Часть 5. Тени прошлого

Ночью Александру снова приснился сон. На этот раз он был ярче и детальнее всех предыдущих — не обрывочное видение, а целостная, живая сцена, словно вырванная из самой сердцевины его утраченной памяти. Он сидит за столом в той самой комнате, залитой мягким солнечным светом. Стены оклеены светлыми обоями с едва заметным растительным узором. На полу — потёртый, но уютный ковёр, на котором валяется несколько детских игрушек: плюшевый медведь с оторванным ухом, деревянный паровозик, кукла с растрёпанными волосами. За окном шумит город — приглушённо, ненавязчиво, как далёкий прибой. Перед ним на столе — раскрытая книга, но он не читает. Он смотрит на фотографию в деревянной рамке. Снимок цветной, яркий, сделанный, кажется, в парке на фоне фонтана. На фотографии трое: он сам — моложе, без седины в висках, с живыми, смеющимися глазами; женщина с добрым, открытым лицом и светлыми волосами, убранными под косынку; и девочка лет семи с косичками, зажавшая в руке воздушный шарик. Женщина улыбается, и он вспоминает её имя — Анна. Аня. Его Аня. Девочку зовут Катя. Катюша. Ей семь лет, она ходит в первый класс, любит рисовать принцесс и драконов, боится грозы и обожает мороженое, особенно клубничное. Она левша, и это её немного смущает, но он всегда говорит ей, что левши — особенные. — Пап, смотри, что я нарисовала! — Катя вбегает в комнату, размахивая листком бумаги. На рисунке — три фигурки: большая, поменьше и совсем маленькая. Фигурки держатся за руки, над ними светит солнце с улыбающимся лицом, а вокруг — цветы, похожие на разноцветные кляксы. — Это ты, это мама, а это я. И ещё наша кошка Мурка, но она не поместилась, поэтому я нарисую её на другом листе! Он берёт рисунок, рассматривает с преувеличенной внимательностью. Улыбается — широко, искренне. — Очень красиво, солнышко. Особенно мне нравится солнце. Оно такое... улыбчивое. Повесим на холодильник? — Да! — она хлопает в ладоши, подпрыгивает на месте. — И маме покажем, когда она придёт! — Обязательно покажем. А где мама, кстати? — Пошла в магазин за молоком. Сказала, что испечёт твой любимый пирог с яблоками. — Катя на мгновение становится серьёзной. — Пап, а ты сегодня никуда не уйдёшь? А то в прошлый раз ты обещал почитать сказку, а тебя вызвали на работу. В груди что-то сжимается — знакомое чувство вины, которое он испытывал сотни раз. Работа, вечно эта работа... — Сегодня никуда не уйду, — обещает он. — Сегодня только ты, я и мама. И сказка. И, может быть, даже мультфильмы перед сном. — Ура! — Катя снова хлопает в ладоши и убегает на кухню, оставляя за собой шлейф детского смеха. Он смотрит ей вслед, и в груди разливается тепло. Счастье. Простое, человеческое, ничем не примечательное счастье, которого он, кажется, не ценил, пока не потерял. Видение сменилось — мягко, как меняются кадры в кино. Он стоит на балконе того самого города. Вечер, солнце садится за горизонт, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона. Внизу шумят машины, спешат прохожие, где-то играет музыка — старая, знакомая мелодия, от которой щемит сердце. В руке — телефон, маленькое металлическое устройство с тёмным экраном. Он набирает номер, подносит к уху. Гудки — один, второй, третий. Наконец, щелчок. — Алло? — голос Анны звучит встревоженно, но в нём слышится и облегчение. — Ты где? Я уже начала волноваться. Обещал быть дома час назад. — Прости, задержался на работе. Шеф попросил доделать отчёт, а я не мог отказать. Уже еду. Как там Катя? — Ждёт тебя. Отказалась ложиться спать, пока папа не придёт и не почитает сказку. Сказала, что без папы сны неинтересные. — В голосе Анны звучит мягкая укоризна, смешанная с нежностью. — Сидит в кровати с книжкой, делает вид, что читает сама, но на самом деле ждёт тебя. Он смеётся. — Скоро буду. Очень скоро. Люблю тебя. — И я тебя. Ждём. Он убирает телефон в карман и смотрит на город. Солнце почти скрылось за горизонтом, и в окнах домов загораются огни. Где-то там, в одной из этих стеклянных коробок, его ждут. Жена. Дочь. Дом. Семья. Всё, ради чего стоит жить. Он счастлив. По-настоящему, безоговорочно счастлив. И даже не подозревает, что это счастье скоро закончится. Видение оборвалось. Александр проснулся с мокрыми глазами. Он лежал, глядя в потолок, и пытался удержать ускользающие образы. Анна. Катя. Его жена и дочь. Там, в прошлой жизни, у него была семья. Он был мужем. Отцом. Человеком, которого любили и ждали дома. Что с ними стало? Живы ли они? Помнят ли его? Или для них он просто исчез однажды — ушёл на работу и не вернулся, оставив после себя пустоту и вопросы без ответов? Он не знал. И это незнание разъедало изнутри сильнее любой физической боли. Александр сел на кровати, обхватив голову руками. Воспоминания нахлынули так ярко, что на мгновение перекрыли реальность. Он всё ещё чувствовал запах того дома — смесь выпечки, детского мыла и чего-то ещё, неуловимо родного. Слышал смех Кати. Видел улыбку Анны. И одновременно понимал: всё это в прошлом. В мире, которого для него больше нет. Или который для него никогда не существовал — если верить тому, что он всего лишь клон с имплантированной памятью. Кто я? — снова и снова спрашивал он себя. — Человек, потерявший семью? Или копия, которой внушили, что у неё была семья? Ответа не было. Была только пустота и боль. Дверь открылась без стука. Вошла Вера — сегодня она была в тёмной одежде, без белого халата, и выглядела встревоженной. Её светлые волосы, обычно собранные в аккуратный пучок, сегодня были распущены и падали на плечи, что придавало ей какой-то особенно беззащитный вид. — Александр Сергеевич, — начала она, но осеклась, увидев его лицо. — Что случилось? Вы плакали? — Сон, — глухо ответил он, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Я вспомнил. Жену. Дочь. Их имена — Анна и Катя. Я помню их лица, их голоса, наш дом. Я был счастлив, Вера Дмитриевна. А теперь... теперь я не знаю, были ли они на самом деле или это просто... имплантированная ложь. Вера медленно подошла и села на край кровати. Она не торопилась с ответом, и Александр был благодарен ей за это молчание. — Я не знаю, — сказала она наконец. — Я не могу сказать вам, реальны ли эти воспоминания или это часть загруженной психоматрицы. Но я знаю одно: для вас они реальны. Вы их чувствуете. Вы их помните. И это делает их частью вас, независимо от происхождения. — Но если они ложь? Если я просто... конструкт, которому внушили, что он был человеком? Вера посмотрела ему в глаза — прямо, без тени профессиональной отстранённости. — Тогда вы всё равно человек, Александр Сергеевич. Потому что человек — это не только прошлое. Это то, что он чувствует сейчас. То, к чему он стремится. То, ради чего он готов бороться. У вас есть чувства. У вас есть стремления. Вы боретесь за свою жизнь. Этого достаточно. Он долго молчал, переваривая её слова. Потом кивнул. — Спасибо. Мне нужно было это услышать. Вера слабо улыбнулась, но её улыбка тут же погасла. — Александр Сергеевич, у меня плохие новости. Кравцов назначил глубокое сканирование на завтра. Александр резко выпрямился, отгоняя остатки сна и меланхолии. — Что это значит? — Это инвазивная процедура. Вас подключат к аппаратуре, которая считает всю активность полимера. Уровень интеграции, ваш резерв, скрытые способности — всё. Абсолютно всё. Кравцов узнает правду о вашем прогрессе. И тогда... Она не договорила, но Александр понял. — Утилизация. Или разборка на образцы. Он не потерпит объекта, который развивается быстрее, чем он может контролировать. — Да. — Вера сглотнула. — Я пыталась отложить процедуру, ссылалась на ваше нестабильное состояние, но он был непреклонен. Сказал, что если я ещё раз попытаюсь саботировать его распоряжения, он лично займётся мной. И я ему верю. В палате повисла тяжёлая тишина. Александр смотрел на свои руки — те самые, с которых срывались голубые искры. Руки, которые становились сильнее с каждым днём. Руки, которые могли стать его спасением или его погибелью. — Нужно бежать, — сказал он наконец. — Сегодня ночью. Вера кивнула, и в её глазах он увидел не страх, а решимость. — Я уже думала об этом. У меня есть план. Но он рискованный, и у нас нет права на ошибку. — Рассказывайте.