Глава 2. Тень с металлическим запахом

Сидя за отчетами в своем кабинете, Тереза не могла сосредоточиться. Голова уже болела от мыслей и подозрений, которые вертелись в мозгу последние семь часов после посещения архива. За это время она трижды пыталась связаться со Стивом, но он был завален работой не меньше неё, поэтому после трех часов дня она бросила эту затею, решив переключиться на дела и связаться с ним позже, после возвращения домой. Хотя сейчас Тереза вполне могла опасаться, что её квартиру уже прослушивают. И личный кабинет. И, возможно, кто-то уже доложил кому надо о том, что она что-то знает. А может, у Терезы снова развилась паранойя от нервов. Подставная компания. Зашифрованный пакет данных. Чужой запрос, опередивший её на два дня. И Фьюри. Все это не выходило из головы, и Тереза поняла, что не может вспомнить, что она делала последние три часа. Экран рабочего компьютера расплывался перед глазами, и как бы она ни старалась, сфокусировать взгляд не получалось. Сейчас она искренне не понимала, что думать о директоре. Он никогда не был её врагом и никогда до этого момента не давал ей поводов для сомнений. Она помнила его слова при первой их встрече: «Ты не доверяешь системе. Я тоже. Давай построим другую». И тогда это было единственное, что смогло убедить её — он давал шанс работать вне системы, оставаясь внутри неё. Она верила ему настолько, насколько вообще могла верить кому-то на руководящей должности. Но теперь выходило, что он использовал Лемурианскую звезду как прикрытие. Обманул её, Стива, всю команду, чтобы провернуть что-то, о чем не посчитал нужным сообщить. Может быть, у него были на то причины. Может быть, он защищал информацию от утечки. Но Тереза не любила, когда из неё делали пешку, особенно те, кому она почти доверяла. Тереза потерла виски и отключила монитор, тут же приступая к сбору вещей — планшет, флешка, пистолет в кобуре под курткой — и направилась к выходу из кабинета. В коридоре, когда она закрывала за собой дверь, её перехватил Маркус Хейз, аналитик из отдела контрразведки. Она работали вместе пару раз — парень был толковым, но затыкался редко, особенно для человека его профессии. У Терезы сложилось стойкое ощущение, что болтовней он компенсировал отсутствие друзей. — Сэвилл, — кивнул он, улыбнувшись той улыбкой, с которой всегда разговаривал с женщинами. — Ты поздно сегодня. — Задержалась, — отмахнулась она, даже не взглянув на него. Сегодня у неё точно не было настроение на бессмысленную болтовню. — Слышал, ты копала что-то в архиве. Крамер сказал, ты запрашивала логистику «Звезды». Нашла что-то интересное? — начал он, явно не желая отставать. Тереза заставила себя не напрягаться. Крамер — тот самый мужик из архива — просто так точно бы не болтал, а это значит, что все же кто-то этим вопросом интересовался. Дела были плохи. — Ничего особенного, — ответила Тереза. — Сверяла данные для отчета. — Да? — Хейз прищурился. — А ходят слухи, кто-то наверху нервничает. Словно от того, что некто слишком глубоко копает. Тереза остановилась, наконец-то повернувшись к парню. Он посмотрел на неё внимательнее. — Что за слухи? — Ничего конкретного, — ответил Маркус, чуть осекшись от её взгляда. Улыбка наконец-то сползла с его лица. — Просто будь осторожна. Ты хороший агент, Сэвилл. Не хочется, чтобы ты вляпалась. — Я собираю информацию, — ответила она. — Это одно и то же, если информация не нравится тем, кто наверху, — ответил он, прежде чем развернуться и направиться прочь. Тереза смотрела ему вслед долгие несколько секунд, пока холодная тревога, тлевшая весь день где-то внутри, не начала разгораться и расползаться по телу. Хейз не стал бы предупреждать её просто так, если бы не был уверен. Или если бы не знал чего-то. Тереза вышла из здания Трискелиона через боковой выход. Этим путем пользовались в основном сотрудники технических служб или агенты, не желающие светиться на камерах основного холла. Сегодня Сэвилл относила себя ко второй категории — этот выход вел не на парадную площадь перед зданием, а в неприметный переулок между западным крылом и административной постройкой. Глаза быстро привыкли к вечернему полумраку улицы после хорошо освещенного штаба, и Тереза огляделась. Ничего необычного: припаркованные машины, редкие прохожие и огни набережной вдалеке. Город жил своей жизнью, и это было хорошо. Она привыкла замечать аномалии в тишине, а не в шуме. Тереза поправила куртку, и направилась в сторону своего района пешком. Метро было ещё открыто, но ей не хотелось спускаться под землю. После целого дня в душном кабинете, после архива и тревожного разговора с Хейзом ей хотелось пространства, чтобы проветрить голову. Мысли крутились вокруг одного: подставная компания. Она фигурировала и в утечке данных перед Лемурианской звездой, и в аренде транспорта для группы Батрока. Кто-то использовал её как прокладку, и этот кто-то сидел в Щ.И.Т.е достаточно высоко, чтобы провести операцию через офис директора. Фьюри? Или кто-то, кто работал от его имени? А если не Фьюри, то кто? Пирс? Ситуэлл? Кто-то из совета безопасности? У Терезы не было ответов, и это раздражало. Хейз ясно сказал, что «кто-то наверху нервничает». И если этот кто-то не параноик-одиночка, а часть системы, то у неё проблемы. Тереза свернула на Седьмую улицу и пошла вдоль ряда старых кирпичных зданий, смешанных с современными стеклянными вставками. Шаги отдавались от стен лёгким эхом. Подсознательно она снова считывала окружающую среду: считала окна, отмечала свет в чужих квартирах, отслеживала движение машин краем глаза, пытаясь вычленить хоть что-то, что могло отклоняться от нормы. Но нет, все было в порядке, за исключением этого царапающего чувства где-то внутри. Тереза не могла сказать, что именно её беспокоило. Не звуки, не тени — скорее их отсутствие. Все казалось слишком ровным, слишком спокойным для этого странного и непонятного предчувствия, засевшего глубоко в ней. Город никогда не был идеально ритмичным, а сейчас этот ритм казался именно таким — выверенным, как музыка, в которой кто-то приглушил шумы. Сэвилл замедлила шаг у витрины уже закрытой кофейни и наклонилась, поправляя выпавший шнурок ботинка. В отражении стекла в этот момент ничего не поменялось: мужчина с портфелем, спешивший в сторону метро, женщина со шпицем на поводке, пара, о чем-то негромко спорящая на светофоре. Никто не встал, никто ничего не ждал. Может быть, ей просто казалось. После находок в архиве она была на взводе, и это естественно — организм мобилизировался, аналитический ум искал угрозы даже там, где их не было. Но отец учил её доверять интуиции. «Если тебе кажется, что что-то не так, значит, ты уже заметила несостыковку, просто ещё не обработала её», — этот урок она помнила с шести лет. Вскоре Тереза свернула в следующий переулок — широкий, хорошо освещенный, с выходом на параллельную улицу. Здесь располагалась закусочная, в которую Сэвилл заходила почти каждый день, чтобы купить ужин или завтрак. Готовить она не любила и не умела, к тому же считала это бесполезной тратой времени. Легче было купить готовое и не переживать насчет того, что она что-то испортит и спустит деньги на ветер. Тереза зашла внутрь и встала у окна, делая вид, что изучает меню. Краем глаза она следила за улицей. Никто не зашел следом, никто не остановился у выхода. Перекинувшись со знакомым кассиром парой слов о том, что её привычных позиций сегодня нет, она вышла обратно. До дома оставалось меньше двух кварталов. Тереза прошла мимо закрытого цветочного ларька с облупившейся краской. Потом приглушенная музыка — джаз из открытого окна четвертого этажа. И вот та самая старая прачечная, за которой почти каждое утро Тереза наблюдала из окна, пока там шла разгрузка коробок. Витрина этого места всегда была заклеена пожелтевшими объявлениями, на которые мало кто обращал внимание — общий убогий вид пространства они вполне дополняли. Тереза подошла к своему дому около половины десятого. Свет горел в трех окнах из двадцати — в основном в этом здании жили старики, которые достаточно рано ложились спать. Её собственное окно на третьем этаже тоже было темным. Она никогда не оставляла свет включенным — не хотела, чтобы с улицы было видно, дома она или нет. Эту привычку она приобрела задолго до вербовки Щ.И.Т.а. Тереза поднималась по лестнице медленнее обычного. Не потому, что устала, — хотя день вымотал её полностью, — а потому, что сегодня в подъезде было тихо. Она жила в этом доме два года и знала его звуки наизусть: старый гудящий холодильник на втором этаже в квартире миссис Галлахер, скрип половиц в квартире 4В, радио мистера Петросяна, которое он включал в семь утра и выключал ближе к полуночи. Сейчас же тишина стояла плотная, как ватное одеяло, и она чувствовала это кожей. Дверь в её квартиру была в конце коридора — старая, дубовая, с тремя замками. Нижний замок она запирала всегда, верхний — когда уходила ненадолго, а средний — на ночь. Но сейчас, приблизившись, она заметила, что косяк в районе верхнего замка расщеплен. Древесина топорщилась свежими волокнами, как будто кто-то вогнал лом между дверью и косяком и надавил. Сильно. Сердце ударило ровно — не быстрее, не громче, просто переключаясь в боевой режим. Она выхватила «Зиг Зауэр» из-за пояса и прижалась к стене, прислушиваясь. За дверью было тихо. Ни шагов, ни дыхания, ни скрипа половиц. Но она знала: эта тишина была обманчивой. Квартира не могла быть такой тихой, в ней всегда что-то гудит и потрескивает. Тереза могла вызвать подкрепление. Могла отступить и уйти через черный ход, но если там ждали именно её — а выломанный замок говорил именно об этом — значит, у них был доступ к её адресу. Отступление ничего не решало. Тереза потянула дверь на себя — та поддалась без скрипа — и шагнула в темноту коридора, держа пистолет перед собой обеими руками. Она не успела даже оглядеться, сделав только несколько шагов в глубь квартиры. Там, сбоку, из-за двери в спальню, чья-то рука схватила ее за запястье и вывернула. Тереза по инерции выстрелила и пуля ушла в потолок. В следующую секунду удар пришелся по рукам, окончательно выбивая пистолет. Он прокатился по полу через коридор, исчезнув в темноте гостиной. Тереза не стала смотреть, куда он упал. Она ударила локтем назад, целясь в горло, но нападавший ушел вправо, и в следующую секунду её швырнули лицом в стену. Удар был такой сильный, что штукатурка треснула. Из носа хлынула горячая кровь, стекая по губам и подбородку. Перед глазами вспыхнули белые точки. Она попыталась вывернуться, но он держал её крепко, прижимая лицом к стене. Тогда она с силой откинула голову назад — отчаянно, наугад. Удар пришелся в лицо и что-то хрустнуло, то ли его нос, то ли её затылок. Хватка на мгновение ослабла, и Тереза вывернулась, ныряя под его руку, и метнулась в гостиную, туда, куда улетел пистолет. Она не добежала. Он поймал её за шиворот на полпути, развернул и снова ударил о стену коридора. Потом ещё дважды, словно выбивал из неё остатки сопротивления. Удары вышибали воздух, заставляя хрипеть и пытаться вскрикнуть. Потом он развернул её лицом к себе и вжал в стену. Пальцы сомкнулись на горле, не оставляя места ни надежде, ни борьбе. Тереза захрипела и вцепилась в горячее запястье, впивая ногти в кожу, пытаясь оторвать чужую руку от своей трахеи. Это было бесполезно. Её колено метнулось вверх, целясь в пах, но он сместил бедро, принимая удар на кость. Тогда её рука отпустила запястье и вытянулась к лицу, целясь в глаза. Другая рука сжала её с огромной силой. Кость он не ломал, но руку фиксировал, и Тереза чувствовала холодный метал вместо живого тепла. Из груди вырвался хриплый стон боли, и тогда она впервые смогла разглядеть мужчину перед собой. Волосы спадали на лоб сальными прядями, скулы были резкими, а светлые глаза смотрели на неё без всякого выражения. В отблесках лунного света она увидела руку, фиксирующую её запястье — металлическая, от плеча до кончиков пальцев. В нем не было ни ярости, ни ненависти, ни профессионального удовлетворения, только пустота и сосредоточенность. Так смотрит мастер на деталь, которую нужно установить на место, или мясник на тушу, которую нужно разделать. Он не получал удовольствия. Он выполнял работу. В глазах потемнело. Сознание начало сужаться, уходить в туннель. Она держалась, но понимала: конец близок. Её убьют в собственной квартире, и никто не узнает, пока соседи не учуют запах. И тогда свободной рукой она дотянулась до полки на уровне плеча, хватая какую-то металлическую статуэтку, подаренную Стивом на прошлое Рождество. Тяжелый металл ударил его по голове со всей её оставшейся силой и пальцы на горле слегка дрогнули, давая Терезе вдохнуть этот колючий, обжигающий воздух. Она ударила его снова и пальцы окончательно разжались. Она рухнула на пол, больно ударившись коленями, и, не успев даже толком подняться, рванула на кухню. Там, в ящике у плиты, лежали ножи. Сзади слышались тяжелые шаги. Тереза рванула ящик на себя, но оружие выхватить не успела. Он дернул её назад, схватив за плечо, и повалил на обеденный стол. Спина врезалась в дерево с хрустом, но, что это было, она так и не поняла — то ли столешница, то ли её ребро. Его тело навалилось сверху, придавливая всем весом. Она понимала, что попытки скинуть его не увенчаются успехом. Вместо этого нащупала рукой вилку, оставленную здесь ещё прошлым вечером, и ударила его. Зубчики вошли в предплечье живой руки, но он будто не обратил на это внимание, вырвав вилку и отбросив её, как занозу. На рукаве выступила кровь, мелкими каплями брызнув ей в лицо. Выражение осталось пустым — он не показывал даже малейшую эмоцию, словно бесчувственный андроид. Он снова сжал её горло, на этот раз двумя руками, и она поняла — теперь он точно не оставит её ни малейшего шанса. Хватка была удушающей, фатальной. Сознание поплыло быстрее. Её руки снова зашарили по столу и она нашла кружку из-под чая, который она пила утром. Тереза ударила его в висок, разбивая керамику на осколки, и он пошатнулся, ослабив хватку. Она со всей силы пнула его ногами в живот, отталкивая, и сползла со стола. Задыхаясь, Сэвилл снова рванула в ванную. Теперь в голове была четкая установка: не бить, а бежать. В ванной комнате было небольшое окно, выходящее на пожарную лестницу. Она подготовила этот путь два года назад — сняла блокировку с окна, смазала петли, досконально проверила возможность бежать. Шаги сзади ускорились. Он уже оправился. Дверь в ванную она раскрыла быстро, но холодная рука сжала её куртку. Тереза выпуталась из рукавов и забежала внутрь, закрыв дверь на щеколду. Надолго бы не хватило, но давало ей несколько секунд на то, чтобы открыть окно. Так и получилось — когда Тереза уже перелезала через раму, металлическая рука прошибла тонкую дверь насквозь, срывая хлипкий замок. Тереза упала на холодную площадку пожарной лестницы и вскочила, убегая по пролетам вниз. Сверху послышался грохот и звон разбитого стекла — он выбил оконную раму и вылез следом, тут же начав быстро спускаться. Сэвилл ускорилась, на последнем пролете перепрыгивая через перилла и падая на грязный асфальт. От боли искры полетели из глаз, но она все равно поднялась, убегая куда-то в темные дворы, прочь от своего района. Она не оглядывалась, не проверяла, идет ли он следом. Ей казалось, что каждая секунда, потраченная на взгляд за спину, может стать последней. Она миновала арку между двумя домами, пересекла узкую улицу, свернула в проходной двор, потом в ещё один. Маршрут был заучен до автоматизма — она продумала его ещё в первый месяц переезда сюда и с тех пор ни разу не использовала, но сейчас он всплыл в памяти с четкостью военной карты. Мимо старых кирпичных домов, через дыру в сетчатом заборе, за которой начиналась территория заброшенной автомастерской. Здесь она запнулась о мусор и остановилась, рухнув на землю. Доползла до старого грузового контейнера и засела в щели между ним и кирпичной стеной, пытаясь отдышаться и прийти в себя. Контейнер стоял у стены мастерской, наполовину скрытый кустарником и грудами металлолома. Здесь пахло машинным маслом и ржавчиной. Когда адреналин начал спадать, все тело загудело болью. Горло саднило так, будто она проглотила наждачную бумагу, губа была разбита, нос, судя по пульсации, был сломан, ребра, а в особенности синяк, ныли. На лице уже запеклась кровь. Тереза не знала, здесь он или нет, и в этом и был ужас. Может быть, он стоял сейчас в десяти метрах от контейнера и ждал, когда она выдаст себя. Может быть, он ушел. А может, он отстал на какое-то время. Неопределенность была мучительнее боли. Она закрыла рот ладонью, пытаясь заглушить звуки собственного дыхания, и заставила себя дышать медленнее, глубже, через нос. Сердце колотилось так громко, что ей казалось, что его было слышно на всю улицу. Она не шевелилась, пытаясь превратиться в тень. Она пыталась думать, анализировать. Это всегда помогало ей справиться со страхом — разложить его на составляющие, как это всегда делал отец. В голове сразу появились факты. Первое: на неё напали внутри собственной квартиры. Нападающий ждал её внутри, знал адрес и время, когда она возвращается. Второе: он был один, без поддержки и прикрытия. Значит, тот, кто его послал, не сомневался в результате. Один человек — одна цель. Третье: у него металлическая рука. Это не был стандартный протез, скорее больше походило на оружие. Четвертое: он был быстр, как никто из тех, с кем она сталкивалась раньше. Он дрался не как обычный наемник и не как спецназовец. Скорее как тот, кого тренировали долгие годы и тот, кто привык делать свою работу быстро и эффективно. Как запрограммированный. Вывод: это не просто убийца. Это дорогой, штучный инструмент. И его прислали за ней. Тереза прикрыла глаза и прижалась затылком к холодной стене позади. На улице по-прежнему было тихо. Ни шагов, ни дыхания, ни металлического лязга. Может быть, он действительно отстал. А может быть, все-таки стоял в десяти метрах и ждал. Она не знала, и это было хуже всего. Спустя ещё несколько минут — или ей казалось, что минут, потому что время текло иначе — ничего не произошло. Она досчитала до трехсот, потом до пятисот, и в этой тишине наконец-то начали проступать обычные городские звуки, которые она не слышала ранее. Где-то далеко залаяла собака, потом проехала машина. Значит, город начал возвращаться к жизни. Или она снова обрела способность слышать. Тереза осторожно, медленно выглянула из своего укрытия. Двор был пуст. Только ржавые остовы машин, груды металлолома и желтый свет одинокого фонаря, пробирающийся сквозь ветви. Только спустя минуту она наконец-то заставила себя выйти. Тереза провела одной рукой по груди, проверяя наличие цепочки. Её не было. Он сорвал её, но, когда именно, она не помнила. И все же факт оставался фактом: человек с металлической рукой, которого она никогда не видела, пришел к ней, чтобы убить, и сорвал с неё оба армейских жетона — её и отцовский. Кто он? Откуда? Кто его послал? Тереза медленно, держась в тени, двинулась к конспирационной квартире, пытаясь дышать — медленно, превозмогая боль. В голове прокручивались детали: его скорость, сила, пустой взгляд. Он не наслаждался убийством, он не ненавидел её, а просто выполнял свою работу, как инструмент, машина. И Сэвилл понимала — он не остановится, пока не выполнит приказ. Кто-то создал эту машину. Кто-то направил её на Терезу. И этот кто-то точно находился внутри Щ.И.Т.а — больше некому было знать её адрес, расписание и привычки. Конспиративная квартира находилась в трех кварталах отсюда, на втором этаже старого кирпичного здания без консьержа и камер видеонаблюдения, каких домов в этом районе было полно. Когда-то Тереза выбрала это место именно из-за его неприметности. Сейчас это, возможно, спасало ей жизнь. Коридор встретил её тишиной, на этот раз правильной. Той, которую она когда-то создала сама. Никаких взломанных замков или теней в углу. Тереза закрыла за собой дверь на два оборота и цепочку и, держась за ребра, прислонилась к ней спиной, сползая на пол. Несколько секунд она сидела, прикрыв глаза и приложив холодную ладонь к саднящему горлу. Дыхание вырывалось хрипами, грудная клетка ходила ходуном, но она была жива. Когда сердце перестало колотиться где-то в глотке, она тяжело поднялась на ноги и заковыляла в ванную, чтобы впервые взглянуть на себя в зеркале. Зрелище было, прямо говоря, ужасным. Нос распух и изогнулся влево, верхняя губа была рассечена в двух местах, нижняя — разбита с внутренней стороны, из-за чего во рту до сих пор ощущался привкус металла. Подбородок и шея были перепачканы запекшейся кровью. Но хуже всего выглядело горло — на коже, чуть выше кадыка, отчетливо проступало темно-красные пятно. Следы руки, сжимавшей с такой силой, что лопнули капилляры. Тереза осторожно коснулась шеи кончиками пальцев. Было больно. Она стянула грязную футболку, оставшись в спортивном белье. На боку, прямо рядом со старым синяком после Лемурианской звезды, расплывался новый. Трещина или ушиб в ребре — она точно не знала, но при глубоких вздохах там стреляло так, что из глаз летели искры. Колени тоже были не в лучшем состоянии — кожа была содрана и кровоточила. Тереза включила холодную воду и плеснула в лицо, смотря, как красные капли остаются разводами на раковине. Дальше в ход пошла аптечка. Вправляла нос сама она всего раз, и сейчас это было делать страшно. Выхода не было — пришлось прощупывать точку смещения и, превозмогая боль, резким движением возвращать носовую перегородку на место. В момент хруста из глаз рефлекторно брызнули слезы, и сквозь эту пелену проступило воспоминание, которые когда-то она похоронила достаточно глубоко. Афины, ей шесть. Она сидит на заднем сидении отцовской машины, пристегнутая ремнем, и считает выстрелы. Сопровождающий, который был за рулем, убит. Отец на переднем пассажирском сидении, его левое плечо в крови, но он не кричит. Он просил её смотреть не на кровь, а на него. И слушать то, что он говорит. Она не плачет — не умеет плакать в нужный момент. А потом, выловив удачную секунду, отец хватает её и вытаскивает наружу, прижимая к себе. Даже сквозь прошедшие годы в памяти сохранился запах крови и его одеколона. Позже, когда они будут экстренно собирать вещи, он скажет слова, которые Тереза запомнит на всю жизнь: «У неё нет инстинкта самосохранения, только анализ. Это либо сделает её великой, либо убьет». Тереза взглянула на свои руки. Как и тогда, в Афинах, они не дрожали. И она все ещё не плакала. Она смыла остатки крови, нашла в морозилке на кухне старый пакет с замороженными овощами и сделала холодный компресс, тут же переходя дальше. На горло нанесла охлаждающую мазь, обмотала шею эластичным бинтом, фиксируя. Затем точно так же она поступила с синяками на ребрах, заклеила ссадины на губах антисептическим пластырем, промыла и обработала колени. Через сорок минут Тереза сидела на старом кухонном табурете с шаткой ножкой, держа в руках стакан холодной воды. Первый глоток дался трудно — горло сопротивлялось, — но второй уже легче. Тело требовало жидкости, и Терезе пришлось заставить себя выпить все. И только когда боль превратилась из острой в фоновую, она заставила себя думать. Она смотрела в стену невидящим взглядом и прокручивала в голове детали боя. В этот раз не как аналитик, а как человек, который пытается понять, что с ним случилось. Она видела раньше людей, таких, как он. Не людей — проекты. В армии ходили слухи о секретных разработках, о суперсолдатах, выращенных в пробирке. Его лицо стояло перед глазами. Пустое, бесстрастное. Она не наслаждался её болью, скорее просто не замечал. Как плотник, который не замечает сопротивления гвоздя под молотком. Тереза потерла висок и поняла, что снова и снова возвращается к одной детали. Той самой, которая не давала ей покоя с момента побега — его короткая заминка после её удара, когда она разбила ему нос. Не от боли, скорее как от неожиданного ввода данных в программу. Сейчас она не понимала, что это значит, но собиралась выяснить. Тереза встала, проковыляла до гостиной, где стоял старый письменный стол, запыленный за время отсутствия здесь хотя бы одной живой души. Она выдвинула нижний ящик, доставая блокнот, который она перестала вести и оставила здесь два года назад. Старые записи — ключевые моменты из тех городов, где она жила когда-то уже во взрослом возрасте. Достав из того же ящика ручку, она открыла чистые страницы и задумалась. Все данные остались в квартире, куда возвращаться сейчас было бы просто самоубийством. Единственный инструмент, который остался у неё — собственная память. Тереза начала записывать все, что помнила о нападавшем медленно, корявым почерком — пальцы все ещё плохо слушались. Рост около шести футов, крепкое телосложение, темные волосы до плеч, светлые глаза, точный цвет которых она так и не смогла разглядеть. Металлическая левая рука. Тактический костюм без опознавательных знаков. Движения быстрые, без лишних жестов. Не разговаривает, не реагирует на боль. Ждал в квартире — знал адрес и время возвращения. Дальше все, что помнила об аномалиях: зашифрованный пакет данных, ушедший с сервера логистики за несколько часов до Лемурианской звезды. Получатель — подставная компания. Та же компания фигурировала в аренде транспорта для группы Батрока. Логистика «Звезды» шла через офис директора. Чужой запрос в архиве, опередивший её на два дня, — учетная запись восьмого уровня, имя скрыто. Она перечитала написанное. Без оригинальных данных это были просто слова, но даже это лучше, чем ничего. Тереза достала из того же ящика пистолет, положила его на тумбочку рядом с диваном и убрала блокнот под подушку, наконец-то ложась. Завтра она должна попробовать попасть в квартиру. Или связаться со Стивом, чтобы они придумали что-то вместе. Но сейчас необходимо было поспать. Перед глазами все ещё стояло то самое лицо. Она не знала, кто он, но прекрасно осознавала, что он явится за ней снова. И к этому моменту она должна быть готова. Сон пришел не сразу, но, когда это случилось, он был черным и глубоким, без сновидений. С завтрашнего дня начинается сезон охоты.

***

Бункер, где обслуживали Зимнего Солдата, находился под заброшенным банковским хранилищем в промзоне за чертой города. Сверху были ржавые ворота, заросший травой участок, битое стекло и голые стены, расписанные граффити, а снизу располагался стерильный коридор, ведущий к герметичной двери с кодовым замком. За дверью находился медицинский отсек: лампы дневного света, кафельные стены, хирургический стол и криокамера, которая сейчас пустовала. Когда Солдат вошел, техник Крайчек как раз заканчивал заполнять журнал. Он поднял голову и открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова так и не вырвались наружу, оставшись в горле. Вид Солдата был непривычный. Нос сломан и смещен влево, на лбу багровела глубокая ссадина. Волосы сзади слиплись от запекшейся крови. Правое плечо было замотано лоскутом какой-то ткани, и сквозь неё проступило красное пятно. На груди и животе тактического костюма остались следы подошвы, будто кто-то отпнул его от себя всей ступней. — Цель… — начал техник, но осекся, тряхнув головой. — Тебе нужна помощь. Солдат не ответил, вместо этого он подошел к столу и сел, как делал это всегда при получении травм, которые нужно было обработать. Его движения были привычно-механическими, но сейчас они изменились, будто стали чуть скованнее. Крайчек подошел к нему, молча захватил переносицу двумя пальцами и вернул кость на место. Солдат не шелохнулся, даже не моргнул, вместо этого просто продолжил смотреть на стену за спиной мужчины, пока тот осматривал повреждения. Далее шло плечо. Техник развязал туго замотанную ткань и почти вежливо попросил Солдата раздеться, чтобы получше разглядеть повреждение. Рана была глубокой, все ещё кровоточила и явно задела мышцу. Четыре неровных, небольших отверстий в ряд. — Она ударила тебя вилкой? — спросил Крайчек, вопросительно приподняв бровь. Солдат никак не отреагировал на эти слова. Техник выдохнул, покачав головой. За последние десятилетия работы здесь он привык, что если Солдат молчит, то либо не может говорить, либо не хочет. В любом случае, слова вытягивать бессмысленно. Он быстро промыл рану, стянул края и наложил швы, заклеив пластырем. Следом пошла голова. Ссадина на лбу была оставлена каким-то предметом, скорее всего разбитой кружкой, судя по мелким осколкам керамики в волосах, которые Крайчек убрал пинцетом и отложил в металлический лоток на столе. На затылке, под запекшимся слоем крови, была ещё одна рана, более глубокая и оставленная чем-то тяжелым и тупым. — Она разбила тебе о голову кружку, — почти отрешенно сказал техник, выдыхая. — А потом… что-то еще. С повреждениями он разобрался как всегда быстро, после чего вытер руки полотенцем и отошел на шаг. Когда Ситуэлл передавал данные о цели Солдату, Крайчек и представить не мог, что хрупкая на вид девчонка может оставить такие повреждения и уйти живой от профессионала со стажем в десятилетия. — Ребра целы? Внутренних кровотечений нет? — спросил техник, взглянув на Солдата. — Нет, — ровно ответил он, все ещё не отрывая пустого взгляда от стены напротив. — Это хорошо. Остальное заживет быстро, — в полголоса ответил Крайчек, собирая инструменты. — Доложишь Пирсу? Солдат ответить не успел, если вообще собирался. Дверь открылась, впуская Александра Пирса в медицинский отдел. Он был в привычном, идеально выглаженном бежевом костюме, и за ним, словно хвостик, спешил Ситуэлл, который замер у двери, увидев Солдата. — Мне доложили, что Солдат вернулся, — озвучит Пирс. — О результате не сообщили. Хочу узнать лично. Он подошел ближе и осмотрел Солдата. Взгляд скользнул по видимым травмам, анализируя и предполагая то, что вслух произносить очень не хотелось. — Докладывай, — сказал он. — Объект вернулся в квартиру согласно графику. Я ждал внутри. Она заметила следы взлома и приготовила оружие, прежде чем войти. Я выбил пистолет. Цель оказала сопротивление, и в процессе боя я получил травмы. Потом она скрылась через запасной выход. Пирс слушал молча. Когда он закончил, Александр выдохнул через нос, скрывая накатывающее раздражение, и повернулся к Крайчеку, который теперь стоял поодаль. Взгляд был недовольный, но спокойный. — Травмы, — коротко сказал он, заставляя Крайчека откашляться. — Сломанный нос, глубокая ссадина на лбу, возможно, от керамики. Рана на затылке как следствие удара тяжелым тупым предметом. Ещё проколы на плече, следы характерны удару вилкой, которая вошла глубоко в мышцу, — ответил мужчина. Пирс перевел взгляд на Солдата. В комнате повисла эта неприятная, склизкая тишина, в которой было слышно только тихое гудение аппаратуры. Крайчек физически ощущал, как температура понизилась на несколько градусов. — Женщина, которая едва дотягивает тебе до плеча, избила тебя подручными предметами и сломала тебе нос, — сказал он, отчеркивая каждое слово. — Она была подготовлена, — ровно ответил Солдат. Он не оправдывался, скорее просто констатировал факты. — Она знала каждый угол в квартире. Использовала окружение. — Окружение, — повторил Пирс, будто пробуя это слово на языке. — Понимаю. В квартире она оказалась более опасным противником, чем я предполагал. В помещении снова повисла тишина. Мужчина разгладил невидимые складки на пиджаке и медленно подошел к столу, взглянув на содержание лотка. Окровавленные вата и марля, осколки керамики, использованные инструменты — он глядел на это пару секунд, а потом снова заговорил, уже без прежнего флера раздражения. — Её отец, Алан Сэвилл, был военным атташе. Работал в Белграде, в Бейруте, в Гонконге. Официально он был дипломатом, а неофициально — одним из лучших аналитиков своего времени. Он видел закономерности там, где другие видели норму. И однажды он увидел то, чего не должен был, и его убрали, — почти растягивая слова, проговорил Пирс, после чего вернул свой взгляд к Солдату. — Он копал слишком глубоко и близко подошел к тому, что мы прятали. И его смерть была быстрой, списанной на обычный несчастный случай в Праге. — Прага? Это тот инцидент со взрывом в посольстве девять лет назад? — тихо подал голос Ситуэлл, так и не отойдя от двери. — Тот самый, — подтвердил Пирс. — Взрыв газа. Алан Сэвилл просто оказался не в том месте и не в то время вместе с еще тремя сотрудниками, не имевшими к делу никакого отношения. Это были сопутствующие потери, которыми ГИДРА никогда не брезговала для достижения цели. Это была грязная игра, в которой ты либо рулишь, либо умираешь. Пирс сделал на несколько шагов к Солдату, останавливаясь в метре от него. — Его дочь унаследовала этот аналитический ум. И, в отличие от отца, она умеет драться, что делает её опасной вдвойне. Алан нашел след, ведущий к нам, и замолчал. Тереза нашла тот же след и до сих пор говорит, — продолжил он, делая еще один шаг. — У тебя были все данные. Адрес, время, маршрут. Ты знал все необходимое для её устранения, но она все ещё жива. Объясни. Солдат молчал. Металлическая рука на мгновение сжалась в кулак как единственный признак того, что внутри что-то происходило. — Я… — он запнулся впервые за многие годы. — Я не могу объяснить. — Не можешь или не хочешь? Солдат запустил пальцы живой руки в карман брюк и извлек оттуда цепочку. На ней болтались два армейских жетона, поблескивавших в свете лампы. Пирс на мгновение замер, но все же забрал вещь из руки Солдата, опуская взгляд на гравировку. Два имени, одно из которых испачкалось уже подсохшей кровью: Сэвилл, Тереза М. и Сэвилл, Алан Дж. — Ты сорвал с неё это? — спросил Пирс. — Зачем? Солдат посмотрел на жетоны в руках мужчины. На его лице осталась все та же пустота, без какого-либо намека на эмоции, но плечи чуть напряглись. Отвечать он не спешил. — Ты сорвал их с неё, — протянул Пирс. — Ты принес их сюда. Зачем? — Я не знаю. Впервые в голосе Солдата можно было услышать микроскопическую трещину, как тень сомнения, которого быть не должно. Пирс замолчал, а затем выдохнул и положил жетоны на стол рядом с Солдатом. — Это не по протоколу. Он предписывает устранить цель и уйти, а не хватать сувениры, — сказал он. — Это сбой, Солдат. Возможно, незначительный, но сути не меняет. Машина, которая не выполняет приказ — бракованная, а машина, которая приносит трофеи — сломана. Пирс выдержал короткую паузу, потом расправил плечи и одернул края пиджака, смотря куда-то перед собой. — Я даю тебе ещё один шанс. Найди её и устрани. Если потребуется, то переломай ей все, что можно сломать, но цель должна быть ликвидирована. И никаких трофеев. Солдат моргнул один раз. Это всегда означало, что приказ принят. Пирс кивнул и направился к выходу быстрым шагом, не оборачиваясь. — Крайчек, следи за ним. Увидишь отклонения — немедленно доложишь мне. — Так точно, сэр, — кивнул техник, глядя на то, как Пирс и Ситуэлл выходят обратно в коридор. Солдат все ещё сидел на стуле, глядя перед собой. Затем протянул руку и забрал жетоны металлической рукой, сжал их в кулаке и тут же убрал обратно в карман, вставая со стула. Без прощаний с Крайчеком он вышел, оставляя техника одного. Вдруг стало холодно. Он работал на ГИДРУ много лет и давно перестал задавать вопросы, которые не касались его работы. Однако сейчас он почувствовал то, что не испытывал уже давно, — табун мурашек по коже от осознания, что девчонка с двумя жетонами на шее скорее всего знает, за что убили её отца, и продолжает его дело. А машина, которую послали её убить, вместо выстрела принесла трофей.