Глава 3. Игра в терпение

P.S.: в этой главе присутствует описание сцен сексуального характера, если вам некомфортно, прошу, читайте, пролистывая такие моменты. Спасибо!

***

Они были вместе меньше недели. Всего несколько дней — с тех пор, как он поцеловал её в темноте её комнаты. С тех пор, как они проснулись в обнимку под утро, и он впервые за много лет понял, что такое просыпаться не одному, он целовал ее в макушку и сам не верил, что он не спит и все это не его сон. Всего несколько дней — а мир вокруг них будто переключили на другую скорость. Более быструю. Более громкую. Более живую. Виен ловила себя на мысли, что её день не начинается, пока она не увидит его. Что в перерывах между уроками она ищет его взглядом — даже когда они сидят за одной партой. Что сердце начинает биться чаще, когда он произносит её имя. Она хотела рассказать ему все-все о себе и узнать о нем тоже все, хотела узнать, о чем он думает, о чем мечтает. Хотела заботиться о нем, как мама заботится о папе, ведь Тэ очень мило реагировал на эту заботу. Он казался взрослым, самостоятельным и отстраненным от других. Будто бы все умел в этом мире, но иногда он нуждался в помощи не меньше ее самой. И речь не о домашке или перевязках. Она видела, как в моменте, когда получал сообщение на телефоне от отца, он резко уходил в себя, его озорные глаза угасали и улыбка сползала с лица. Он мог сидеть так часами, крутя мысли в своей голове, раньше она только могла наблюдать за этим и тихо переживать за него. Сейчас же, видя это, она могла коснуться его плеча, погладить по голове, на крайний случай поцеловать. Тогда ее Тэ снова возвращался, забывая о своих проблемах, он начинал светиться, а Ви так радовалась, когда у нее получалось хоть немного, но расслабить его. А он… Он просто не мог насытиться. Её голос звенел в его ушах даже тогда, когда она молчала. Её запах — сладкий, цветочный — оставался на его одежде после школы, и он специально садился ближе к ней, чтобы аромат был сильнее, чтобы чувствовать его дольше. Её улыбка — та, редкая, когда она не прячет её в учебник, — была для него наградой, за которую он готов был на всё. Он сразу научился определять по шагам, по вздоху её настроение, знал наперед, что она скажет, ловил каждый ее взгляд, каждое случайное прикосновение. Теперь он мог и сам ее коснуться, она не пугалась, не отстранялась, а наоборот тянулась к нему в ответ. Он рассказывал ей самые тупые шутки, которые только знал, лишь бы она ярче сияла. Они уже знали, как молчать вместе — и эта тишина не давила, а согревала. Они уже знали, как смотреть друг на друга — и в этих взглядах было больше, чем в любых словах. Они уже знали, как поправлять друг другу волосы, как переплетать пальцы под столом, как улыбаться, когда кто-то из них входил в комнату. Будто тренировались всю жизнь. Будто репетировали где-то там, до встречи, чтобы сейчас — здесь — сыграть главную партию без единой ошибки. — Мы ведём себя как старички, которые прожили вместе полвека, — сказала Виен как-то. И это было правдой. Только старички за полвека устают друг от друга. А они с каждым часом становились только жаднее. До его голоса. До её улыбки. До того, как он говорит «я люблю тебя» — и она чувствует это каждой клеткой, каждой секундой, каждой совместной минутой. Сердце болело, если она долго не слышала его голос. Он засыпал и просыпался с мыслью о ней. Они были вместе меньше недели. Но уже знали — это навсегда.

***

— Мои родители хотят с тобой познакомиться, — сказала Виен через пару дней после вечеринки. Они гуляли по району, и она вдруг остановилась, глядя на него с той смесью решимости и страха, которая появлялась на её лице, когда она собиралась сказать что-то важное. Тэхен, который в тот момент пил воду из бутылки, поперхнулся. — Что? — прохрипел он, вытирая подбородок. Глаза округлились. — Зачем? Она не могла сдержать улыбки. Такой грозный с виду, а тут трясётся как осиновый лист. — Затем, что я их дочь. И они хотят знать, с кем я провожу время. Прямо как все нормальные родители, знаешь? — Скажи им, что с тихим, скромным мальчиком, — он заговорил быстрее, перебирая варианты. — Который учится на одни пятёрки и мечтает стать библиотекарем. Или архитектором. Или кем они захотят. — Тэхен. — А что надеть? — он уже не слышал её. — Костюм? Галстук? Я могу купить. Или лучше без галстука? Чтобы выглядеть проще? А вдруг я им не понравлюсь? А если они запретят тебе со мной встречаться? А если… — Тэхен, — она взяла его за руки, сжала, заставляя остановиться. — Они будут тебя обожать. Потому что я тебя обожаю. А им важно только моё счастье. Он посмотрел на неё. В её глаза — спокойные, уверенные, голубые, как то самое небо, в котором они когда-то смотрели на звёзды. И поверил. Потому что когда она говорила так — тихо, но твёрдо, — невозможно было не верить.

***

Он пришёл тридцать первого декабря. Родители пригласили его отметить Новый год вместе. Он был только рад — и одновременно так нервничал, что за час до выхода перемерил три рубашки, пока не выбрал ту, в которой, как ему показалось, выглядел достаточно прилично, но не слишком вычурно. Припёрся с огромным пакетом, в котором лежал набор посуды. Белый с золотом, красивый — продавщица в магазине заверила, что это идеальный подарок для семьи. — Это слишком дорого, — сказала мама Виен, когда он вручил подарок. Серьёзно, даже сурово, но в глазах уже прыгали искорки. — Ничего слишком дорогого для семьи, которая воспитала такое чудо, — ответил Тэхен, кивнув на Виен. Мама растаяла. Папа пожал ему руку — крепко, по-мужски, — и Виен потом рассказывала, что он сказал соседям: «Парень с головой». Виен стояла в углу, красная как помидор, и мечтала провалиться сквозь землю. Или поцеловать его. Или и то, и другое одновременно. За праздничным ужином они говорили о школе, о планах на будущее. Тэхен рассказывал, что хочет поступать на бизнес-факультет. Виен — что на психологию. — Непростая профессия, — сказал папа, глядя на дочь. — Людям в душу лезть. — Она справится, — ответил Тэхен, даже не задумавшись. — У неё доброе сердце. И терпение золотое. Меня же терпит. Все засмеялись. Виен толкнула его локтем под столом, но внутри всё пело. Он верил в неё. Просто — верил. Без доказательств, без сомнений. После ужина родители вручили ему подарок. Тёплый зимний шарф — серый, мягкий, связанный вручную, неровными петлями, но с любовью. — Это тебе от нас, — сказала мама. — Чтобы не мёрз, когда провожаешь Виен. Тэхен взял шарф в руки. Погладил. Посмотрел на Виен — та улыбалась, и в её глазах была такая гордость, что у него перехватило дыхание. Потом на её маму. — Спасибо, — сказал он. Голос чуть дрогнул — только чуть, но Виен услышала. — Я… у меня давно не было такого. Мама ничего не сказала. Просто улыбнулась и погладила его по плечу. Виен смотрела на них и чувствовала, как сердце разрывается от любви. К нему. К маме. К этому моменту, который она запомнит навсегда.

***

Ровно в двенадцать они вышли на крыльцо. Снег падал крупными хлопьями, медленно, торжественно, будто природа тоже праздновала. Где-то вдалеке взрывались фейерверки, раскрашивая небо в красный, зелёный, золотой. — С Новым годом, — сказала она. — С Новым годом, — ответил он. Она улыбнулась. Поднялась на цыпочки и поцеловала его — легко, в уголок губ. Просто потому что не могла не поцеловать. — Спасибо за этот год, — сказала она, глядя ему в глаза. — За то, что ты в нём был. — А я благодарен за следующий, — ответил он. — Потому что в нём ты тоже будешь. Она хотела сказать что-то ещё, но он притянул её к себе и поцеловал по-настоящему. Под снегом, под фейерверками, под взглядами родителей, которые смотрели из окна и улыбались. И в этом поцелуе было обещание. Негромкое, непафосное — но настоящее. На все времена.

***

— У меня для тебя кое-что есть, — сказал Тэхен, когда они вернулись в дом и сняли мокрые куртки. Он достал из кармана маленькую бархатную коробочку. Виен замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз, а потом забилось где-то в горле. — Не бойся, не кольцо, — усмехнулся он, заметив её испуг. — Рано ещё. Она открыла коробочку. Внутри лежала подвеска на тонкой цепочке — звезда и маленький голубоватый камушек, переливающийся при свете. И рядом — серьги в том же стиле. — Это топаз, — сказал он. — Голубой. Как твои глазки. Она смотрела на украшения, на него, снова на украшения. Пальцы дрожали. Топаз переливался — то темнел, то вспыхивал, как кусочек неба, застывший в серебре. — Тэхен, это… — Не надо ничего говорить, — он улыбнулся. — Просто носи. Если нравится, конечно. Она надела подвеску — её руки тряслись так, что он помог застегнуть замочек. Серьги тоже надела сразу. Сегодня она чувствовала себя так, будто всё в её жизни наконец встало на свои места. — А теперь мой подарок, — сказала она. Достала из-под ёлки аккуратно упакованную коробку. Тэхен развернул. Внутри — духи. Тяжёлый флакон, тёмное стекло, название, которое он не узнал. — Открой, — сказала она. Он открыл, брызнул на запястье. Запах — древесный, с нотками кожи и табака. Тёплый. Глубокий. Его запах. — Откуда ты знаешь? — спросил он удивлённо. — Я сижу с тобой за партой почти полгода, — она улыбнулась, и в этой улыбке было столько гордости, будто она совершила подвиг. — Конечно, я знаю твой запах, знаю, что тебе понравится. Он посмотрел на неё. Потом засмеялся — низко, раскатисто, счастливо. — Ты психопатка, Ли Виен. Он притянул её к себе и поцеловал. Долго. С чувством. С расстановкой. Так, чтобы она поняла: это не просто «спасибо». Это «я твой». Это «я никуда не денусь». Это «ты — моё всё». — Спасибо, — сказал он, отрываясь от её губ. — За всё. — Это только начало, — ответила она.

***

Через час они уже были у Хосока. Квартира снова гудела — в этот раз народу больше: не только их класс, но и старшие, и младшие. Громко, шумно, весело. Когда они вошли вместе, держась за руки, комната взорвалась свистом. — Наконец-то! — заорал Хосок. — Я уже думал, вы никогда не признаетесь! — Мы признались ещё на прошлой неделе, — сказал Тэхен, усмехаясь. — Просто не всем сказали. — Ай, мелочи, — отмахнулся Хосок и сунул им в руки по стакану с чем-то шипучим. — Пейте, целуйтесь, радуйте народ! Виен покраснела. Тэхен усмехнулся. Они выпили, и он чмокнул её в щёку — специально при всех. Кто-то засвистел, кто-то зааплодировал. Вечер прошёл как в тумане: танцы, караоке, дурачества. Тэхен не отходил от неё ни на шаг — то руку на талию положит, то за руку возьмёт, то волосы поправит, будто боялся потерять её в толпе. — Ты как клей, — сказала она. — Какой клей? — Суперклей. От тебя не оторваться. — И не надо, — ответил он и снова поцеловал её в висок.

***

В январе, когда начались занятия, всё только укрепилось. — Ну вы артисты, — сказала Аён, когда Виен пришла в школу. — Дорогая, у тебя засос на шее. Я думала, ты у нас девочка приличная, а ты… — Это от плойки, — Виен сделала невинное лицо, но щёки уже горели. — Ой, рассказывай мне тут, — Аён закатила глаза и засмеялась. Виен оттолкнула подругу, но внутри всё пело. Даже Аён — вечно скептичная, вечно с иронией — и та радовалась за них. Это было странное чувство — когда твоё счастье не нужно прятать. Когда можно просто быть. Быть с ним. Быть собой.

***

Первые недели нового полугодия были похожи на солнечный удар. Они сидели за одной партой — как и раньше. Но теперь всё стало иначе. Его рука могла случайно накрыть её руку, когда они оба тянулись за тетрадью, — и никто не отдёргивал. Её нога под партой касалась его ноги — и это не вызывало желания отодвинуться, только лёгкую, тёплую дрожь где-то под рёбрами. На уроках он иногда рисовал на полях её тетради маленькие сердечки. Она зачёркивала их и писала сверху: «мелкий». Он писал ниже: «но тебе нравится». Она не отвечала. Только улыбалась в учебник — так, что учительница, наверное, думала, что ей очень интересна тема урока. Учителя ничего не замечали. Или делали вид. Какая разница.

***

На переменах они не расходились по компаниям — всё так же сидели рядом. Он давал ей один наушник, она слушала его музыку и иногда напевала тихонько, думая, что он не слышит. Он слышал. И улыбался. — Ты фальшивишь, — сказал он однажды, когда она особенно увлеклась. — А ты противный, — ответила она, выдёргивая наушник и делая вид, что обиделась. — Я люблю тебя, — сказал он. Она замерла. Даже после стольких раз эти слова заставляли её сердце пропускать удар. Она не знала, привыкнет ли когда-нибудь. Надеялась, что нет. — Я тебя тоже люблю. Он накрыл её ладонь своей. Прямо на парте. При всех. И никто даже не удивился. Никого уже не волновало, кто что подумает. — Господи, да когда ж вы уже намилуетесь, — говорили ребята, но в их голосах не было злости. Только улыбка.

***

Январь и начало февраля пролетели незаметно. Учёба, домашние задания, подготовка к экзаменам. Но между этим — они. Всё время — они. Сидели за одной партой, вместе ходили в столовую, вместе торчали в библиотеке после уроков, делая домашку. — Ты опять списываешь, — говорила она, видя, как его взгляд скользит по её тетради. — Я не списываю, — отвечал он с видом оскорблённой невинности. — Я вдохновляюсь. — Вдохновляйся своим учебником. — Скучно. Она закрывала тетрадь рукой. Он вздыхал, делал грустные глаза — такие честные, что невозможно было устоять, — и она сдавалась. — Последний раз, — говорила она. — Ты так говоришь каждый раз. — Потому что ты каждый раз списываешь. Он улыбался — той квадратной улыбкой, от которой у неё подкашивались колени, — и переписывал её решение.

***

Иногда он оставался у неё на ужин. Родители Виен уже привыкли к его присутствию: он приходил, снимал обувь, здоровался, помогал накрывать на стол. Ел то, что давали, хвалил мамину стряпню, шутил с папой. И всё это так естественно, будто всегда здесь был. — Ты бы оставался у нас чаще, — сказала однажды мама, ставя перед ним тарелку с супом. — Если пригласите — останусь, — ответил Тэхен. — Приглашаем, — улыбнулась она. Он посмотрел на Виен. Она смотрела на него. В её глазах была такая гордость, что он почувствовал себя победителем.

***

Школа, друзья, уроки, экзамены — всё это было фоном. Главным были они. Их разговоры в библиотеке, когда никто не слышал, и можно было говорить о самом важном. Их сплетённые пальцы под партой, когда учительница объясняла новую тему, и никто не видел, как его большой палец гладит её ладонь. Их взгляды... Он изменился. Перестал огрызаться с учителями. Начал носить ту самую рубашку, которую она хвалила, чаще. Даже драться перестал — потому что она просила. — Ты меня портишь, — сказал он однажды. — Раньше я был нормальным хулиганом, а теперь… — А теперь ты просто хулиган, который делает уроки и не получает выговоры, — закончила она. — Я тебя делаю лучше. — Это одно и то же. — Нет, — она покачала головой. — Портишь — когда ломаешь. Я тебя не ломаю. Я просто помогаю тебе стать тем, кем ты хочешь быть, но отчаянно пытаешься это скрыть. Он засмеялся. И понял, что она права. С ней он становился лучше. С ней он хотел становиться лучше. Не потому, что она требовала. А потому, что она верила.

***

Тринадцатого февраля родители Виен уехали в загородный отель. На три дня. — Приезжай завтра после школы, — сказала Виен по телефону, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — С вещами. — С вещами? — переспросил Тэхен. — Надолго? — На три дня. Родителей нет. У них там свидание... Сказали позвать тебя, чтобы я одна не оставалась. Будем жить. Он замолчал. Она слышала его дыхание — глубокое, неровное. — Тэхен? — Я слышу. Просто… перевариваю. — Что переваривать? — Что ты сказала «будем жить». Это звучит… по-взрослому. Она улыбнулась в трубку. Он не видел, но почувствовал — по теплу, которое разлилось в груди. — Приезжай, — повторила она. — Приеду.

***

Четырнадцатого февраля он стоял на пороге её дома. С рюкзаком за спиной и огромным пакетом в руке. — Ты что, переезжаешь? — спросила она, открывая дверь и окидывая его вещи оценивающим взглядом. — Ты сказала — с вещами. Я взял всё необходимое. И ещё кое-что. Он протянул пакет. Внутри — тюльпаны. Белые. Её любимые. — С Днём святого Валентина, миледи, — сказал он. Просто. Без пафоса. Но в его глазах было столько, что она забыла, как дышать. Она взяла цветы. Посмотрела на него — на его волосы, растрёпанные ветром, на его глаза, в которых горели огоньки, на его губы, которые она хотела целовать снова и снова. — Да вы романтик, Ким Тэхен. — Только для вас, Ли Виен. Она поцеловала его. Прямо на пороге. Не стесняясь соседей, не боясь, что кто-то увидит. Потому что не могла больше ждать. Потому что он стоял здесь, живой, настоящий, её. И это было важнее всего.

***

Вечер начался с готовки. Он жарил мясо, она резала салат. На кухне играла музыка — что-то спокойное, джазовое, с мягкими басами. Они двигались в такт, иногда сталкиваясь плечами, иногда целуясь — просто так, без повода. — Ты мне мешаешь, — сказала она, когда он обнял её со спины и положил подбородок на плечо. — Я помогаю, — возразил он, не разжимая рук. — Мотивационно? — Эмоционально. Она засмеялась. Он поцеловал её в шею — легонько, едва касаясь. Она вздрогнула, но не отстранилась. — Не отвлекайся, — сказала она, пытаясь сохранить серьёзность. — Я не отвлекаюсь, — ответил он. — Я многофункциональный. Она толкнула его локтем. Он отстранился — но ненадолго.

***

После ужина они смотрели ромкомы. Сидели на диване, накрывшись одним пледом. Она лежала у него на груди, он гладил её по волосам, перебирал пряди, накручивал на палец. Ей было так хорошо, что хотелось остановить время. — Скучно, — сказала она в середине второго фильма. — Фильм? — уточнил он. — Нет. Сидеть. — А что ты хочешь? Она подняла голову. Посмотрела на него с вызовом — тем самым, от которого у него внутри всё переворачивалось. Его глаза медленно расширялись — он не понял, на что она намекает, но уже знал: от этой женщины можно ожидать чего угодно. — Я хочу сделать маски для лица, — сказала она. Он выдохнул — с облегчением? с разочарованием? — и приподнял бровь. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — она села, сбросила его руку со своих волос. — У меня много их, после Нового года девочки надарили. Пошли скорее. — Виен… — Пожалуйста, — она посмотрела на него своими глазами — когда она чего-то очень хотела, она выглядела такой маленькой и такой уязвимой, что сказать «нет» у него просто не получалось. — Мне очень хочется. Он вздохнул. Сделал вид, что сдаётся под давлением. — Ты меня уговорила. Но если кто узнает — я скажу, что это ты меня заставила. — Я и заставила. — Вот именно. Они пошли в ванную. Она достала маски — с коллагеном и с зелёным чаем. Он сел на край ванны, она пристроилась напротив, на маленькой скамеечке, почти между его ног. — Закрой глаза, — скомандовала она. — Боюсь. — Чего? — Что ты меня накрасишь. — Это маска, а не тушь. Закрывай. Он закрыл. Она аккуратно наложила маску ему на лицо — прохладную, пахнущую огурцами. Её пальцы скользили по его лбу, щекам, касались губ. Она стояла очень близко. Может быть, маски — не такая уж и плохая идея? Потом она наложила маску себе. — Теперь сидим и ждём пятнадцать минут. — Что мы будем делать пятнадцать минут? — Смотреть друг на друга. Они смотрели. В тишине. Под светом лампы, который делал их лица мягкими, почти нереальными. — Мы похожи на пришельцев, — сказал он. — Ты похож на пришельца, — возразила она. — Я — на богиню красоты. Он хотел возразить, но маска натянула кожу, и он только фыркнул. Она смотрела на него — на его лицо, забавное, с белой субстанцией на щеках, но всё равно красивое. На его глаза, которые следили за ней из-под плёнки. На его губы, которые она так любила целовать. — Ты красивая, — сказал он вдруг. — Я с маской на лице. — Тем более. Она покраснела. Под маской было не видно, но он догадался — по её ушам, которые стали розовыми.

***

Через пятнадцать минут они смыли маски. Кожа стала гладкой, мягкой, сияющей. — Я чувствую себя новым, — сказал он. — Обновлённым. — Ты и есть новый. Обновлённая версия. Потом они выпили родительского домашнего вина — сладкого, тягучего, от которого сразу зашумело в голове. Напились. Не сильно, но достаточно, чтобы мир стал мягче, а слова — честнее. Она сидела у него на коленях. Обнимала за шею, смотрела в глаза. Её зрачки расширились — от алкоголя и от него. — Тэхен, — сказала она. — М? — Я люблю тебя. — Я знаю, — он улыбнулся. — Я тебя тоже. — Нет, я серьёзно. Я тебя так люблю, что иногда страшно. Он взял её лицо в ладони. Большими, тёплыми, осторожными, как будто она была сделана из хрусталя. — Мне тоже страшно, — сказал он. — Но это хороший страх. Как прыжок с вышки. Страшно, но ты всё равно летишь, потому что знаешь — внизу вода. И ты не разобьёшься. — Ты поэт, — прошептала она. — Любовник, — поправил он. — Пока только в теории. Но для тебя — стану кем угодно. Она начала целовать его — сначала губы, потом щёки, потом шею. Он откинул голову назад, закрыл глаза, позволяя ей делать всё, что она захочет. Её губы скользили по его коже — мягко, горячо, пьяно. — Виен, — выдохнул он. — Остановись. — Не хочу. — Я тоже не хочу. Но… — Но что? Он открыл глаза. Посмотрел на неё. Её зрачки были расширены, губы припухли от поцелуев, дыхание сбилось. — Я могу не сдержаться, — сказал он честно. — Ты слишком красивая. А я слишком пьяный. И слишком тебя хочу. Она смотрела на него — секунду, две, три. Потом улыбнулась. Медленно, с вызовом, с обещанием. — А кто просит сдерживаться? Он замер. — Виен, не играй со мной. Пожалуйста. — Я не играю, — она провела пальцами по его щеке, по губам, по подбородку. — Я хочу тебя. С первой встречи. Он прикрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Всё внутри него кричало «да», но он боялся. Не её — себя. Своей силы, своей страсти, своей тьмы, которую она могла не принять. — Если я начну, я не смогу остановиться. Ты понимаешь? — Понимаю. — И тебя это не пугает? — Пугает, — призналась она. — Но я хочу тебя больше, чем боюсь. Он сдался. Подхватил её на руки — одним движением, сильным, уверенным. Она обвила ногами его талию, вцепилась в плечи. Он понёс её в спальню. Не в гостиную, не на диван. В её комнату. Туда, где всё началось.

***

Он положил её на кровать. Она лежала, смотрела на него снизу вверх, и у неё перехватывало дыхание. Он стоял над ней, тяжело дыша, и не мог поверить, что это происходит. — Ты уверена? — спросил он в последний раз. Вместо ответа она потянула его за руку, усадила рядом, а потом опрокинула на спину — сама оказалась сверху. Свободная. Смелая. Его. — Я никогда не была так уверена, — сказала она, нависая над ним. — А теперь помолчи уже. Он не заставил себя просить. Они целовались. Долго. Глубоко. До хрипа, до головокружения, до того момента, когда уже не понять, где чьи губы. Она содрала с него майку — нетерпеливо, путаясь в ткани. Он помог — стянул через голову, отбросил в сторону. — Торопыга, — усмехнулся он. — Терпеть не могу ждать, — ответила она. Она начала целовать его шею. Спускаться ниже. Ключицы. Грудь. Оставила там след — маленький, красный, похожий на цветок. Потом другой. Потом третий. — Что ты делаешь? — выдохнул он, когда понял, что она не собирается останавливаться. — Пробую, — ответила она, не поднимая головы. — Кто ж так делает? — он чуть отстранил её, заглядывая в глаза. — Давай я научу, малыш. Она кивнула. Сердце колотилось где-то в горле. Он отодвинул воротник её кофты, пытаясь показать, как правильно ставить засос — на шее, чуть ниже уха. Но кофта мешала. Ткань сползала, закрывала то, что он хотел показать. Он взглянул на неё. Отстранился. Она поняла без слов. Медленно, глядя ему в глаза, она подняла руки. Он аккуратно снял с неё кофту — сначала один рукав, потом второй. Осторожно, как будто она была сделана из хрусталя. Она осталась в простом хлопковом топе. Тонком. Почти прозрачном. Он смотрел на неё. Не на топ — в глаза. — Ты уверена? — спросил он снова. Потому что должен был спросить. Потому что без этого нельзя. — Более чем, — ответила она. Он снова поцеловал её. Медленно. Изучая. Запоминая. — Показывай давай, — прошептала она ему в губы. — Раз крутой такой. Он усмехнулся. Наклонился к её шее. Поцеловал — легонько, едва касаясь. Потом чуть сильнее. Потом втянул кожу губами, оставляя след — аккуратный, почти невидимый. — Вот так, — сказал он, отстраняясь. — Видишь? Она коснулась пальцами того места. Кожа горела. Но не больно — приятно. — Поняла, — выдохнула она. А потом опрокинула его на кровать — одним движением, сильным, уверенным. Нависла сверху. Присосалась к его шее — хорошенько, со вкусом, с чувством, оставляя свой след. Он застонал. Тихо, сдавленно, не в силах сдержаться. — Хорошо? — спросила она, отстраняясь. — Слишком хороша, — ответил он хрипло. Она улыбнулась. Довольная.

***

Они опять целовались. Теперь она лежала на нём — вся, целиком, прижимаясь к его груди, к его животу, к его бёдрам. Он гладил её по спине — по голой спине, потому что топ задрался, но он не стал его поправлять. Их губы встречались снова и снова. Медленно, лениво, как будто у них была вечность. Он не позволял себе лишнего. Руки — только на спине, на талии, на волосах. Ниже — ни сантиметра. Она чувствовала это. — Ты держишься, — прошептала она. — Терплю, — ответил он. — Рано, Ви, слишком. — Как скажешь. Потом она встала. Подошла к шкафу. Достала шёлковую сорочку — короткую, с кружевом по краю. Отвернулась. Сняла топ. При нём. Медленно, как будто дразнила. Надела сорочку — шёлк скользнул по телу, облепил каждый изгиб. Это домашнее вино отрубает ей всякую совесть. Он чувствовал, как твердеет член от желания. Хорошо, что он сидел на кровати, укрывшись пледом. Хорошо, что свет был приглушён. — Ты покраснел, Ким Тэхен, — заметила она, улыбаясь. — Нет, — ответил он. — Мне жарко. — В феврале? — Отопление. Она засмеялась. Легла рядом, откинула одеяло. Хотела закинуть на него ногу — как привыкла, когда спала одна. Но нога упёрлась прямо в него. Твёрдое. Горячее. Огромное. Она замерла. Он не реагировал. Просто прикрыл глаза, сделал глубокий вдох. Подхватил её ногу и аккуратно положил так, чтобы было удобно всем. Она смотрела на него. Мысленно благодаря. — Спокойной ночи, — сказал он, не открывая глаз. — Спокойной ночи, — ответила она. Он чмокнул её в лоб. Легко, по-домашнему. А потом открыл глаза и посмотрел на неё серьёзно. — Госпожа, ещё раз устроите мне шоу с переодеваниями — я могу не удержаться, клянусь. Она покраснела. Уткнулась носом в его плечо. — Не устрою, — прошептала она. — Врёшь, — ответил он. — Но я буду терпеть. Ради тебя.

***

Следующие два дня они были вместе. Гуляли, смотрели фильмы, дурачились. Она больше не дразнила его. Не раздевалась при нём, не закидывала ногу. Но он всё равно сходил с ума. Хватало одного её вида. Её улыбки. Её голоса. Её запаха, который оставался на подушке. Он терпел. Потому что любил. Потому что не хотел торопить. Потому что она была для него дороже всего на свете.

***

На третье утро приехали родители. Тэхен сидел на кухне, пил кофе. Виен — напротив, смотрела на него и улыбалась. — Доброе утро, — сказала мама, входя на кухню. — Доброе утро, — ответил Тэхен, вставая. — Как отдохнули? — Прекрасно. А вы как? — Мы… хорошо, — он посмотрел на Виен. — Всё нормально. Мама улыбнулась. Ничего не спросила. Поставила чайник, начала доставать кружки. Родители спокойно относились к Тэхену. Знали, что он оставался. Знали, что он ночевал. Но не боялись за дочь. Потому что видели, как он на неё смотрит. Этот взгляд невозможно подделать. Когда Тэхен смотрел на Виен, весь его холодный, колючий панцирь исчезал. В глазах появлялась такая нежность, такая беззащитность, будто она держала в руках его сердце. Отец заметил это ещё в первый вечер знакомства. После ужина, когда они остались одни, он сказал маме: — Этот парень… он её любит. По-настоящему. — Откуда ты знаешь? — спросила мама. — Потому что я на тебя так же смотрю. И ты на меня так смотришь. Мама улыбнулась и ничего не ответила. А теперь, глядя, как Тэхен сидит на их кухне — свой, родной, до жути домашний, — родители Виен чувствовали только одно спокойствие. Он не обидит. Он скорее себя порвёт на части, чем позволит кому-то тронуть их дочь.