Наш секрет. Апрель 1804.

‎Деев проснулся от ползанья по лицу. Паук! Вскакивает с сена, как угорелый, матая головой. Вроде бы сбросил маленькую тварь...

‎Вот так весело было спать в сенях Ивана Сергеевича Дрогова. Живности тут было тьма, из-за чего иногда проще было не спать — есть риск проснуться с тараканом в ухе, а это не очень приятно. Так что Андрей по привычке сидел, положив подбородок на колени. ‎ ‎ *** ‎ Жизнь последние 3 месяца была сплошным плевком в лицо, после самоубийства папки и смерти бабушки следом. Не выдержала потерю сына. Из-за сумасшедшего папки и жесткого характера бабки, Деевых обходили стороной. А расплачивался за всë это Андрей: мальчишки, да и девчонки, бывало, караулили, а потом колотили. ‎ Деев надеялся, что хоть в роли казачка при помещике жизнь станет хоть чуть лучше. Но кто бы мог подумать, что официально он казачок, а на деле мальчик для битья? ‎ ‎ После очередной бессоной ночи надо было ещё и работать. За эти 3 месяца Андрей даже через розги и кнут не понял, почему это взрослым дядькам и тëткам надо помогать снимать верхнюю одежду. У них что, рук нету, что ли? Или барины такие немощные? Нет, симпотным девчонкам-ровесницам Андрей помогал еще как, только вот те забывали о его существовании сразу после этого, отчего даже к юным красавицам Андрей быстро очерствел. Всëм им подержать да дверку открыть, как они, бедные, до его появления тут справлялись. ‎ Еще Андрей слишком поздно понял, что сдувать пылинки со столовых приборов действительно нужно. Понял он только после двух порок. Действительно ли это нормально — пороть за пылинку? Наверно, да. Или нет. Андрей не знал. Откуда ж ему знать? Но это было всë обидно. ‎ Пороли вообще за всë: чихнул во время обеда, как раз за пылинки, если за пару секунд не успевал поднять салфетку. ‎ В общем, к началу апреля спина Андрюши была вся покрыта жуткими полосами, которые не успевали заживать. На спине не то что спать невозможно, стоять иногда было тяжко. Посещение бани — отдельный ад. ‎ А еще он бегал всегда. «Сбегай к соседям, отнеси записку», «Сбегай в лавку за свечами», «Сбегай на кухню, скажи повару, чтоб нес жаркое», «Сбегай в аптеку за микстурой». Он бегал постоянно, в любую погоду, днем и ночью. Днем иногда еще и от соседских ребятишек, потому что он Деев. Потому что у него папаша блаженный. ‎ Еще Деев часто получал за то, что отлынивал. Особенно от мытья обуви. ‎ ‎ Единственное, за что Андрея любили — это способность быть шутом и потешать народ. Его любимая и побитая жизнью балалайка это умела. Гости могли хохотать и кидать казачку монетки (которые забирал барин, конечно). Иногда Деев на зло орал матерные песни, но быстро перестал, когда получил кнутом. Хотя гостям нравилось, эх... ‎ ‎ *** ‎ ‎ И вот стоит Деев за стулом барыни во время званого обеда. Ноги гудят — четвертый час на ногах. Особенно после бессонной ночи. Есть хочется зверски, а нельзя — только сглатывать слюни, когда мимо проносят жареного поросенка. ‎ ‎ Гости пьяные, хохочут. Один толстый помещик тычет в него пальцем: ‎ — А ну, малый, сыграй нам! Сказывают, ты на балалайке горазд! ‎ ‎ Барыня кивает. Деев бежит за балалайкой, играет «Барыню». Гости хлопают, орут «браво!», кидают на пол медяки. Деев собирает монеты (мышкой, на четвереньках, под столом — унизительно, но деньги) и относит барыне на подносе. Она берет их себе, даже спасибо не скажет. ‎ ‎ Дальше день так и прошел, бегая на побегушках у Ивана Сергеевича. ‎ Ближе к вечеру Андрей уже валился с ног, в первую очередь от состояния своей любимой обуви. Еще пара дней и порвутся, по ощущениям, вместе с ногой. Так что пришлось идти и выпрашивать новую обувь. Экономку нашел у конюшни, чего там забыла — неизвестно. Да эта тëтка вечно где-то шляется, а ты попробуй найди. ‎ ‎ — Тетка Маша... — Деев замялся, — у меня сапоги развалились совсем... Ноги мокнут... ‎ ‎ Та смотрит на него как на пустое место: ‎ ‎ — А ты не мокни. Барину сапоги нужнее, понял? А эти подмотай онучами покрепче, и ходи. Не барин, не рассыплешься. ‎ ‎ Деев уходит. В сенях садится на знакомый чурбан, снимает сапог. Подошва отвалилась, висит на одном гвоздике. Он пытается примотать ее веревкой. Веревка гнилая, рвется. ‎ ‎ Рядом проходит старый конюх, глядит, вздыхает: ‎ ‎ — Эх, паря... Бежать тебе надо. Здесь сдохнешь. ‎ ‎ Деев молчит. Но слова запоминает. ‎ ‎ *** ‎ ‎ Спустя пару дней Андрей стал замечать, что барин какой-то добрый. Ласкает. Тормошит щëку, гладит. Не порит! Потом началось: «Пойдем ко мне в кабинет, я тебе гостинец дам». И ведь давал. Ягоды всякие... Сапоги... Хорошие, по размеру. Неужто Иван Сергеевич так сильно ненавидит Деевых, что как отец семейства стал сходить с ума? Но Андрею всë нравилось ‎ ‎ *** ‎ Андрей подает за столом. Иван Сергеевич, выпивши, треплет его по голове: ‎ ‎ — А шустрый какой! И на балалайке играет. Молодец. Держи пряник. ‎ ‎ Андрей пряник берет, но внутри неприятно. Он не любит, когда его трогают. Но пряник сладкий, он редко ест сладкое. Думает: «Может, просто добрый?» ‎ ‎ Кто-то из старших слуг хочет послать Андрея на тяжелую работу. Помещик вмешивается: ‎ ‎ — Он при мне будет. Найдите другого. ‎ ‎ Андрея теперь меньше гоняют по хозяйству. Но он всё чаще проводит время в кабинете помещика. Там тепло, кормят, но каждый раз что-то меняется. ‎ ‎ Очередной вечер. Помещик пьян. Андрей играет на балалайке. Его стали часто звать. Вдруг помещик забирает балалайку, ставит в угол. ‎ ‎ — Иди сюда. ‎ ‎ Хватает за ворот, сажает к себе на колени. Руки уже не на плечах, а ниже. Андрей замирает, как кролик перед удавом. Сердце колотится, в ушах шум. ‎ ‎ — Ты же хороший мальчик, — шепчет помещик. — Ты никому не скажешь, да? Это наш секрет. ‎ ‎ Андрей молчит. Он не знает, что делать. Кричать? Бежать? Куда бежать? Это его дом, его тюрьма. ‎ ‎ После пары минут перепалки и попыток расстегнуть косоворотку мальчишки, Дрогов матюгнулся, отстранился: ‎ — Ты что, дурак? Не понимаешь, что ли? — Андрей не понимал. ‎ ‎ — Ты мне надоел. Завтра приедут мои друзья, они тоже таких любят. А если рыпаться будешь — в солдаты сдам. Или вон, забью кнутом. ‎ ‎ Но отпустил. Андрей как ошпаренный — за дверь. Что это было? Что от него вообще хотели? Глаза на мокром месте, вытирает слезы. Надо бежать ‎ ‎ *** ‎ ‎ Андрей сидит в сенях, чуть приходит в себя... Так-с... Нет, это не дело. Нельзя ныть. Нельзя, иначе завтра он либо труп, либо следующую неделю ходить не сможет ‎ ‎ За окном темень. Вдруг открылась дверь... Показалось повариха Марфа Чернавина. Не та злая тëтка, что отказала в сапогах. Эта строгая, но справедливая. Хорошая женщина. Ей бы мужа, а не горбатиться на кухне у этого зверя Дрогова ‎ ‎ — Деев. — Подозвала мальчика она. — Пойди сюды. ‎ ‎ Андрей и подошел... Та сует Андрею котомки... Что? ‎ ‎ — Деев, слушай внимательно. Бери и беги. Он тебя в покое не оставит, ты не один такой. Давай, ну! Чего встал? ‎ ‎ Андрей так и замер. Это чего она? А куда бежать-то?... Ну... Можно попробовать добраться до Тобольска. Через Барнаул, Бийск... Деев помнил дорогу. Как-то с батей отправляли в Москву, причем не раз. Дрогову было легче сплавить Деевых с заданием куда-нибудь, чтобы не мозолили глаза. ‎ Андрей еще что-то помнил. ‎ ‎ —Спасибо вам — быстро мямлит Деев, — Дай Бог вам всего хорошего ‎ ‎ Собирается выскочить за дверь... Но Марфа останавливает. Быстро протягивает Дееву балалайку, накидывает чью-то шинель... Она старая, солдатская. Крестит и выставляет Андрея за порог. ‎ ‎ Андрей бежал. Сначала Андрей хотел вернуться, потому что боялся. Боялся, что сейчас кто-нибудь выскочит да схватит. И тогда его точно будут пороть до смерти, а труп скинут в Чумыш. И не останется ни одного Деева на этой земле! ‎ ‎ Андрей резко затормозил... Точно, надо ведь переплыть Чумыш, чтобы бежать дальше. Вот он, дубина! Что же делать? Деев быстро спрятался в кустах, сел под деревом, стал думать. Оставался только один вариант: украсть у рыбака Герасимова лодку. Ну как украсть... Переплыть, оставить, да по утру, может, найдут, да заберут. ‎ Так как село рядом с речкой, и плавать и грести Деев умел. Начало хорошее. ‎ ‎ Андрей подходит и начинает аккуратно спускаться к берегу. Аккуратно не получилось, и мальчуган кубарем прокатился, напоролся на всë, что можно. Чуть не оторвал рукав шинели, котомки прижал к себе, всë в целом. Правда, наверно, по утру по телу будут синяки. Локти и правый бок разодрал, имеется в виду, кожу. Щипет больше, чем болит. Еще животом приложился так, что чуть не стошнило. Но это не беда. Сейчас — бежать. А с остальными разберемся потом, тем более руки, ноги целы. ‎ ‎ Вот и показался домик. Это громко сказано, в темноте плохо всë видно. Но и ждать рассвета нельзя — рыбаки встают рано по утру, да и кто знает, вдруг Андрея уже хватились и во всю ищут? ‎ ‎ В любом случае, улыбка с ссадинами на лице поднимается, при виде лодки, привязанной к колу. Тихонько подходит, оглядывается. Это ведь чужое, страшно. Тем более Герасимов здорово расстроится, что его лодка украдена. Ну, Герасимов, ты сейчас чью-то жизнь своей лодкой спас! Пусть эта жизнь никому и не нужна. ‎ Деев судорожно отвязывает лодку, смотрит внутрь: вëсла есть. От паники делает слишком резкие движения, но вот он уже тащит лодку к воде. Быстро снимает сапоги, их он будет беречь как зеницу ока, кидает в лодку, закатывает штанины. Потом и сам лезет в лодку, чуть не перевернулся, но залез! Залез! Снял шинель, взял вëсла. Отплыл... ‎ ‎ К моменту, когда поднялось солнце, у Деева было чувство, что ноги стерты в пыль. Так что ему пришлось отойти к деревьям. Наверное, чудо, что он еще ни одного зверя на пути не встретил, но на всякий случай он залез на дерево. Ему нужно придумать, как обходить станции ямщиков и прочее. Ну мало ли их не устроит оборванный мальчишка в солдатской шинели. Тишину разрезало только пение птичек и журчание ручейков среди сугробов, которые умудрились растаять и пробить себе пути в неизвестном направлении. По весне небо было совсем серое, так что Андрей чувствовал тоску в этом месте. Невероятную. Обычно на погоду ему всë равно, но тут, в одиночестве, среди птичек и волков, которые точно хотят его разорвать, Деев чувствовал себя по-настоящему несчастным. Решил посмотреть, что там ему Марфа положила... Кулëк сухарей из ржаного хлеба, Марфа умудрилась стащить щепотку соли и сунуть в трепицу, луковица с чесноком, кусок хлеба, черствый, но не сухарь. ‎ Отломил немного хлеба и часть лука, быстро сунул в рот. Ну, хоть что-то... Остается надеяться, что по дороге будут какие-нибудь деревушки — без воды он долго не протянет. ‎ ‎ Следующие 4 дня были однообразными и разъяснений не требовали. Станции Деев обходил, почти не спал, в животе от голода ужасные режущие ощущения. Старался растянуть еду как мог, но во время пути несколько раз упал: попрощался с солью и чесноком. Лук не бесконечный, и пришлось его доедать, иначе начал бы гнить и был бы вовсе не нужен. Сапоги быстро перестал беречь, хотя обещал, так что они покрыты слоем грязи, но он старался ее отодрать, когда она застывала. Сидел обычно на деревьях, ну мало ли кто захочет у него последние крошки забрать. ‎ Как было сказано: почти не спал. Во-первых, дикие животные, во-вторых, негде. На грязи? Или в снегу? Залезть к кому-нибудь в сено Андрей не решался. Так что дрых буквально на деревьях, на голых, без единого листка. Пару раз его кошмар случился наяву, и он падал во сне. Повезло, что не на голову, но было больно и страшно ‎ ‎ На пятый день он добрался до Барнаула. Почти. Нужно было как-то пересечь Обь. Он сидел на берегу почти весь день, размышляя, как перебраться. Теперь тут нету Герасимова, у которого можно взять лодку. Тут нету ничего знакомого. От этого еще страшнее. Вдруг его за кражу забьют? ‎ Так и шел он вдоль берега, но вдруг... паром. Андрей отошёл чуть в сторону. Народу тьма, как и вещей на нем. Бочки и сено под рогожей. ‎ Неуверенность била больше, чем желание попасть в Барнаул. Поймают — убьют. Не поймают... будет жить. Но шансы такие мизерные... Деев теребит в руке котомки. Надо как-то залезть, спрятаться, а дальше будь что будет... Решил прикинуться, что тоже мешки таскает. Он отошел через кусты к мешкам, придал себе более опрятный вид, котомки раскидал по карманам. Сердце ёкнуло, когда взял мешок. Тяжелющий-то какой! Потащил. Вопросов вроде бы никто не задавал, похоже, в суете всем было все равно. Только вот надо же было всë испоганить! ‎ ‎ — Стоять! Кто таков? — Андрея кто-то отдернул. Мужик в выцветшей рубахе, большой, усатый! Деев так и попятился. ‎ ‎ — С обоза, — быстро сказал Андрей, поднимаясь на борт с мешком, от страха он казался невесомым. Отошёл в сторону с мешком, полез глубже и огляделся: вроде бы никто не смотрит. Так что он быстро нагнулся и полез между бочек. Весь свернулся, края шинели поджал к себе, аккуратно поправил рогожу. Дышать было тяжело и страшно, несмотря на начало апреля, вдруг стало жарко. ‎ ‎ Вскоре конечности стали затекать, всë стало чесаться и зудеть. По парому ходили мужики, о чем-то смеялись и разговаривали. Неужели действительно не заметили, что у них под рогожей, между бочек, лежит пацанëнок? Лежит и трясëтся. ‎ Деев не знал, сколько так лежал, но потом они, видимо, плыть перестали, потому что топотов стало больше. Андрей попытался чуть подвинуться и посмотреть, где они вообще... Да, должно быть, они в Барнауле. Картина похожа на ту, которую он видел с папкой. Тоже через Барнаул ехали, когда посылали в Москву. И на пароме плыли тоже. Решил убежать под шум: все заняты своим делом, на мальчишку всем должно быть всë равно. ‎Андрей стал потихоньку выползать, удавалось с трудом, но вроде бы вышло. Взял мешок, опять потащил. Какой-то мужик зыркнул на него, и Андрей ускорился, таща мешок сильнее и быстрее. От этого взгляда Деев стал обливаться потом опять и дрожать сильнее. На него бабушка так же смотрела, а потом орала или порола. Вот и всë. Всë, всë вышло. Он в Барнауле.