Лихие люди

‎Андрей просыпается от того, что отворилась дверь. Ну бывает, может, хозяин дома зашел разбудить. До обеда валяться тоже нельзя. Только вот перед ним стоял какой-то мужик с ключами. Не сказать, что высокий, но руки как бочки.

‎ ‎— Ну здравствуй, гость незванный, — начинает тот. Спокойно, без угрозы, — вылазь, поговорим. ‎ ‎Андрей встает, надевает шинель, которой укутался. Стоят, значит, в бане. ‎ ‎— Чей будешь? — уже строже спрашивает. ‎ ‎— Сирота я... К дядьке в Тобольск иду... ‎ ‎— К дядьке? А дядька кто? ‎ ‎— Иван Петров, в лавке торгует. ‎ ‎— А сам-то откуда будешь? ‎ ‎— Из-под Барнаула. ‎ ‎— Родители где? ‎ ‎— Померли... Батя в прошлом году, матушка по весне. ‎ ‎— А билет где? ‎ ‎— Утонул... Переправлялся, мешок в воду упал. ‎ ‎— Утонул... — староста чешет лысый подбородок. — Ишь ты, всë у вас тонет. И родители померли, и билет утонул. Один ты как перст. ‎ ‎Смотрит долго на Деева. Тот пятится. ‎ ‎— А врешь ты, паря. Чую, врешь. Ну-ка, иди за мной. ‎ ‎Подходит и ведет мальчишку за шкирку. Увидел провожающий и такой отчаянно взгляд мужика. У Андрея внутри всë перевернулось — всë, допрыгался. Если к помещику не отправят, так забьют! Как казаки! Если не так, то выпорят, как Сидорову козу! Пока Деева ведут, тот ловит на себе взгляды местных. Как же стыдно. ‎ ‎В избе староста ставит мальчика перед собой: ‎ ‎— Давай-ка по-хорошему. Кто таков? От кого бежишь? Если скажешь правду, может, и отпущу. А если врать будешь — отправлю в волость, там разберутся. А в волости знаешь, как с такими? Кнутом — и обратно к барину. ‎ ‎Андрей молчит, застыл от ужаса. От этого ужаса ему стало жарко, хотя он был бледный. Будто ему объявили смертный приговор... Хотя так и есть... Старота вздохнул. ‎ ‎— Упрямый. Ладно. Посиди пока в амбаре, остынь. Вечером еще поговорим. ‎ ‎Опять взял Деева за шкирку, как нашкодившего, и запирает в холодном амбаре. ‎Первые часы он пытался найти любой выход, пытался лезть через узкое окно — но бестолку. ‎Когда голодный выдохся из сил, то в горле зародился болезненный ком, а плечи задрожали. По щекам хлынули горячие слезы, а из горла тихо вой. Он плакал. Долго плакал. Все эти дни он не плакал, а теперь он ревел. Вот он, добегался. Его отвезут в волость, а после к помещику. Сколько Иван Сергеевич будет его убивать? Сколько будет пороть? Может, подвесит за руки и будет раскаленной кочергой выпытывать, рассказывал ли Андрей по руки? Может, выжжет метку беглого? Прямо на лбу, для пущей уверенности. Или выпустит собак на него и всë, Андрей их до ужаса боится. Не всех, конечно, только больших. Когда Дрогов решит, что с мальчика довольно, и повесит его, выбив своими ногами табуретку из-под ног? ‎ ‎Вот уже стемнело, староста не пришел. Наверное, не до Андрея. Всë равно никуда не денется. Но тут вдруг дверь открылась: стоял какой-то мужик с усами. В косоворотке, лаптях. Полный, лет 30-ти. ‎ ‎— Вставай. — коротко сказал. — Вставай, пока никого нет. ‎ ‎Андрей забился в угол. Всë. Его сейчас будут убивать. ‎ ‎— Дяденька, не надо, я уйду, вот вам крест, вы меня до боли больше не увидите! — Сказал Деев, вставая на колени. На глазах опять слезы, хлещут по щекам, падают на коленки. Руки дрожат. ‎ ‎— Не боись, я с миром. Клянусь, не обижу  — Мужик подошел. — Ямщик я. Вставай, идем, по утру за тобой придут. Не медли! ‎ ‎Андрей там и замер. Ямщик? С чего бы ему помогать мальчишке? Но выбора у Деева нету. Он, вытерев слезы, выбегает. Пора делать ноги. ‎ ‎*** ‎ ‎Андрей не знал, сколько прошло времени. Ямщик этот, Цвиркунов, сказал, мол, лежать под соломой, ни чихать, ни разговаривать, ни вставать. Ничего нельзя. Можно было дышать через соломинку. Деев не понимал, сейчас день или ночь. Иногда они останавливались, Андрей слышал казаков, других людей. И молился. Еще Андрей по разговорам узнал, что Цвиркунов отправляется до Перми, в Тобольске будет в том числе. Потом они останавливались надолго, видимо, была ночь. ‎ ‎И вот, после нескольких дней таких скитаний, Цвиркунов остановился со словами: ‎ ‎— Вылезай, парень. Дальше, почитай, спокойно. ‎ ‎Господи, как давно этого Деев ждал! Из глаз текут слезы от солнца, всë затекло, в волосах сено. Но он вылез! Андрей еще раз оглядел своего спасителя Илью Цвиркунова. Илья Егорыч. ‎ ‎— Благодарствую вам, дяденька... ‎ ‎Пробурчал Деев. Ямщик махнул рукой. ‎Дальше ему было дозволено сидеть на облучке, а еще иногда играть на балалайке, так как дорога в тишине скучна. Андрей узнал, что Цвиркунов один, жена умерла от горячки. Давно это было. И вот он теперь ямщик. Андрей рассказал, что беглый. Егорыч как-то не удивился. Не злился, мальчишку жалко-то. А еще Деев узнал, что они едут уже аж до Тюмени. То есть Томск уже проехали. Сколько же дней Деев пролежал в сене? ‎ ‎А еще Деев заприметил вскоре такую картину: стоит вдоль тракта длинная изба, крытая тëсом. Вокруг — забор из жердей, во дворе — навесы для лошадей, сараи, колодец, а в углу, ближе к речке — баня. Чёрная, прокопчённая, но живительная. ‎— А что там? — спросил Андрей. ‎— Постоялый двор. — бросил Цвиркунов — мы тут остановимся, а позже в путь. ‎Деев закивал. Интересно же ему было! ‎В итоге въезжают, у ворот собака на цепи. Злющая такая, кажется, разорвет любого. Деев встал подальше за телегу. ‎— Эй, хозяйка, принимай гостей! — крикнул Цвиркунов. ‎Почти сразу показался и хозяин, посмотреть, кто приехал. Что они там обсуждали, Андрей не слушал, он смотрел на собаку. Загрызет, кажется. ‎— Здорово, Егорыч! Давно не видел. С товаром? — говорит хозяин. ‎— С товаром. А это племяш мой. В первый раз, дурачок, боится. — махнул рукой Егорыч. Это единственное, что Андрей услышал. ‎— Заходите. Лошадей в конюшню, сами в избу. ‎Потом вошли наконец-то во двор. Земля утрамбованная, в грязи — солома набросана, чтоб не тонули. Под навесами — лошади, телеги, упряжь. Пахнет сеном, навозом, кожей и дёгтем. Деев оглядывается туда-сюда, рука Цвиркунова на спине у мальчика, потому что тому надо всë посмотреть, а им в избу-то надо. ‎ ‎Большая комната с низким потолком. Вдоль стен — лавки, в центре — стол. В углу печь — огромная, русская, на ней спят. На стенах — полки с посудой, сальная свеча. Тут были еще мужики, кто-то купец, кто-то ямщик. Даже солдаты были. Они, к слову, сидели за столом, ржали, в карты играли. Нельзя, да кто ж их отругает? Мамка? Людно — за столами сидят ямщики, мужики, какой-то приказчик, баба с ребёнком. Шумно — кто-то спорит, кто-то храпит на лавке, кто-то режет хлеб. ‎Хозяин даже внимания не обратил... Это они вообще в какой глуши?.. Ну, положим. Стоит, пересчитывает деньги, Егорыч рядом. Андрей прижимает балалайку к груди. ‎ ‎— Садись, не боись, — бросил хозяин Дееву, не оборачиваясь. А вот Андрей обернулся: сесть некуда. Нет, место было, конечно, рядом с каким-то купцом, только вот есть риск, что тот его ногами столкнет. Так что Андрей лучше постоит. ‎ ‎Хозяйка подходит: ‎— Чего будете? ‎ ‎Егорыч бросает: ‎— Щей давай, каши, хлеба. И чаю потом. ‎ ‎Сзади мужик какой-то подкрался: ‎ ‎— Твой, Егорыч? ‎— Племяш. Сирота. ‎— Худой больно. Кормить надо. ‎ ‎Мужик подвигает ему кусок хлеба: ‎— На, ешь, малец. ‎ ‎Деев берёт, шепчет «спасибо». Ест медленно, хотя внутри всё кричит от голода. Нельзя жадно — неприлично, да и подавиться можно. Потом наконец-то еды принесли. Щи, каша гречневая, хлеб, чай. Андрей всë быстро ел, конечно, уже наплевав на «этикет», если так можно сказать про это место. Чаем чуть не поперхнулся — уж сладкий был. Нет, конечно, Андрей не против, просто он не ожидал, что хозяйка будет такой щедрой, что положит ложечку мëда в чай. Слушает разговоры вокруг: ямщики обмениваются новостями: где дорога плохая, где разбойники, где застава строгая. Деев слушает, мотает на ус. ‎ ‎И как же ему тут было хорошо. Никто не гонит, не трогает. Все будто одна большая семья, пусть и на один-пару вечеров. Деев бы хотел остаться тут навсегда. Это ж интересно! У всех тут что-то свое, все куда-то едут, у всех свои дела. ‎ ‎Когда дело шло к вечеру, то хмельные купцы просекли, что у Андрея есть балалайка. Заставили бедного мальчика играть. Андрей наиграл там что-то общее, быстрое, а от текста купцов чуть в обморок не упал. Но запомнил. ‎ ‎«Мне сегодня между ног ‎Как-то очень весело. ‎Это милка мне на х*р ‎Бубенцы навесила. ‎ ‎А мне милый подарил ‎Четыре мандавошечки. ‎Чем я буду их кормить? ‎Они такие крошечки. ‎ ‎Мой милёнок от тоски ‎Пробил хреном три доски. ‎Это крепнет год от года ‎Мощь Российского народа. ‎ ‎Оттащу тебя за ноги ‎На обочину в кусты. ‎Не е**ать же на дороге ‎Королеву красоты! ‎ ‎Попросила Николая: ‎Ты побрей-ка бороду! ‎Он побрил мою м***ду ‎Ни к селу ни к городу!» ‎ ‎Ох, как же ржали все вокруг... Даже Егорыч! С красной харей уткнуться в стол, отбивая себе колено. ‎ ‎Вскоре ушли спать на общие нары. Тут были все, Деев думал, как вся эта махина не провалилась под их тушами. И тут он пожалел, что шинельку оставил в сенях: чем укрываться? Но тут на помощь пришел Цвиркунов с армяком. Ну это уже другое дело! Конечно, он долго не мог уснуть, потому что доблестные солдатики устроили оперное пение храпа. Так что, прижимая балалайку к себе, Деев жался ближе под бок Егорыча. Ну мало ли... ‎ ‎С утра отправились в путь почти сразу после того, как проснулись. Утро Деева показалось ледяным, он то и дело закутывался в шинель, прижимая к груди балалайку и глядя под ноги: закрывал подбородком шею, чтобы не замерзала. Получалось плохо. ‎ ‎Дорога до Тюмени проходила куда более спокойно, чем его пешие походы. Еще несколько раз они останавливались на ямщинских станциях или постоялых дворах. Но всë равно приходилось прятать Деева в сено на заставах. ‎Андрей узнал, что Цвиркунов родом из Перми, что он один. А еще, что быть ямщиком ему очень даже по душе. Андрей только кивал и поддакивал. Егорыч оказался из тех, кому надо всë рассказать про себя и ничего не спросить про собеседника. Деев не то чтобы огорчался. Он думал. На одной станции его пьяные купцы посвятили в постельные ужасы, и теперь он думал: неужели этого хотел Дрогов? Но почему? Он же мужчина. Значит, это что-то другое. Но выкинуть все эти мысли из головы было нереально. ‎ ‎— Паря, — вдруг нарушил тишину Цвиркунов, — чего хмурной? Гляди, какова красота! ‎Кивнул куда-то в сторону, и Андрей поднял взгляд. Мамочки, да они уже подъезжали в Тюмень! ‎ ‎Деев подъезжает с ямщиком по тракту. Сначала открывается вид на реку Туру — не такая широкая, как Обь или Иртыш, но всё равно солидная. На берегу — пристань, баржи, лодки, кучи товаров. Это один из старейших русских городов Сибири (основан в 1586 году!). В 1804 году это уже крупный торговый и ремесленный центр! ‎ ‎— Красота... ‎ ‎Повторил Деев. ‎ ‎— То-то же. — хмыкнул Егорыч. ‎ ‎Ямщик выбирает постоялый двор поближе к ямской слободе, где свои люди, что, впрочем, не удивительно. И всë по старинке: собаки, чужие ямщики и купцы, видят худощавого паренька и кормят до отвала, потому что жалко. Как бы то ни было, Дееву опять пришлось хвостиком бегать за Цвиркуновым. Да и не только: не отсвечивать, помогать с лошадьми, не потеряться. И — если повезёт — заработать немного денег игрой на балалайке. ‎ ‎Этим Деев и захотел заняться в первую очередь. Это он любит. Это ему по душе. ‎ ‎Егорыч сидел около полудня чуть пьяный в компании других ямщиков — отдыхают после долгой дороги. А что? Никто не без греха. Андрей сидел за столом чуть поодаль, ему уже так надоело слушать ржанье пьяных лошадей поблизости. Да и карманы пусты. ‎ ‎— Дядька Егорыч, — Деев к ним подвинулся, — отпусти на базар. ‎ ‎— Ты б осторожнее был, парень, — вдруг сказал один из мужиков. — Там лихие люди. Ножами машут размером с локоть! — пригрозил кулаком. — Как бы не обокрали. ‎ ‎— Не обкрадут! — Андрей попытался улыбнуться, прижав балалайку ближе к груди. ‎Егорыч задумчиво сидел. Что в его хмельном уме зародилось — черт его знает. ‎— Иди... коль надо. Да только на твоей совести. — отмахнулся. ‎Деев тут же выскочил на улицу, понëсся, и через 10 минут уже расхаживал по базару. ‎Тут были горы кожи! Запах соответствующий. Сапоги — на любой вкус! От лаптей до щегольских сапог с кисточками. Смех, ругань... Даже у них в Сорокино тише было. ‎Он завидил на конце улицы кабак — там были еще какие-то ребятишки. Тоже играли! Вот и Андрей решил отойти чуть в сторону, чтобы не мешать, да поиграть. ‎ ‎«О, счастье, счастье, бедное злое, ‎Крушишь, печалишь ты сердце моё. ‎Где мне поделаться, что же начати? ‎Холосту жити, иль жену взяти? ‎Холосту жити — больше тужити, ‎А оженитись — роги носити. ‎Богату взяти — будет попрекати, ‎Бедную нечем мне содержати. ‎Гарную взяти — с убытком станет, ‎Дурная к сердцу мне не пристанет. ‎Умная слова не даст сказати, ‎Глупую людям стыдно казати. ‎О, счастье, счастье, бедное злое, ‎Крушишь печалишь ты сердце моё». ‎ ‎Запивает он, немного качаясь на месте. Это песню Петра Приступова — вот что он знал. И любил. Ему папа пел на балалайке. Иногда его безумие сменялось удивительным спокойствием. Он был спокойный до ужаса. Но в такие моменты папаша одиноко уходил и играл. Или вот как раз играл сыну. ‎ ‎Почему-то в этом городишке у него совсем не было настроения играть что-то веселое. Порой он и вовсе не пел. Накидали 14 копеек, а какой-то пьяница еще и похвалил. Андрею, конечно, было приятно. Пусть это и сказал пьяница. Зато искренне! Почти... ‎ ‎В конце концов он собирался уходить. Раскидал мелочь по карманам. Вот сейчас придет и докажет, что никакие лихие люди ему не страшны! Он начал уходить, к нему подбежали какие-то мальчики. Еще более худые, но смотрели волком. ‎ ‎— Парень, чего тут шуркаешь? — сказал один из них. — Дели, коль играл. ‎ ‎Деев немного растерянно смотрел на них. ‎ ‎— Чего? ‎ ‎— Дубина, деньги, говорю.  Все тут делят, кто играют. ‎ ‎— Саня, я на улице-то хлопчика до боле не видал.  — ржет и этого первого обормота подталкивает. ‎ ‎  — Не знал я, — Андрей сделал шаг назад, — я не из этих-то ваших... — махнул рукой. — Да и почем мне знать, вдруг ты брешишь? ‎ ‎  — А мне почем? — мальчишка шагнул вперед. Андрей уже взглядом думал, как бежать. Уличные музыканты какие-то злые оказались. ‎ ‎  — Нехай идет, — махнул этот с малороссийским говором. ‎   ‎— Еще чего, — он повернулся опять к Дееву, — давай так. Ты, брат, нам балалайку и иди с Богом - простим на первый раз. Продадим. ‎ ‎Андрей хмурится. ‎— Даже если, положим так, то дороже выйдет, чем есть. — качает головой. — Если и так, то... — он посмотрел на карманы... Считать-то Деев не умеет! — Много выйдет за инструмент. ‎ ‎  — Вот как? ‎ ‎   ‎   — Та не треба, Саня! ‎ ‎   ‎   — Цыц! — зыркнул на хлопца. Потом вырвал у Андрея балалайку, у очумевшего мальчишки это сделать легко. После этого, для науки, вдарил Дееву в зубы — тот грохнулся, а разбойник с малороссом убежали. Андрей сквозь собственный скулеж слышал только «Бодай тебе!». Кто-то из прохожих плюнул, выругался, но никто не подошел помочь. Андрей сначала валялся, скулил и ревел: ему снесли с корнем передние зубы, еще и ссадину на губе поставили. Лежал и плевался в слезах и соплях. Потом поднялся и побрел обратно, не успокаиваясь. Ревел пока может, потому что Цвиркунов его с распростёртыми объятиями встречать не собирается. Он ведь говорил — это на совести Деева. ‎ ‎Как и ожидалось, Егорыч только отругал. К тому же строго-настрого запретил соваться на базар. Разумеется, Дееву было больно и обидно. Весь вечер он думал над тем, как в первую очередь вернуть свою вещь — и ответ пришел через пару часов раздумий. Нет, у него не было грандиозного плана — он решил идти напролом с палкой наперевес. ‎ ‎Но как же ему было пробраться на базар, если запретили туда ходить и в принципе покидать избу? Да всë просто, он на рассвете вылез в окно. Но перед этим он долго думал. Было намного тяжелее сбегать, чем от помещика, потому что Цвиркунов ему нужен. Он его дядька, пусть и не родной. Он его, черт возьми, от чистого сердца приютил! ‎ ‎Но ведь он вернет себе свой инструмент — и дело с концом. ‎ ‎Найти палку потяжелее также не составило труда: по весне их куча. Он сидел так до самого утра и думал. Вдруг сегодня Цвиркунову надо уезжать? Тогда он его из-под земли достанет, но точно возьмет с собой! А если нет?.. Не, такого не бывает. ‎Андрей прошелся закаулками и вышел к тому же кабаку — там этих маленьких разбойников не было. Но обнаружил малоросса с каким-то дылдой в закаулке. Причем с Деевой балалайкой! Рядом стоял какой-то мужик... Неужели его балалайку продают? Ну нет! Не быть этому! ‎Если ему и выбьют последние зубы — то хотя бы кому-то из чертей он точно втащит! Будь что будет, но без боя он балалайку не возьмет, то точно! ‎Так что, не став медлить, Андрей залетает за угол, замахиваясь своим орудием. ‎— С-сука! — кричит Деев, заехав малороссу по спине, а потом по плечу. Тот завыл что-то на своем хохлятском и согнулся под полами. ‎— Моë! Не трожь! — Андрей поддался вперед — дылда, видно, привык к такому, так что Андрей быстро толчком отправился на землю. А сверху и малоросс: ‎— Хай тобі біс! — кричит тот, поливая Деева градом ударов кулаки, Андрей только и успевал закрыться. ‎После перепалки эти чудо-дети вылетают из переулка на улицу, и картина следующая: ‎Мужик давно свалил, а дылда пытался с какой-нибудь стороны подступить, чтобы спасти товарища. Деев с малороссом держат друг друга за волосы, а Андрей еще и успевает тому стучать по башке. Они остановились, когда раздался свист и топот ног... Деев поднял голову: на небольшом расстоянии стояла какая-то шайка ребят со звериными взглядами. Пришли друга спасать. Да и сам малоросс смотрел на него с бешеным взглядом. ‎Много слов не надо было: Деев хватает с земли свой инструмент и что есть мочи начинает убегать — шпана в погоню. ‎Должно быть, чудом он спасся. Наверное, на частную территорию побоялись соваться. И то верно. ‎Андрей влетел в избу: ‎Егорыч что-то хмуро рассказывал купцу, потом оглянул на дверь и заткнулся. ‎— Деев... — Цвиркунов подошел. Он и без слов всё понял. — Вот помру с тобой однажды, ты дай только время.