Часть 3

  Кейн стоял у машины без куртки, будто холод для него был не фактором, а фоном, не заслуживающим внимания.   Вечерний Бостон стекал по асфальту тусклыми отражениями фонарей — мокрый, блестящий, живой. Но он будто не вписывался в этот пульс города. Тёмная рубашка с закатанными рукавами оголяла предплечья, и в полумраке проступали татуировки — не как украшение, а как что-то выжженное в нём, не подлежащее обсуждению.   Эвелин раньше их не замечала. Или просто тогда он умел быть менее видимым.   Он открыл ей дверь без лишнего движения — спокойно, точно, как делают всё, что делают сотни раз. В этом жесте не было ни галантности, ни тепла, ни дистанции. Только контроль. — Добрый вечер, — сказал он ровно. — Ваше благородие, — усмехнулась она, опускаясь на сиденье. — Ты сегодня прямо джентльмен. — Не привыкай, — ответил он и закрыл дверь.   Звук хлопка разрезал воздух — коротко, глухо, как точка в конце предложения, после которой уже нельзя вернуться назад.   Они выехали со двора, и город сразу обступил стекло. Бостон дышал огнями: мокрый асфальт тянул их вниз, лужи дробили свет, превращая улицы в размытые полосы, будто реальность слегка потеряла резкость.   В салоне было иначе — теснее, тише, плотнее. Слишком мало пространства, чтобы спрятать мысли.   Эвелин повернулась к нему. К линии челюсти, к сосредоточенности в руках на руле, к тому, как он никогда не отдаёт лицо полностью, будто даже в разговоре оставляет себе запас отступления. — Кейн, — сказала она тише, чем раньше. — Ты волнуешься?   Он не ответил сразу. Дорога впереди текла ровно, но пальцы на руле держались чуть жёстче, чем нужно. — Нет, — сказал он наконец. — Врёшь. — Может быть.   Этого «может быть» хватило, чтобы она перестала давить. Улыбка стала мягче, почти задумчивой. Она отвернулась к окну, наблюдая, как город размазывается в стекле.   Снаружи жизнь продолжала шуметь — машины, свет, движение, чужие разговоры. А внутри машины постепенно формировалась другая реальность: тише, опаснее, плотнее.   И в ней у Эвелин уже было странное, ещё не оформленное ощущение — сегодняшний вечер не останется просто вечером.   Кейн вёл машину так, будто дорога была продолжением его тела. Он не смотрел на неё напрямую, но держал в поле зрения — в отражении стекла, в периферии, в том, как она живёт рядом слишком свободно для человека, который должен был быть осторожнее. — Ммм, Кейн… — её голос вытянулся лениво, с той мягкой интонацией, в которой всегда пряталась проверка. — Как прошёл день? Что делал?   Он переключил передачу чуть резче, чем нужно, и это движение выдало больше, чем слова. — Работал. — Скучал по мне? — она повернулась к нему быстрее, чем следовало, будто пыталась не дать разговору стать серьёзным. — Хоть немного?   Он бросил на неё короткий взгляд — не ответ, а границу. — У тебя слишком высокое самомнение. — Это не ответ. — Это он и есть.   Она фыркнула, но не отвернулась полностью. Только чуть сместилась в сиденье, устраиваясь удобнее, как будто спор для неё был не конфликтом, а формой присутствия рядом с ним. — Ты невыносим. Я забыла, какой ты… — она задумалась на секунду, подбирая слово, словно любое было слишком простым. — Упёртый. Как бетон. — Спасибо, — спокойно ответил он. — На здоровье.   Она снова посмотрела в окно, но ненадолго. Её взгляд всё равно возвращался к нему — не как интерес, а как привычка, которая уже успела стать автоматической. — Ладно. Если не хочешь про себя — расскажи про город. Кто умер, кто женился, кто сел. Я пять лет здесь не была. — Много всего.   Он говорил ровно, почти без интонации, но в этой ровности чувствовалась закрытость — не агрессия, а привычка ничего не отдавать просто так. — Но ты ведь не за этим вернулась, — добавил он спустя паузу.   Эвелин чуть усмехнулась, глядя вперёд. — А за чем я вернулась?   Он не ответил сразу. И в этом молчании было больше понимания, чем в любом слове.   Эвелин подалась вперёд почти незаметно — не как вызов, а как движение человека, которому внезапно стало тесно в собственном расстоянии. В машине сразу изменился воздух: будто между ними стало меньше пространства, чем должно быть физически возможно.   Она смотрела на него в упор, не моргая. — Ну?   Кейн не повернул головы сразу. Секунда, вторая — дорога тянулась ровной линией впереди, и только пальцы на руле чуть сильнее сжались. — Ты вернулась, потому что Лорен устала бегать, а Келл не стал спорить. И потому что тебе надоела Англия, — сказал он наконец ровно, без нажима, будто просто озвучивал факты.   Эвелин чуть усмехнулась, но в этой усмешке уже не было лёгкости. — Откуда ты знаешь? — Я знаю тебя.   Он сказал это спокойно, почти холодно, но взгляд на секунду задержался на боковом зеркале — не на ней напрямую, как будто прямой контакт был чем-то лишним. — И что ещё ты знаешь? — спросила она тише.   Он не ответил.   И в этот раз молчание не было паузой. Оно стало границей. Невидимой, но плотной — такой, в которую не принято упираться.   Эвелин не отводила взгляд. В машине стало слышно всё: гул шин, редкий щелчок поворотника, собственное дыхание, которое почему-то стало чуть глубже.    — Ты правда рад меня видеть? Или тебе со мной неудобно?   На этот раз он выдохнул медленно, так, будто внутри у него уже давно был готов ответ, но он не подходил ни к одному безопасному варианту реальности. — Если бы мне было неудобно, я бы не согласился на эту поездку, — сказал он наконец.   И после этих слов в салоне что-то изменилось. Не резко — почти незаметно, как смещение температуры. Разговор перестал быть обменом фраз и стал чем-то более плотным, чем можно держать словами. Эвелин отвернулась к окну, но уже не полностью — взгляд то и дело возвращался к нему, будто сам собой.   Снаружи город растворялся в темноте. Фонари тянулись вдоль дороги, редкие машины проносились мимо, оставляя за собой полосы света. Всё было живым — и одновременно далёким. Когда они свернули к побережью, ветер ударил сразу, как только открылась перспектива воды. Воздух стал резче, холоднее, честнее. Старый пирс лежал перед ними — бетон, потемневший от времени, ржавые цепи, тёмная вода, которая не отражала, а глотала свет. Вдали — огни города, размытые, как чужая жизнь, которая идёт без паузы.   Кейн заглушил двигатель.   Тишина после мотора была почти оглушающей. Он вышел первым. Здесь он двигался иначе — собраннее, жестче, будто место само выпрямляло его изнутри. Обошёл машину, открыл дверь ей. — Леди, — сказал он сухо.   Эвелин хмыкнула, но без привычной лёгкости. Скорее — как человек, который вдруг заметил что-то новое в старом рисунке. — Ого. Ну просто джентельмен сегодня.   Она вложила ладонь в его руку. Кейн помог ей выйти — коротко, точно, без задержки. Но на долю секунды их контакт задержался чуть дольше, чем требовалось логике.   И этого хватило, чтобы воздух между ними снова стал другим.   Он отпустил.   Ветер тут же влез между ними, заполняя пустоту.   Эвелин подошла к краю пирса, опираясь на цепь. Металл был холодным даже через пальцы. Вода внизу двигалась лениво, тяжело, как будто не имела ни начала, ни цели. — Это твоё место? — спросила она, не оборачиваясь. — Часто сюда водишь девчонок?   Кейн стоял чуть позади. Не рядом — на дистанции, которую он всегда держал автоматически. — Никого.   Она чуть повернула голову. — Никого? — Ни одной.   Ответ был ровный, без попытки оправдаться или усилить значение. Просто факт.   Эвелин усмехнулась, но скорее для себя. Она перегнулась чуть дальше через цепь, смотря вниз. Вода под пирсом казалась гуще, чем должна была быть — почти чёрной, живой, холодной. — Красиво, — сказала она тише. — Жутко. Но красиво. — Здесь тихо, — ответил он. — Никто не приходит. — Ты поэтому сюда ездишь?   Пауза.   Кейн посмотрел на воду, не на неё. — Я поэтому здесь остаюсь, когда приезжаю.   Эвелин медленно повернулась к нему. — И что ты здесь делаешь? — Сижу. — И всё? — Иногда думаю.   Ветер усилился, срывая с воды мелкие волны. Где-то далеко крикнула чайка, но звук сразу растворился. — О чём? — спросила она.   Он не ответил. И это молчание не было уходом. Оно было честнее любых слов — потому что в нём было слишком много того, что не переводилось в язык.   Эвелин сделала шаг ближе. Не резко — скорее так, будто расстояние между ними просто перестало существовать как правило. — Ты всегда такой закрытый? Или только со мной?   Теперь он посмотрел на неё дольше. Не изучая — удерживая. — Я такой со всеми. — А мне казалось, раньше было иначе. — Раньше ты была ребёнком.   Фраза упала спокойно, без давления. Но в ней было окончательное разделение.   Эвелин не отвела взгляд. — А теперь я взрослая.   Она сделала ещё один шаг — и теперь между ними оставалось слишком мало пространства для случайности. — Я не боюсь твоей тишины, — добавила она тише. — Я просто хочу понять, кто ты.   Ветер ударил сильнее, и на секунду между ними стало почти невозможно слышать что-то ещё. Кейн не отступил. — Ты не готова это узнать, — сказал он. — Это мне решать. — Нет.   Слово прозвучало спокойно, но окончательно.   Он сделал шаг ближе. Теперь их разделяло почти ничего — только воздух, который вдруг стал плотным. — Если ты узнаешь, — добавил он тише, — ты либо уйдёшь, либо останешься. И оба варианта будут проблемой. — А если я уже знаю?   Он посмотрел на неё долго. Слишком долго для человека, который привык ничего не задерживать. — Нет, — сказал он наконец.   Пауза между ними стала почти физической. — Тогда скажи мне остальное, — прошептала она. — Нет. — Почему?   Он отвёл взгляд к воде. И в этом жесте было больше усталости, чем в любом объяснении. — Потому что после этого ты перестанешь быть Лисёнком, — сказал он тихо.   Она едва заметно дрогнула. — А кем я стану?   Он не ответил сразу. Секунда тянулась дольше обычного. — Кем-то, кого я не смогу защитить, — сказал он наконец. — Потому что буду слишком близко.       И в этот момент между ними не осталось ни игры, ни лёгкости. Только ветер. Только вода. И молчание, которое впервые стало не пустотой, а чем-то живым — слишком плотным, чтобы его можно было разорвать словами.   Кейн отступил от машины и опёрся спиной о капот. Металл под рубашкой был холодным, но он этого будто не замечал — стоял так, как стоят люди, которым привычнее держать дистанцию с миром, чем искать в нём удобство. Руки он скрестил на груди — жест закрытый, отработанный, почти автоматический. В нём не было позы, только защита.   Он смотрел на воду. Долго, ровно, будто там находился ответ на всё, что не требовало слов.   Говорила она — и он слушал. Не поворачивая головы. Не обозначая внимания. Но каждое её движение всё равно фиксировалось им, как будто пространство вокруг неё было отдельной системой координат. — Ладно, мистер взрослый «я не такой», — голос Эвелин прорезал ветер легко, с ленивой насмешкой, в которой не было злости — только привычка трогать границы. Она подошла ближе, оперлась рядом на капот, почти вплотную, так, что между ними осталось слишком мало воздуха. — Давай о весёлом. Меня не было пять лет, я знаю, ты скучал, всё такое…   Он не отреагировал сразу. Только ветер с воды зацепил край его рубашки, заставив ткань едва заметно дрогнуть.   Эвелин толкнула его плечом — легко, почти случайно, но с тем точным инстинктом, с которым она всегда проверяла, где проходит граница дозволенного. — …ну давай, расскажи. Кто у вас тут женился, развёлся, кого закопали между делом? Где мои криминальные сплетни?   Кейн медленно повернул голову. Не резко — как человек, который не удивляется словам, но фиксирует факт их существования. Взгляд опустился сверху вниз, коротко, без лишнего интереса. Ветер сразу поймал её волосы — вишнёвые пряди ударили ей в лицо, спутались, сделали её резче, живее, чем позволял бы этот холодный пирс. — Ты серьёзно? — спросил он спокойно. — Абсолютно, — она даже не моргнула. — Я пять лет пила чай с молоком и слушала про британскую монархию. Мне нужно что-то нормальное. Жизнь. Кровь. Брак. Разводы.   Он задержал взгляд на ней чуть дольше, чем обычно позволял себе в разговорах. Не из интереса — скорее из оценки того, насколько она действительно изменилась. — Марко женился. — Какой Марко? — она прищурилась. — С родинкой? — С бровью. — А, этот, — она кивнула, будто в голове действительно всплыло лицо. — Страшный. — Самый. — И на ком он? — Синди. Бар на Чарльз-стрит.   Эвелин оживилась мгновенно, как будто внутри щёлкнул переключатель. — Синди? Та самая «вы все эмоционально недоступные»? — Она сказала «психопаты», — ровно поправил он. — Ещё лучше. И что, счастливы? — Двойня. Год назад.   Она рассмеялась — громко, искренне, запрокинув голову на секунду. Смех на долю мгновения разорвал тяжесть воздуха между ними. — Это катастрофа. Ладно. Кто развёлся? — Доминик. — С Лиз? — С Лиз. — Я знала, — она даже довольно щёлкнула пальцами. — Она слишком громкая. Он слишком пустой. Как ты.   Кейн посмотрел на неё ровно. — Я не пустой. — Ты молчаливый, как рыба.   Она повернулась к нему полностью, будто теперь разговор стал важнее всего остального вокруг — ветра, воды, пирса. — Ладно. Дальше. Кто сел? — Винсент. — О, Винсент… за что?   Кейн не ответил сразу. Он редко отвечал быстро на такие вещи — не потому что не знал, а потому что не любил превращать их в слова. — Попытался обмануть партнёров в Нью-Йорке. — И? — Его сначала положили в больницу. Потом посадили.   Эвелин тихо присвистнула. — Жёстко.   И в этом коротком слове неожиданно стало меньше игры и больше реальности.   Пауза изменилась. Стала плотнее. — А ты? — её голос стал тише, уже без насмешки. — У тебя кто-то был, пока меня не было?   Кейн отвернулся к воде. Это движение почти никто бы не заметил — но оно выдало больше, чем ответ. — Нет. — Совсем? — Совсем. — Мне говорили иначе.   Челюсть у него напряглась едва заметно. — Кто говорил? — Мама.   Между ними повисла тишина. Не пустая — насыщенная чужими словами, которые не принадлежали ни одному из них, но уже успели повлиять. — Было, — сказал он наконец. — Закончилось. — Из-за измены?   Он посмотрел на неё холодно, но без раздражения — скорее как на линию, которую не стоило пересекать. — Откуда ты знаешь? — Мне сказали.   Пауза стала тяжелее. — Бывает, — добавил он.   И в этом «бывает» не было оправдания. Только закрытие темы.   Эвелин не отступила. — Ничего не проходит, Кейн.   Он наконец посмотрел на неё прямо.   Долго.   Как будто впервые за вечер увидел не привычную девчонку, а что-то другое — более острое, более сложное. — Откуда в тебе это? — спросил он тихо. — Я просто не умею закрываться, — она пожала плечами, но в этом жесте не было лёгкости. — Я наоборот — слишком открываюсь. Поэтому и ломаюсь чаще.   Ветер на секунду стих. И в этой тишине её слова прозвучали громче, чем любой звук до этого. Она отвернулась первой — как будто сама испугалась того, насколько это прозвучало честно. — Ладно, хватит, — сказала уже легче. — Кто у вас там ещё из стариков позорится? — Дядя Луиджи до сих пор в кожаных штанах. — НЕТ, — она засмеялась резко, почти с облегчением. — Ему же за пятьдесят? — Шестьдесят два. — Это преступление.   Смех снова вернул воздух, сделал его менее тяжёлым. Она даже согнулась, опираясь рукой о капот. — Я бы заплатила, чтобы это увидеть. — Не стоит, — впервые за вечер в его голосе мелькнуло что-то почти тёплое. — Это опыт, который не возвращает деньги.   Она вытерла глаза, всё ещё смеясь.   И потом, почти внезапно: — Я скучала по тебе.   Пауза оборвалась. Смех исчез так же быстро, как появился. Кейн не ответил сразу. И это молчание уже не было привычным. Оно стало плотным, опасно честным. — Не говори так, — сказал он наконец. — Почему?   Он отвёл взгляд к воде. — Потому что ты не понимаешь, что говоришь. — А может, я понимаю лучше тебя.   Он снова посмотрел на неё.   Долго.   И впервые за весь вечер не нашёл в себе простой, безопасный ответ.   Ветер путал её вишнёвые волосы, бросал их на лицо, заставляя постоянно отводить пряди за ухо. Помада на губах почти стерлась, оставив лишь тонкий след цвета — как напоминание о том, что она была здесь не случайно и не мимолётно. Всё в ней выглядело слишком живым для этого места: для сырого бетона, тёмной воды, глухого гула города где-то позади.   Корабль медленно прошёл вдали, разрезая чёрную поверхность залива. Машина где-то за спиной резко просигналила и тут же затихла. Мир продолжал существовать отдельно, шуметь, двигаться, торопиться — но здесь, на краю пирса, время будто потеряло привычную плотность.   Между ними оставалось меньше десяти сантиметров.   И в этом расстоянии было больше напряжения, чем в любом слове.   Кейн первым нарушил неподвижность. Он отстранился от машины, выпрямился, словно возвращая себе контроль над телом. — Поехали, — сказал он ровно. — Отвезу тебя домой.   Эвелин чуть склонила голову, будто проверяя его на прочность этим простым предложением. — Рановато, — отозвалась она спокойно.   Он не стал реагировать на интонацию. — Не рановато. Для тебя — самое то.   Тишина между ними не распалась, а наоборот, стала плотнее. В ней не было ни обиды, ни сопротивления — только лёгкое, почти упрямое принятие. — Ладно, — сказала она наконец. И уже у двери, с той же спокойной лёгкостью, добавила: — Но в следующий раз ты будешь со мной откровеннее.   Кейн на мгновение приподнял бровь. — В следующий раз?   Она усмехнулась, будто сама мысль о «разовом» варианте казалась ей наивной. — А ты думал, это разовая акция? Нет, Кейн. Мы только начали.   Он задержался на секунду дольше, чем требовалось, прежде чем обойти машину. Движение было привычным, выверенным, но внутри него что-то сместилось — едва заметно, почти неуловимо.   Двигатель заработал ровно, глухо, как всегда. — Ты опасна, — сказал он, не глядя на неё. — А ты — нет? — ответила она так же спокойно.   И это звучало не как спор, а как признание равного риска.   Дорога до её дома прошла в молчании. Но это молчание уже не было пустым. Оно стало плотным, натянутым, как пространство, в котором что-то уже произошло, но ещё не получило имени. Город за окном двигался, жил своей привычной жизнью, но внутри машины время будто стало медленнее, вязче. У крыльца Кейн остановился. Свет фонаря ложился на ступени неровными пятнами. Они попрощались и она ушла, не оборачиваясь. Он смотрел, как за ней закрывается дверь, и не сразу отвёл взгляд — словно в этом движении было что-то, что стоило запомнить дольше, чем обычно.   Тишина после её ухода не была пустой — она была плотной, вязкой, как воздух перед грозой. Он закурил, не выходя из машины, и так и остался сидеть, глядя вверх, на тёмное окно её комнаты.   Свет зажёгся неожиданно резко, как вспышка. Потом погас — так же быстро, будто его и не было. Кейн не двигался ещё несколько секунд. Потом завёл двигатель и уехал.   В квартире его встретила та же безупречная тишина, к которой он давно привык и которую так же давно перестал замечать. Щёлкнул выключатель — свет разлился по гостиной ровно, холодно, без тени уюта.   Рояль в углу. Диван. Стойка с виски. Ни одной фотографии, ни одной случайной вещи. Пространство, выстроенное так, будто здесь никто никогда не задерживается дольше необходимого.   Он снял куртку, бросил её на спинку стула и прошёл к столу. Лампа вспыхнула тёплым светом, почти чужим в этом выверенном холоде. Бумаги. Ноутбук. Конверты без обратных адресов. Он сел, не раздумывая.   Работа.   Цифры ложились в привычный порядок: транзакции, поставки из Мэна, долги в Филадельфии, слишком шумный Броктон. Он читал строки так, как учили — сначала глазами, потом инстинктом. Фальшь он чувствовал раньше, чем успевал её осознать.   Но сегодня этот навык давал сбой.   Не в документах.   В нём самом.   Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.   В голове всплыло нечто не имеющее отношения ни к цифрам, ни к схемам. Запах. Лёгкий, сладкий, почти вызывающий — вишня. И взгляд. Прямой, слишком спокойный, слишком уверенный для человека, который должен был держаться на расстоянии. — Чёрт…   Слова сорвались почти беззвучно. Он провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть это ощущение.   Встал. Налил виски. Два пальца, без льда. Выпил сразу. Горечь обожгла горло, но ничего не изменила. Ни ясности. Ни тишины внутри.   Он вернулся к столу. Заставил себя смотреть в документы.   Цифры были правильными. Всё сходилось. Всё работало. Всё под контролем.   Кроме одного.   Она не вписывалась ни в одну систему, которую он знал.   Он ожидал, что она изменится за пять лет — это было неизбежно. Но не так. Не настолько.       Волосы у неё были яркие, вишнёвые — слишком живые для его мира, где всё давно привыкло к приглушённым тонам. Взгляд уже не детский, но и не взрослый в привычном смысле: в нём сквозило что-то опасно уверенное, почти дерзкое. И движения её… Слишком свободные.Слишком близкие.       Он вспомнил, как она наклонялась к холодильнику, совершенно не думая о расстоянии. Как стояла рядом на пирсе — почти вплотную, словно личные границы для неё были условностью, которой она никогда не следовала. Она никогда не отступала.И это было хуже всего. Кейн медленно закрыл глаза. Он привык читать людей. Привык разбирать их желания, слабости и игры ещё до первого слова. Но с ней всё ломалось.       Она не играла по известным правилам — или играла так, будто правил для неё просто не существовало. Она садилась так, чтобы он ловил её отражение. Смеялась так, чтобы звук её смеха ещё долго висел в воздухе. Произносила его имя так, будто вкладывала в него больше смысла, чем он когда-либо позволял себе признать. Он открыл глаза и потянулся к телефону. Экран вспыхнул в темноте холодным светом. Её имя.       Пальцы замерли над экраном. Он не нажал. Только смотрел. Почти бездумно встал — движение, отточенное годами одиночества. Рояль в углу квартиры казался продолжением его самого. Он сел и опустил пальцы на клавиши, не выбирая мелодии. Музыка пришла сама — тёмная, густая, медленная. Лунная соната Бетховена. Единственное, что он позволял себе играть, когда внутри становилось слишком шумно. Сегодня этот шум был почти невыносим.       Её голос всплыл в памяти с пугающей ясностью: «Ты правда рад меня видеть? Или тебе со мной неудобно?»       С ней ему было удобно.       Слишком удобно.       Как в старой одежде, которую давно пора было выбросить, но в которой почему-то дышалось легче всего. И именно поэтому это было опасно. Он не имел права на это чувство. Особенно — не с ней. Она была дочерью Келла. Дочерью единственного человека, который никогда его не предавал. Который вытащил его из той пропасти, о которой Кейн предпочитал не вспоминать. Который когда-то дал ему шанс. И он дал слово: не приближаться. Держать дистанцию. Но она не признавала никаких дистанций. Каждый раз подходила ближе, будто границ не существовало вовсе. И каждый раз он — вопреки всему — не отступал. Он доиграл и убрал руки с клавиш. Тишина, опустившаяся на квартиру, была тяжёлой и гулкой, словно воздух перед бурей.       Час ночи.       Он открыл её профиль в телефоне. Обычный Instagram, без лишней мишуры. Фотографии из Англии, Парижа, Барселоны. Она улыбалась легко, будто мир был намного проще, чем он есть. С подругами, с вином, на пляже — в коротком платье, которое одновременно ничего не обещало и задавало слишком много вопросов. На снимке с каким-то парнем его взгляд задержался дольше, чем следовало. Потом он всё же пролистал дальше и закрыл приложение.       Он ещё долго лежал без сна, уставившись в темноту потолка, пока часы не перевалили за три. Сон обходил его стороной, оставляя наедине с навязчивыми образами.       Вишнёвые волосы.       Её прямой, слишком уверенный взгляд.   И то, как между ними почти не оставалось расстояния. Самое раздражающее заключалось даже не в этом. А в том, что завтра она обязательно напишет. И он ответит. Не из желания и не из привычки — а потому что тишина рядом с ней ощущалась как поражение. Как уступка. Как признание того, чему он до сих пор не решался дать имя. А Кейн не умел отступать. И уж точно не умел проигрывать.