуратные, неестественно чистые для этого места. Девочка — тёмновато-карие волосы, зелёные глаза, бледное лицо, на котором застыло выражение испуганной куклы. Она держалась за руку брата, вцепившись в неё так, будто боялась, что его отнимут. Многие местные ей позавидуют, ведь придя сюда им обычно не за кого подержаться.  Мальчик был старше. Ему было около девяти на вид. Насыщенно рыжие волосы, аккуратно причёсанные и связанные в хвост, правильные черты лица, спокойный, внимательный взгляд. Обычный ребёнок из хорошей семьи, каких я немало. Но вот моё сердце, это глупое, бесполезное сердце, которое я научился не слушать, вдруг пропустило удар. А потом забилось быстрее, заколотилось где-то в горле, и я почувствовал, как холодная, липкая волна страха заливает внутренности.  Я знал девочку. Амелия Лавер. Я помнил это имя. Не из этой жизни, нет — из знаний, вложенных в меня. Она должна была стать одной из них, героев, одной из Новой Волны. Важная фигура. Мощный кейп. Ключевой кусочек пазла который должен был мелькать у меня перед глазами все будущие годы. Панацея. Её лицо мелькнуло в тех обрывках будущего, которые хранила моя память.  Но мальчик...  Михаэль Лавер. Её брат, чего быть не могло. Ведь не знал этого имени. Оно ничего не говорило мне. Его не было в тех воспоминаниях, в тех данных, которые я получил. Он был лишним. Аномалией. Тем, чего не должно было существовать. Я точно знал что его не существовало, но он тут. И моя картина мира, такая стройная, такая удобная, такая предсказуемая, дала трещину.  Я не мог отвести от него глаз. Рефлекторно, я начал наблюдать. И то что я видел не капельки не успокаивало меня. Михаэль вёл себя странно. Не так, как другие дети в приюте, замкнутые, озлобленные или напуганные. Глупые. Он был... Спокоен. Слишком спокоен для девятилетнего мальчика, который только что “потерял” родителя и попал в приютский дом. Он не плакал, не жаловался, не пытался привлечь к себе внимание. Просто стоял, держа сестру за руку, и смотрел по сторонам внимательным, оценивающим взглядом.  Он просчитывает обстановку? — Предположил я с холодной, неприятной уверенностью. — Он ищет угрозы. Он прикидывает общую картину. Так же, как это делал я.  Это было неправильно. Обычные дети так не делают. Испуганные, травмированные дети закрываются, они не анализируют. Если бы я не знал наверняка, что он не обладатель Знания, которое могло быть только у одного на целый мир, я бы решил, что он такой же, как я.  Но он не был. И это пугало меня больше, чем если бы он был.  Амелия, в отличие от брата, выглядела разбитой. Она почти не говорила, отвечала только на вопросы, обращённые напрямую, да и то шёпотом, едва разборчиво. С другими детьми она не общалась, только с Михаэлем. Прижималась к нему, хватала за рукав, когда хотела что-то сказать, и он сразу понимал, наклонялся, слушал, кивал. У них была связь, не просто родственная, а какая-то почти телепатическая, основанная на чём-то за гранью моего понимания.  Я наблюдал за ними несколько дней, и с каждым днём моя тревога росла.  Михаэль быстро освоился. Он познакомился с воспитателями, запомнил имена, выучил распорядок. Он был вежлив, но не подобострастен. Спокоен, но не отстранён. Он не пытался влиться в коллектив, но и не отгораживался от него. Он просто был, и этого оказалось достаточно, чтобы другие дети начали к нему тянуться.  Так же, как ко мне.  Это была уже не трещина. Это был раскол.  Я не знал, кто он. Откуда взялся. Почему его не было в моём знании. Но я знал одно: он представлял угрозу. Не физическую, нет, он был обычным ребёнком, насколько я мог судить. Но он нарушал мой план. Мою картину мира. Мою уверенность в том, что я всё знаю, что я умнее всех, что я контролирую ситуацию.  Если я ошибся в одном, я могу ошибаться и в другом, — пронеслось в голове. — Какие ещё у меня есть пробелы? Чему ещё я не могу доверять?  Я заставил себя дышать. Равномерно. Глубоко. Вытесняя подкрадывающуюся панику холодным, расчётливым спокойствием.  Хорошо. Допустим, он — неизвестная переменная. Что я могу с этим сделать?  Наблюдать. Анализировать. И, если потребуется, использовать.