Глава 6. кинцуги

***

Конец весны выдался тёплым. Цвели сакуры — розовым туманом окутывали улицы, падали лепестками на плечи, в волосы, в ладони, если протянуть руку. Воздух был сладким и тягучим, как тот самый клубничный ликёр на новогодней вечеринке. Хотелось гулять до ночи, целоваться на лавочках, смотреть на звёзды и делать вид, что завтра не наступит никогда. Но Тэхен начал пропадать. Сначала это были вечера после школы. Он провожал Виен до дома — как всегда, нёс её розовую сумку, шутил, смеялся. А потом, у калитки, целовал в щёку — легонько — и говорил: — У меня дела. Не жди. Она не придавала значения. У всех бывают дела. У неё — домашние задания, готовка к экзаменам, разговоры с Аён по телефону до полуночи. У него — какие-то его, мужские, о которых он не хочет рассказывать. Но потом «дела» стали каждый день. Понедельник — дела. Среда — дела. Пятница — дела. Она перестала предлагать встретиться, потому что заранее знала ответ. — Ты где пропадаешь? — спросила она однажды, когда он в пятый раз за неделю отказался идти с ней в кино. Фильм она хотела посмотреть уже месяц — ромком, глупый, с предсказуемым сюжетом, но там играл её любимый актёр. — Работаю, — ответил он коротко. Не поднял головы. Смотрел в свой телефон, что-то быстро печатал, потом спрятал экран в карман — будто боялся, что она увидит. — Где? — Не важно. Она не стала спрашивать дальше. Решила довериться. Решила, что он сам расскажет, когда будет готов. Но внутри засела маленькая холодная иголочка. Неприятно. Остро. Под рёбрами — там, где раньше было только тепло от его взгляда.

***

В школе они по-прежнему сидели за одной партой. Он по-прежнему давал ей наушник, она по-прежнему давала ему списывать домашку по математике — ну ладно, не «давала», делала вид, что не замечает, как его взгляд скользит по её тетради. Но что-то изменилось. Как будто кто-то незаметно подкрутил настройки, и картинка стала чуть более размытой. Он стал задумчивым. Иногда смотрел в окно, когда она говорила с ним. Не на неё — в окно. На тополь, который уже давно сбросил листву и стоял голый, как провинция после выпускного. Отвечал не сразу, будто возвращался откуда-то издалека. Не из другого города — из другой вселенной. — Ты здесь? — спрашивала она. — Здесь, — он улыбался, но улыбка не доходила до глаз. Останавливалась где-то на полпути, как турист, который посмотрел достопримечательности и потерял интерес. Виен гнала от себя плохие мысли. Он просто устаёт. Работа, школа, экзамены — это тяжело. Она должна поддерживать, а не дёргать. Не приставать с вопросами «ты меня ещё любишь?» и «что у тебя в телефоне?», как героиня дешёвой дорамы. Может, с отцом какие проблемы, а ему неловко делиться. Надо перетерпеть. Но иголочка росла. Превращалась в гвоздь. Потом — в кол. Она чувствовала его, когда он отворачивался, чтобы ответить на звонок. Когда прятал экран телефона, если она случайно смотрела в его сторону. Она не лезла — он и не показывал. Каждый сам за себя.

***

Вечерами она теперь гуляла с девочками. Аён, Мина, Сохён — они ходили в кафе, в парки, в торговые центры. Смеялись, болтали, ели мороженое. Нормальная жизнь. Без него. — А где твой красавчик? — спрашивала Мина, облизывая ложку от йогурта. — Работает, — отвечала Виен и отводила взгляд. В сторону витрины, на которой были выставлены сумки, которые она не могла себе позволить. — Всё время работает? — Всё время. Девочки переглядывались. Виен делала вид, что не замечает. Но замечала. И читала в их глазах: «Что-то тут не так». «Может, у него кто-то есть». «А она наивная, верит». Она знала, что они думают. Что он отдаляется. Что, возможно, у него кто-то есть. Что она слишком наивна, слишком доверчива, слишком — как бы это помягче — влюблена, чтобы замечать очевидное. Она сидела в кафе, смотрела на тающую карамель в своём кофе и думала. Думала о том разговоре в лесу. О его списке. О Херан. О том, как он пропадал, когда терял интерес. «А что, если он просто ждёт? — шептал внутренний голос. — Что, если он просто делает вид, что работает, а на самом деле…» Она не додумывала. Боялась додумывать. Потому что если прежний Тэхен вернулся — тот, который был до пожара, до неё, до всего, — то она для него всего лишь ещё одна галочка в списке. Очередная. Одна из. Та, которую можно взять, использовать и выбросить. Она доверяла, но боялась обжечься, а трезвый взгляд девочек на ситуацию опускал с небес на землю. Ви понимала, что еще чуть-чуть и он может сорваться. И от этого незнания — правда ли он работает, или скрывается, или уже всё решил, или… — этот ебаный кол упирался в самое сердце. Так, что дышать становилось больно.

***

Выходные — то, чего она ждала всю неделю. Раньше. Когда они ещё были неразлучны. Теперь и выходные стали другими. Он всё так же приезжал, когда родителей не было. Они смотрели фильмы, готовили ужин, целовались до полуночи — да. Но раньше он мог остаться и на ночь, и на следующую, и родители уже не удивлялись, заставая его на кухне в пижамных штанах и майке. А теперь он часто извинялся. «Завтра рано вставать», «обещал помочь», «устал, поеду домой». Она кивала. Не спорила. Сколько раз он оставался в этом месяце? Два? Три? Она перестала считать, потому что числа расстраивали.

***

Ходили в кино — на последний ряд, где никто не видит, как он целует её в шею, а она тихо смеётся. Это не изменилось. В темноте кинозала он снова был её Тэхеном — тем, который смотрел только на неё, который прижимал к себе и шептал на ухо глупости, от которых она краснела. Она ловила эти моменты, как наркоман дозу. Вдыхала их, запоминала, откладывала на чёрный день. Потому что знала — завтра он снова станет далёким и задумчивым.

***

Ходили на крытый каток — он держал её за руку, потому что она боялась упасть. И она падала. Специально? Может быть. Чтобы он подхватил её, отряхнул и сказал: — Какая ты у меня неуклюжая, Виш. — Ну какая есть, ты вот жесткий. — А ты мягкая. Поэтому мы и подходим. Она улыбалась. А внутри всё сжималось. Потому что эти диалоги становились ритуалом, за которым она цеплялась, как за спасательный круг. Если они всё ещё шутят, если он всё ещё держит её за руку — значит, всё не так плохо. Значит, он ещё здесь.

***

Ходили в зоопарк. Он кормил жирафов — длинная шея тянулась к его ладони, и он смеялся, как ребёнок. Она фотографировала. На одной из фотографий он получился с очень глупым лицом — выпученные глаза, открытый рот, жираф облизывает его ухо. Она поставила эту фотографию на заставку телефона. — Смени, — просил он, делая вид, что злится. — Ни за что, — отвечала она. Он пытался выхватить телефон, она убегала. Он догонял, обнимал, целовал в макушку. Всё было хорошо. Почти.

***

А по ночам, когда он уезжал или засыпал рядом, она лежала и думала. Она начала читать книги по психологии. Сначала из любопытства — в университет она всё равно собиралась поступать на психолога, почему бы не начать заранее. Потом — от отчаяния. Она хотела понять его. Хотела найти ключ к его закрывающемуся от мира сердцу. Она изучала типы привязанностей. Избегающий, тревожный, надёжный. Она вчитывалась в описания и примеры и чувствовала, как в груди разрастается холод. «Люди с избегающим типом привязанности боятся близости. Они отдаляются, когда чувствуют, что партнёр становится слишком важным. Они могут исчезать без объяснений, а потом возвращаться, как будто ничего не случилось». Она смотрела в потолок и прокручивала в голове его поведение. Он не исчезал — нет. Но он отдалялся. Он становился холодным, когда она пыталась поговорить о них. Он переводил тему, когда она спрашивала о работе. Он улыбался — той улыбкой, которая не доходила до глаз, — и говорил: «Всё нормально, не парься». Она парилась. Парилась так, что волосы дыбом вставали. «Может, у него тревожный тип? — думала она. — И он боится, что я его брошу? И поэтому отдаляется первым?» Она читала ещё. Про психологическую защиту. Про механизмы копинга. Про то, как травмы детства влияют на отношения во взрослом возрасте. Она пыталась сложить из этих кусочков его портрет. Но он не складывался. Он был сложнее любых учебников. Она рыдала по ночам в подушку. Не от того, что он пропал — он же не пропал, он был рядом, просто… не совсем. Она рыдала от бессилия. От того, что не может до него достучаться. От того, что все её знания, все её попытки разбиваются о его стену, которую он, кажется, строил всю жизнь. «Что у тебя внутри, Ким Тэхен? — спрашивала она мысленно. — Почему ты не пускаешь меня туда? Разве я не доказала, что никуда не уйду?» Ответа не было. Была только тишина, слёзы и его фотография на заставке — с глупым лицом и жирафом, который лижет его ухо. Она не меняла её. Ни за что.

***

В начале лета, за неделю до каникул, Тэхен сказал: — Нам надо поговорить. У Виен упало сердце. Прямо куда-то в район желудка, где оно и осталось — тяжёлое, холодное, как камень, который она случайно проглотила и теперь не могла вытолкнуть ни вверх, ни вниз. «Нам надо поговорить» — это фраза-триггер. Фраза, после которой либо расстаются, либо сообщают, что уезжают жить на Северный полюс, либо признаются в чём-то ужасном. Она перебрала в голове все варианты и остановилась на самом страшном: «Я больше не могу так продолжать». Они сидели на скамейке в парке. Солнце садилось, небо было розовым — тем особенным оттенком, который бывает только в начале лета, когда воздух ещё не прогрет до конца, а вечера пахнут жимолостью и надеждой. Обычно она любила это время суток. Сейчас — ненавидела. Розовый цвет внезапно стал отвратительным. — Я хочу накопить на байк, — сказал он. — Хороший. Чтобы потом с тобой кататься. Она выдохнула. Не заметила, что задержала дыхание — с того самого момента, как он сказал «нам надо поговорить». Воздух со свистом вырвался из лёгких, и голова чуть не закружилась от облегчения. Байк. Не расставание. Не «я встретил другую». Не «ты слишком много значишь для меня, поэтому я ухожу». Байк. ДА ХОТЬ КОНЯ! — Поэтому всё лето буду работать, — продолжал он. — Ночные смены. Днём буду отсыпаться. Понимаешь? Она кивнула. Понимала. Внутри всё равно было горько — так горько, как будто она откусила лимон вместе с кожурой, а потом запила уксусом. Ночные смены. Днём он будет спать. А она? Что она будет делать? — Мы будем видеться реже, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Не дрожал. Не срывался на обиду. — Ненамного, — ответил он. — Намного, Тэхен. Ты будешь работать ночью, спать днём. А я буду сидеть дома и ждать. Как собака у калитки. Которая смотрит на дорогу и виляет хвостом, даже когда никто не идёт. — Не сиди, — он сжал её ладонь. — Гуляй с девочками. Ходи куда хочешь. Я не ревнивый. — А если я ревнивая? — она подняла на него глаза. В них было столько всего — и обида, и страх, и надежда, что он скажет что-то такое, что сделает это лето выносимым. Он улыбнулся. Взял её за руку. Большой палец провёл по её костяшкам — медленно, успокаивающе. — Не ревнуй. Я только твой. Она хотела верить. И верила. Потому что верить было легче, чем не верить. Потому что если не верить — то всё рушится, и не на что опереться. Но игла напомнила о себе - кольнула снова. В то самое место под рёбрами, где уже поселился целый ёжик её сомнений. «Только мой», — повторила она про себя. — «Только мой. Пока не накопит на байк. А потом?»

***

Каникулы начались. Месяц прошёл как в тумане. Она не помнила, что ела на завтрак, какого цвета было небо, о чём говорили девочки в кафе. Помнила только цифру. Семь. Они виделись семь раз. За тридцать один день. Семь. Раньше они виделись семь раз за одну неделю. Он работал. Она скучала. Скучала так, что внутри всё ныло — как зуб, который давно пора вырвать, но всё откладываешь, потому что боишься боли. А потом зуб болит ещё сильнее, и ты понимаешь, что надо было раньше. Они переписывались в мессенджере. Но сообщения приходили всё реже. Он отвечал через час. Через два. Иногда через пять. «Через пять часов, — думала она, глядя на экран. — За пять часов можно доехать до Пусана. Можно посмотреть два фильма. Можно родить ребёнка, если очень постараться». — Ты занят? — писала она. — Да, прости. Потом поговорим. «Потом» не наступало. Она гуляла с девочками. Ходила в кино. Ела мороженое — ванильное, с солёной карамелью, которое раньше обожала. Теперь оно было безвкусным, как и всё остальное. Делала вид, что всё нормально. Улыбалась, когда надо. Смеялась, когда не надо. Крутила на пальце волосы и смотрела на его фотографию в телефоне. Ту самую, с жирафом. А вечером, когда оставалась одна, смотрела в потолок и думала. Что происходит? Почему он так далеко? Работа — это отговорка или правда? Может, он встретил кого-то? Может, тот, прежний Тэхен вернулся и теперь развлекается в ночных сменах, а она сидит дома и верит в сказки? Она гнала эти мысли. Пыталась не паниковать. У него мечта. Байк. Он копит. Это правильно. Мужчина должен стремиться к чему-то, а не сидеть сложа руки. Лето закончится — всё вернётся на круги своя. Они будут сидеть за одной партой, он будет списывать у неё домашку, давать наушник, целовать в висок. Надо потерпеть.

***

Она пыталась не паниковать. У него мечта. У него работа. Лето закончится — всё вернётся на круги своя. Надо потерпеть. Но иголочка превратилась в колючку. Она лежала на кровати, смотрела в потолок и прокручивала в голове одни и те же мысли. Он не её собственность. Она не хочет держать его у своей ноги, как болонку на поводке. Пусть мечтает. Пусть добивается целей. Пусть растёт. Она сама будет так же — учиться, работать, становиться лучше. Они не должны душить друг друга. Здоровые отношения — это когда у каждого есть своё пространство. Она читала эти книжки. Умные, правильные. Про то, что нельзя вертеть жизнь вокруг одного человека, иначе он убежит. По инерции: чем сильнее толчок от неё в него — тем дальше он оттолкнётся сам. Теория. Замечательная теория. Она даже соглашалась с ней, когда читала. Кивала головой, подчёркивала важные места. «Правильно, — думала она. — Нельзя растворяться в другом. Надо оставаться собой». Но одно дело — теория. Другое — практика. Начиная с ним встречаться, она привыкла к одному ритму. К его присутствию. К тому, что он рядом — каждый день, каждый вечер, каждое утро в школе. К его голосу в наушнике, к его руке на её талии, к его дыханию, когда они засыпали в обнимку. Она привыкла дышать им. И теперь у неё отобрали кислород. Не насовсем. Не полностью. Но так, что каждое его «прости, занят» было как затянутая петля. Не смертельная — но заметная. Она дышала, но с трудом. Втягивала воздух маленькими глотками, боясь, что следующего не хватит. И самое ужасное — она не могла на него злиться. Потому что он делал всё правильно. Работал. Копил. Мечтал. Она сама хотела бы быть такой же целеустремлённой. Но почему же тогда внутри всё болит? Потому что она боялась. Боялась, что если он привыкнет к жизни без неё — то поймёт, что она ему не нужна. Что его мечта важнее. Что она — всего лишь удобное приложение, которое можно закрыть, когда не хватает памяти. Она сжимала подушку, утыкалась в неё носом и шептала в темноту: — Не отталкивай меня. Пожалуйста. Не отталкивай. Он не слышал. Он работал. А она училась дышать через раз. Колючка стала кактусом. Потом кактус вырос до размеров баобаба и занял всю её грудь, не оставив места для воздуха. Она задыхалась. Но продолжала улыбаться. Потому что если не улыбаться — придётся признать, что всё плохо. А признавать это было страшнее, чем не знать.

***

Она не хотела ни с кем говорить. Раньше никогда не обсуждала их отношения — ни с Аён, ни с мамой, ни с кем. Потому что то, что между ними было, казалось ей слишком личным, слишком хрупким, чтобы выносить на суд посторонних. Даже самых близких. Но отчаяние делало своё дело. Мысли в её голове закручивались в тугую спираль, которая грозила раздавить её изнутри. Она боялась утянуть себя в пучину — такую глубокую, что мама дорогая. Боялась, что эти мысли станут её реальностью, если она не услышит чей-то голос со стороны. Трезвый. Объективный. Не свой — помешанный на любви и страхе. Поэтому она пошла за советом к девочкам. К тем, у кого было больше опыта. Кто встречался, расставался, сходился снова и не сходил с ума от каждого пропущенного звонка. — Он просто занят, — говорила Аён, жуя чипсы и не придавая значения. — У парней бывает. Они не умеют делать несколько дел одновременно. Если работает — значит, работает. — Он отдаляется, — говорила Мина. — Это тревожный знак. Я бы на твоём месте уже устроила допрос с пристрастием. — А может, у него кто-то есть? — предположила Сохён. Без злости, просто констатируя факт. Как врач, который говорит «у вас, возможно, грипп, но нужно сдать анализы». Виен замерла. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле, мешая дышать. — Нет, — сказала она твёрдо. Так твёрдо, что сама себе почти поверила. — Не может быть. — Ты уверена? Она не была уверена. Вообще ни в чём не была уверена. В том, что он работает. В том, что он не врёт. В том, что он всё ещё любит её. В том, что она не следующая в списке. Но она не хотела в это верить. Потому что если поверить — конец. Конец всему, что у них было. Конец надежде. Конец ей. Аён видела её состояние. Видела, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край стола. Как задрожала нижняя губа. Как остекленели глаза. Обняла. — Поговори с ним, — сказала тихо. — Откровенно. Без криков. Просто спроси, что происходит. Может, у него правда проблемы, а он не хочет тебя грузить. Виен кивнула. Решила поговорить. Набрала в голове слова. «Тэхен, я волнуюсь. Ты стал другим. Что происходит? Я не лезу в твои дела, но мне страшно. Ты можешь просто сказать мне, что всё нормально? И чтобы я поверила?» Она отрепетировала этот разговор. Перед зеркалом. В душе, стоя под горячей водой, чтобы никто не слышал, как её голос срывается. Но не успела.

***

Предпоследний день каникул. Они договорились встретиться вечером. Он обещал, что не работает. Честно обещал. Смотрел в глаза, когда говорил. Она тогда поверила — до кирпичиков, до последней клеточки. Как верят только раз. Или два. Или пока не обожгутся. Она готовилась весь день. Сделала маникюр — тот, который он любил. Накрутила волосы — локоны упруго прыгали на плечах, пахли дорогим спреем, который она берегла для особых случаев. Выбрала платье. То самое, короткое, чёрное, которое купила месяц назад и ещё не носила. Висело в шкафу с биркой, ждало своего часа. Час настал. Она хотела выглядеть красиво. Нет — не так. Она хотела выглядеть так, чтобы он забыл, как дышать. Чтобы посмотрел на неё и понял: вот оно. Вот то, ради чего стоит жить. С жадностью. С восхищением. С любовью — той самой, про которую пишут в книгах, но никто не верит, что она бывает на самом деле. Надушилась самыми вкусными духами. Посмотрела в зеркало. Себе понравилась. Даже сделала селфи — для истории, но удалила, потому что вышло слишком откровенно. «Сегодня всё исправлю, — подумала она. — Поговорю с ним. Без криков. Без слёз. Просто спрошу: что происходит? И он ответит. И всё наладится». Она почти поверила в этот сценарий. И тут пришло сообщение.

«Ви, прости. Ночная смена. Не жди. Завтра увидимся».

Она смотрела в экран. Смотрела долго — так, что буквы начали расплываться, складываться в чёрные кляксы, которые не имели смысла. «Завтра увидимся» — это когда? Через день? Через неделю? Через лето? Он же не уточнил. Они же договаривались. Он обещал. Он сказал, что не работает. Он врал? Она перечитала сообщение пять раз. Потом десять. На одиннадцатый раз внутри что-то щёлкнуло. Не как выключатель — как замок, который захлопнулся. Оборвалось. Сердце не остановилось, но перестало биться в прежнем ритме. Забилось как-то иначе — глухо, тяжело, будто наливалось свинцом. Больше не больно. Пусто. Она сбросила его звонок. Не ответила. Просто положила телефон на кровать, экраном вниз, чтобы не видеть его имя. Чтобы не ждать. Уставилась в стену. Белую. Гладкую. Пустую. Как её мысли. Родители уехали к бабушке. Дом был пустым — без голосов, без шагов, без звона посуды на кухне. Тишина давила на уши так, что хотелось кричать. Но кричать было некому. И незачем. Она сидела в своём красивом платье. Надушенная. С красивыми волосами. С идеальным маникюром. С блестящими серьгами — теми самыми, голубыми, в цвет её глаз, которые он подарил на Новый год. И чувствовала себя дурой. «Красивая дура, — подумала она. — В хорошем платье. С хорошими духами. У неё даже серьги под цвет глаз — специально подобрала, чтобы, когда он посмотрит, увидел только меня». А он не пришёл. Подлец. Он работал. Ночная смена. «Где? В постели с кем-то?» — шепнул противный голос в голове. Она зажала уши ладонями, но голос не уходил. «У него список, помнишь? Ты следующая. Или уже нет. Может, он уже взял, что хотел, и ушёл. А ты сидишь и ждёшь. Красивая. Надушенная. Глупая». — Заткнись, — сказала она вслух. Пустой комнате. Белой стене. Своему отражению в тёмном окне. Оно не ответило. Только смотрело. Грустно. С упрёком. Она встала. Подошла к окну. Прижалась лбом к холодному стеклу — так, что на лбу осталось мокрое пятно. Смотрела на улицу. Фонари горели ровным, безжизненным светом. Ни одной машины. Ни одного человека. — Значит, не придёшь, — прошептала она. И в этот момент что-то в ней надломилось. Не слшалось — надломилось. Как ветка, которую гнут слишком долго и слишком сильно. Она не заплакала. Не закричала. Просто взяла телефон. Набрала номер Аён. — Сегодня будет мясо, — сказала она. Голос был ровным, чужим, будто принадлежал не ей. — Одевайся, идём в клуб. Мне уже плевать. — Что случилось? — испуганно спросила Аён. — Ничего, — Виен улыбнулась. Улыбка вышла кривой, как забор после урагана. — Всё отлично. Просто хочу напиться. Раз ему плевать, мне подавно. Она сбросила вызов. Посмотрела на себя в зеркало. На платье, которое стоило двух стипендий. На серьги, которые сверкали даже в полутьме. На глаза — голубые, ясные, сухие. Уже сухие. — Ну что, красавица, — сказала она своему отражению. — Покажем ему, как мы умеем веселиться? Отражение не ответило. Протянуло руку к туши. И Виен поняла, что спорить бесполезно. Она накрасилась. Ярко, вызывающе — как никогда раньше. Чёрные стрелки, красная помада, румяна, которые делали её похожей на фарфоровую куклу. В зеркале отражалась не она — какая-то другая Виен. Злая. Смелая. Отчаявшаяся. «Мне она нравится больше», — подумала она и пошла к выходу. Высокие каблуки цокали по паркету, как копыта. Как у лошади, которая несётся в пропасть и не может остановиться. И не хочет. Она было взрослой, красивой девушкой, той, от которой половина школы штабелями падала, только Тэхен и держал этих поклонников. Сегодня он выбрал не её. Значит, кто-то другой будет настойчивее него. От этой мысли ей стало так плохо, но и одновременно свободно.

***

Бар назывался «Апофеоз». Место, куда пускали по знакомству даже тех, кому нет восемнадцати. И даже тех, кому уже есть, но выглядели они на шестнадцать, а вели себя на двенадцать. Охрана стояла на входе мрачная, с лицами, которые видели столько пьяных подростков, что, наверное, уже не удивлялись ничему. Аён знала нужных людей. Как она их знала — Виен не спрашивала. Не хотела знать. Вопросы «откуда у тебя контакты вышибалы» лучше не задавать, если потом не хочешь участвовать в чём-то криминальном. — Сегодня пускаю девочек? — спросил вышибала, окидывая их взглядом. С таким видом, будто оценивал товар на рынке: свежие, не свежие, сколько возьмёте. — Самых красивых девочек, — ответила Аён, сунула ему в руку купюру — и они прошли. Виен даже не заметила, какого номинала была купюра. И не хотела знать. Чем меньше знаешь, тем крепче спишь. Или не спишь — в её случае. Внутри гремела музыка. Басы били в грудь так, что, казалось, рёбра вибрировали в унисон с аппаратурой. Стены дрожали — не пластик, не бетон, а какая-то странная субстанция, которая, видимо, должна была имитировать будущее. Свет стробоскопов резал глаза — вспышки белые, красные, синие, будто кто-то устроил дискотеку в операционной. Народу было много. Танцпол забит под завязку — люди двигались, как одно большое живое существо, не замечая друг друга. Каждый в своём мире. Каждый одинок в толпе. Виен чувствовала себя своей. Впервые за долгое время. — Я в бар! — крикнула она Аён, перекрывая музыку. — Я с тобой! Они пробились к стойке. Виен заказала что-то крепкое — не глядя, не думая, не читая название. Бармен, красивый парень с татуировками на руках, подал стакан с тёмной жидкостью. Она выпила залпом — и огонь прокатился по пищеводу, сжигая всё на своём пути. Заказала ещё. И ещё. — Ты полегче, — сказала Аён, глядя с беспокойством. — Не учи маму готовить, — ответила Виен и ушла на танцпол. Не оборачиваясь. Спина прямая, подбородок поднят — королева, которую свергли с трона, но она ещё не знает, как править в изгнании. Она танцевала как в последний раз. Не стесняясь, не думая о том, кто смотрит. Закрыв глаза, отдавшись ритму — басы вели её, вспышки освещали её лицо, делая его то ангельским, то демоническим. Её короткое платье — то самое, которое она надела для него, — задиралось, когда она поднимала руки. Ей было плевать. Всё равно он не видит. Всё равно ему всё равно. К ней подходили парни. Разные — высокие, низкие, в рубашках и в футболках, с прилизанными волосами и с растрёпанными. Один попытался обнять за талию — она оттолкнула его локтем, не глядя. — Гуляй давай, — сказала она. Голос был холодным, как лёд, который она пила минуту назад. — Я танцую для себя. Аён стояла рядом, тоже танцевала, но следила за подругой краем глаза. Виен была сама не своя. Это пугало. Не потому, что она пила — пили все. Не потому, что танцевала вызывающе — тут танцевали и не так. А потому, что в её глазах не было ничего. Пустота. Абсолютная, звонкая, которая бывает только у тех, кто сдался. Кто больше не ждёт чуда. Через час они снова пошли в бар. Виен выпила ещё — текилу, шот, без соли и лайма. И ещё. Голова закружилась, мир стал мягким, пушистым, неважным — как старая игрушка, которую выкинули на помойку, а потом пожалели, но возвращать было поздно. Она вышла на танцпол и ушла в разрыв. Волосы разметались по плечам, липли к мокрому лбу — в клубе было жарко, как в аду, и так же грешно. Платье задралось почти до трусов. Кто-то свистнул — сзади, справа, неважно. Ей было всё равно. Потому что если было бы не всё равно — пришлось бы чувствовать. А чувствовать было невыносимо. Лучше просто двигаться. Под музыку. Под свет. Под этот бешеный ритм, который заглушает мысли. Хотя бы на несколько часов. Она танцевала, закрыв глаза, и представляла, что он стоит напротив. Что они снова вместе. Что ничего не случилось. Но когда она открывала глаза — никого не было. Только чужие лица. Чужие руки. Чужая жизнь. В которой она была временной гостьей. И даже не знала, когда нужно уходить.

***

— Виен, — Аён дёрнула её за руку. Сильно, почти больно — чтобы дошло сквозь этот дурацкий ритм и алкоголь. — Давай выйдем. Подышим. Тебе надо остыть. — Не хочу. — Надо. Идём. Аён была настойчивой — той спокойной настойчивостью, которая не терпит возражений. Вытащила её с танцпола, накинула на плечи свою кофту — Виен была в одном платье, на холоде она даже не чувствовала. Всё тело было горячим — от танцев, от алкоголя, от злости, которая жгла изнутри. Вывела на улицу. — Стой здесь. Я сейчас. Аён отошла к стене, достала телефон. Проверяла, нет ли пропущенных. Может, от него. Может, от кого ещё. Виен стояла посреди тротуара, смотрела на ночное небо и дышала. Сеульские огни расплывались перед глазами — от алкоголя, от слёз, которые она так и не выплакала. Не позволяла себе. Ещё не время. Не здесь. Не при Аён. И тут она увидела его. Тэ. Сердце пропустило удар. Потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Он стоял в компании каких-то парней у соседнего бара. Не в том, из которого она вышла, — в другом, чуть дальше, с красной неоновой вывеской и вечно дымящей дверью. Курил. Смеялся. Запрокинул голову — она узнала бы этот смех из тысячи. Низкий, раскатистый, счастливый. Тот, которым он смеялся только с друзьями. Тот, которым она не слышала уже вечность. Они все были нетрезвые — это было заметно по жестам, по слишком громкому смеху, по тому, как они толкали друг друга, как кто-то из компании покачнулся и чуть не упал, схватившись за плечо соседа. Она смотрела на него и не верила глазам. Ночная смена. Он говорил — ночная смена. «Ну конечно, — подумала она с горькой усмешкой. — «Ночная смена». В баре. С друзьями. Где он, судя по всему, главный специалист по разливанию виски по стаканам». Она медленно пошла к нему. Ноги не слушались — каблуки утопали в трещинах асфальта, в голове шумело, но она шла. Не бежала. Шла. Цокала каблуками слишком громко, слишком вызывающе. Он не замечал её, пока она не коснулась его плеча. — Тэ. Он обернулся. Его лицо — сначала удивление, потом растерянность, потом страх. Она видела всё. Даже в полутьме, даже сквозь алкогольный туман, размывший очертания фонарей и машин. Видела, как его глаза округлились, как дёрнулся уголок губ, как он сделал шаг назад, будто она ударила его. — Ви?.. Она смотрела в его глаза. Ждала. Что он скажет? Что это не то, что она думает? Что он просто зашёл на минуту? Что они отмечают день рождения друга? Что у него перерыв? — Работаешь, любимый? — спросила она с ледяной усмешкой. Голос не дрожал. Она гордилась собой. Даже на капельку получила кайф от этого момента. Потому что внутри всё кричало, плакало, рвалось наружу, а она стояла — прямая, как доска, — и улыбалась. Он открыл рот. Не нашёл слов. Только смотрел на неё — на её короткое платье, на её яркий макияж, на её заплаканные глаза, которые даже через тушь и подводку выдавали всё. Она улыбнулась. Холодно. Чуждо. Как чужая. Как та Ви, которую он не знал. — Ну я так и поняла. — Ви, я могу объяснить… — Не надо, — она выдержала паузу. Посмотрела на его друзей — те замерли, кто с сигаретой, кто с бутылкой. — Хорошего вечера. Она послала ему воздушный поцелуй — медленно, с вызовом, с той долей драмы, которую заслуживал этот момент. Развернулась и пошла обратно в бар. В своём коротком платье, которое он видел впервые. В платье, которое она надела для него. Для него, а не для этих. — Виен! — крикнул он. — Виен, стой! Она не остановилась. Спина прямая, плечи расправлены. Куда там сутулиться, когда на тебе платье, в котором видно каждую косточку. Она вошла в бар, чувствуя его взгляд на себе — сквозь толпу, сквозь музыку, сквозь дым. Пусть смотрит. Пусть видит, что теряет. Она уже ничего не теряла. Потому что потеряла всё заранее. Может быть, ещё тогда, когда поверила в его обещания. Бар встретил её жаром и басами. Она не обернулась. Не хотела знать, смотрит он или уже забыл. Всё равно ответ был бы неправильным.

***

Внутри она забралась на барную стойку. Как — не помнила. Кто-то помог — или она сама, ловко, как обезьянка, вскарабкалась на скользкую поверхность, цепляясь каблуками за края. В голове шумело — от музыки, от алкоголя, от того, что она только что сделала. Сказала ему в лицо. Улыбнулась. Ушла. «Королева драмы, блин», — подумала она. — «Дориан Грей отдыхает». Она взяла бутылку — чью-то, не свою, с барной стойки, чью-то чужую, уже начатую. Залпом выпила из горла. Жидкость обожгла пищевод, но она не почувствовала. Всё внутри уже горело. Кто-то свистнул. Кто-то захлопал. — Давай! Давай! — кричали из толпы. Она подняла руку с бутылкой, как победительница, и улыбнулась. Пьяной, пустой, ватной улыбкой — такой же пустой, как её взгляд, как её сердце, как её обещания себе, что она больше не будет плакать по нему. — Виен!!! Она опустила глаза. Он стоял внизу. Расталкивал толпу — локтями, плечами, не глядя. Злой, потерянный, напуганный. В его глазах плескалось что-то такое, от чего у неё внутри всё перевернулось. Но она не показала. Не сейчас. — Слезай давай! — заорал он. — Не выёбывайся! Она усмехнулась. Сделала ещё глоток — медленно, с вызовом, глядя на него сверху вниз. Как королева на нищего. Как победительница на побеждённого. — Слезай, кому сказал! Он попытался залезть на стойку, чтобы снять её. Она ловко увернулась — её повело, ноги скользнули по мокрой от пролитого алкоголя поверхности, но она удержалась. Схватилась за край, выпрямилась. — Иди сюда, мать твою! — заорал он, хватаясь за край стойки. Он забрался наверх — быстро, ловко, несмотря на то, что сам был пьян. Схватил её за талию — жёстко, до хруста, — поднял на руки. Она брыкалась. Стучала кулаками по его груди. — Пусти! Пусти меня, урод! — Заткнись! Он спустился с ней на руках вниз. Толпа расступилась — никто не хотел связываться с этим злым, огромным парнем, который нёс на плече брыкающуюся девчонку, сверкая глазами как бешеный пёс. Он подхватил её сумку — ту, которую она бросила где-то у входа, даже не заметила когда, — и вышел на улицу. Аён стояла столбом. Белая. С открытым ртом. Похожая на рыбу, которую выбросило на берег. — А ты иди домой, — рявкнул он ей. — Быстро. И чтобы я вас тут больше не видел. Ни её. Ни тебя. Поняла? Голос — не терпящий возражений, жестокий. холодный. Виен вздрогнула, услышав эту интонацию. Он сам, кажется, не заметил. Аён кивнула. Испуганно, молча. И ушла — быстро, мелкими шажками, почти побежала, не оглядываясь. Тэхен остался на улице один. С ней на руках. С её брыкающимися ногами. С её кулаками, которые всё ещё стучали по его груди, но уже слабее. — Отпусти, — прошептала она. Не крик — всхлип. — Нет, — ответил он. И понёс её в темноту. Туда, где не было музыки, огней, зевак. Туда, где только они. И её слёзы, которые она наконец-то позволила себе пролить.

***

Он нёс её через весь район. Нес, как мешок с картошкой — но картошка не брыкается так отчаянно и не орёт на всю улицу. Впрочем, он бы и картошку нёс, если бы она была его. Но картошка не пахла бы ванилью и отчаянием. Она ругалась всю дорогу. Яростно, громко, срываясь на крик — так, что в одном из домов зажглось окно на втором этаже. Кто-то выглянул, посмотрел, покачал головой и закрыл шторы. Ну, молодёжь. — Ты мне соврал! — кричала она, стуча кулаками по его спине — уже не так сильно, скорее по инерции. — Ты сказал, что работаешь! А сам шлялся с какими-то алкашами! Ты… — Я работал, — ответил он спокойно. Ровно. Холодно. Как будто не она била его, а дождь — в этом городе вечно идёт не вовремя. — Я видела! — Ты видела меня в компании, куда я зашёл после смены. На час. Есть разница. Она не слушала. Или не хотела слушать. Или её уши были забиты тем самым «должна была стать очередной», которое она повторяла про себя весь этот месяц, как мантру. — Ты не хочешь больше со мной быть? — спросила она. Голос дрогнул — тонкая трещина в её броне. — Для чего это шоу про работу? Я хотела встретиться, нарядилась для тебя, а ты… — она всхлипнула. — Видимо, это нужно только мне. Она отвернулась — насколько это возможно в положении «меня несут на руках». Спрятала лицо в его плечо, глотая слёзы, чтобы он не видел. Чтобы даже в темноте не заметил, как блестят её глаза. Глупая. Он и так знал. Он молчал. Нёс её дальше — через перекрёсток, через мост, через фонари, которые выхватывали из темноты его профиль. Тяжело дышал — то ли от усталости, то ли от злости, то ли от того, что у него внутри всё переворачивалось от её слёз. Каждый всхлип отдавался в груди ударом молота. Он не оправдывался. Не говорил: «ты не права». Потому что она была права. Всё, что она сказала — про смену, про компанию, про то, что он соврал, — было правдой. Он соврал. Не о том, что работал. О том, что у него не было выбора. Но это она узнает позже. Когда успокоится. Когда перестанет плакать. Когда не будет бояться, что он её бросит. А пока он просто нёс её дальше. Через весь район. Через всю её боль. И не было в мире места, где он мог бы её оставить. Даже если бы она просила. Даже если бы кричала — «отпусти, урод». Он не отпустит. Никогда.

***

Он принёс её домой. Открыл дверь её ключами — нашёл в сумке, нащупал на ощупь, даже не глядя. Затащил внутрь, заперся. Посадил на кровать. Она сидела, опустив плечи, и плакала. Тихо, горько, не вытирая слёз. Не было сил вытирать. Не было сил даже дышать. Они тратили этот бесконечный месяц на то, чтобы вымотать её до нитки. Он сел у её ног. На пол. Посмотрел на неё снизу вверх. Как провинившийся пёс — тот самый, которого она сравнила с ним в первый месяц их знакомства. Только тогда было смешно. А сейчас — нет. Потом наклонился и поцеловал её колени. Голые — платье задралось почти до трусов. Он целовал одно колено, потом другое. Не поднимая глаз. Она смотрела на его макушку и чувствовала, как внутри что-то закипает. Не любовь. Усталость. — Почему ты соврал? — спросила она сквозь слёзы. — Не соврал. — Я видела тебя. Не ври мне в глаза. Он поднял голову. В его глазах — усталость, вина, желание оправдаться. Она видела это всё раньше. В лесу, когда клялся, что пальцем не тронет. Теперь — снова. — Я зашёл к ребятам после работы, — сказал он. — На час. Отмечали. У одного день рождения. Она смотрела на него. В её глазах было недоверие, боль, усталость. И холод. Тот самый холод, который она копила в себе весь этот месяц. Каждое его «прости, занят». Каждый его пропущенный звонок. Каждое утро, когда она просыпалась и первым делом проверяла телефон — не написал ли он. А он не писал. — Ты не хочешь больше быть со мной? — спросила она. Голос был ровным — не дрожал, не срывался. Потому что слёзы уже высохли, а новые не было сил производить. — Видимо это и правда нужно только мне. Она отвернулась. Просто смотрела в стену. Белую. Гладкую. Такую же пустую, как её надежды. — Ви, почему только тебе? — он взял её за руки. Тёплые пальцы — такие знакомые, такие родные. — Я всё объясню. Потом. Позже. Я правда работал. Всё лето работал. И ночью сегодня тоже работал. Но после смены зашёл к ребятам. На час. — Я вижу, как ты работаешь, — её голос стал тихим, почти шёпотом. — Жаль, девочек ещё рядом не было. Только их не хватало для полного комплекта. Он встал. Посмотрел на неё сверху вниз. Она не подняла глаз. Смотрела в свои руки — пустые. Как и её вера в него. Как и надежда, что он изменится. — Каких девочек? — спросил он. — О чём ты вообще? — Уходи, — сказала она. Голос не дрожал. Он просто угас. Вместе со светом её глаз. — Я не хочу с тобой говорить сейчас. — Ви… — Уходи, Тэхен. Он стоял. Смотрел на неё. Она сидела на кровати, в своём коротком платье, с размазанной тушью, с красными глазами — и была самой красивой и самой несчастной девушкой на свете. И этот контраст убивал его. Но её — убивало ожидание. — Ви, дай мне всё объяснить. Пожалуйста. Она встала с кровати. Медленно, будто каждое движение давалось с болью. Отвернулась к окну. Спина прямая. Плечи напряжены. Руки сжаты в кулаки. Она смотрела в стекло. На улице уже светало. Серый рассвет разгонял ночь — так же, как когда-то в лесу. Только тогда они держались за руки и верили, что всё будет хорошо. А сейчас — она не знала, во что верить. — Рассказывай, — сказала она тихо. — Ничего не упуская. Он всё рассказал. Про мойку, про ночные смены, про ребят, которые звали его всё лето, а он отказывался. Про то, что сегодня была последняя смена, и он зашёл к ним на час. Про отца, который уже полгода в Японии, про его поручения, которые он выполняет, потому что не может отказать. Она слушала. Не перебивая. Не оборачиваясь. Потому что если бы посмотрела на него — снова бы поверила. А верить больше не хотелось. — Я не хотел, чтобы ты волновалась, — закончил он. — Думал, что справлюсь сам. — Это идиотизм, — сказала она. — Я знаю. Она повернулась к нему. В глазах — не злость. Усталость. Такая глубокая, что, казалось, он может утонуть в ней. Как в озере. — Ты полюбил кого-то? — спросила она. Голос дрогнул. — Ты поэтому отдалялся? — Нет, — он сделал шаг ближе. — Я отдалялся, потому что боялся, что ты разлюбишь меня. Пока я работаю. Пока меня нет рядом. Пока я занят. Она усмехнулась. Горько, как тот чай, который она пила сегодня утром — без сахара, без надежды. — Ты боялся, что я разлюблю тебя? — переспросила она. — Какая прелесть. Разлюбить, когда тебя игнорируют просто лишь тогда, когда это нелюбовь вовсе. Если у тебя вот эта хуйня, не морочь мне голову и иди домой. Она подняла на него глаза — сухие, уставшие, без капли жалости. — Моя любовь достойна большего, чем слова «прости». Ясно тебе? Он стоял, сжав челюсть, и не мог вымолвить ни слова. — Ясно, — выдавил наконец. — Тогда вали, — она отвернулась к окну. — Возвращайся, когда научишься отвечать за свои поступки. А пока — не мешай мне жить. — Ви... — Ну что, как тебе? Нравится такой холод? Я вот терпела это, проявляется сознание? Ты должен был бояться того, что я устану ждать. Что я решу, что тебе всё равно. Что я перестану верить в нас. Она замолчала. Сделала шаг к нему. Теперь они стояли почти вплотную — но между ними была пропасть. Та самая, которую он сам вырыл. — Ты знаешь, Тэхен, — сказала она, глядя ему в глаза. — Я познакомила тебя с родителями. Они приняли тебя как сына. У меня нет от тебя секретов. Ни одного. А ты — ты будто не хочешь быть моим до конца. Не хочешь — не надо. Зачем так маяться? Я люблю всем сердцем, но тебе всё мало. Ты ищешь что-то. Где-то. В ком-то. Но не во мне. Она перевела дыхание. Голос не дрожал. Глаза не блестели — слёзы кончились. Осталась только правда. — Не любишь — не люби. Насильно мил не будешь. Люби только себя, если ты себя хоть любить умеешь. Она осеклась. Замолчала. Потому что слова ударили её саму. Потому что она не хотела этого говорить. Но это было правдой. И правда вылетела, как пробка из бутылки с шампанским, которую слишком долго трясли. Она стояла перед ним — в размазанной туши, в коротком платье, с красными глазами — и была самой честной, какой только могла быть. Он стоял, опустив плечи. Смотрел в пол. Понимал, что накосячил. Не вчера — каждый день. Каждый раз, когда не отвечал вовремя. Каждый раз, когда прятал экран телефона. Каждый раз, когда говорил «всё нормально», хотя ничего нормально не было. — Отец, — сказал он тихо. — Он в Японии. Выполняет какие-то дела. Я его не видел уже… не помню сколько. Он даёт поручения. Я выполняю. Не могу отказать. Это… это единственная связь, которая у нас осталась. Я боюсь потерять это. Потерять и его. Как маму. Он один у меня остался. Он поднял голову. Посмотрел на неё. — Я пытаюсь. Правда. Подстроиться под… нормальные отношения. Но я не умею. Я никогда не умел. Может, ты права. Может, я не умею любить. Она молчала. Смотрела на него — долго, как тогда, на дереве, когда они держались за руки и смотрели, как горит школа. В её глазах не было страха. И не было решимости. Было что-то другое. Итог. Она встала. Он встал за ней. — Посмотри мне в глаза, — сказала она. — Минуту. Просто смотри. — Ёкнет - Любишь, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. — Тогда хоть в лепёшку расшибись, но действуй. Стань хоть немного ответственнее. Потому что я не могу больше. Она сделала шаг назад. — Не ёкнет — дверь открыта. Никто не держит тебя. Я больше не хочу выяснять отношения. У меня нет на это сил. Он смотрел. Не отводя взгляда. Она стояла — в коротком платье, босая, с опухшими глазами — и смотрела в ответ. Секунда. Другая. Третья. Сердце ёкнуло. Один раз. Глубоко — так, что у него перехватило дыхание. Ёкнуло. Он смотрел на неё. Сердце билось где-то в горле. Он не знал — ёкнуло или нет. Он знал только одно: если она сейчас уйдёт — он не выживет. — Ёкнуло, — сказал он хрипло. — Что? — Ёкнуло, — повторил он. — У меня. Ёкнуло. Она смотрела. Потом кивнула. Один раз. — Хорошо, — сказала она. — Тогда докажи. Не словами. Делом. Она подошла к нему. Взяла за руку. — Я верю тебе. Он выдохнул. Облегчение ударило в голову сильнее любого алкоголя. И, кажется, любой сигареты. И любого поцелуя. — Могу я тебя обнять? — спросил он. Голос сел окончательно — до хрипоты, до той степени, когда уже не притворяешься. — Зачем спрашиваешь? Он притянул её к себе. Крепко, сильно, до хруста в костях — так, что она пискнула, но не отстранилась. Уткнулась носом в его грудь и разрыдалась. В голос, уже не сдерживаясь, не зажимая рот ладошкой. Слёзы текли по его футболке, оставляя тёмные пятна. Он чувствовал их — горячие, через ткань. Он гладил её по голове, по спине, по плечам. Целовал в макушку, в висок, в мокрые щёки. Соль на губах — её слёзы, его вина. — Я тебя люблю, — шептал он. — Я тебя очень люблю. Ты веришь? — Верю, — шептала она сквозь всхлипы. Голос срывался, ломался, как у ребёнка, который устал плакать, но не может остановиться. — Ты самое главное в моей жизни. Я без тебя не смогу. Не смогу, Виен. Ничего не смогу. Она подняла голову. Посмотрела на него заплаканными глазами — красными, опухшими, опустошёнными. — Тогда перестань быть идиотом. — Постараюсь. — Будет лучше, — сказала она. Не спросила. Сказала. Как приказ. Как надежду, обёрнутую в требовательность. Она улыбнулась сквозь слёзы. Он улыбнулся в ответ. Потом поцеловал её — в лоб, а она сама поймала его губы и добавила коротко, по-своему. — Пойдём спать, — сказал он. — Спать? — она приподняла бровь, и в этом движении мелькнуло что-то от прежней Виен — ироничной, живой. — Четыре часа утра? Ты предлагаешь лечь спать? — Да. Мы оба пьяные. И уставшие. Завтра — последний день каникул. Я хочу провести его с тобой, а не спать до обеда. Она кивнула. Подумала. Взвесила что-то в голове. — Ладно. Но ты спишь на диване. — Почему? — Потому что я обижена, — она посмотрела на него так, что он сразу понял: спорить бесполезно. — Ещё немного. До утра. Он вздохнул. Тяжело, смиренно. — Справедливо. Она сняла с себя туфли — швырнула их в угол, не глядя. Он принёс ей пижаму — показал, где она лежит, — и отвернулся, пока она переодевалась. — Можешь смотреть, — сказала она с вызовом. Едва заметная улыбка — первый лучик после бури. — Не буду. Ты обижена. До утра. Они засмеялись. Как же она соскучилась по этому смеху. Как же он соскучился по нему. Он лёг на диван в гостиной. Она — в своей комнате. Расстояние в несколько шагов — и целая вечность. Но через пятнадцать минут она пришла. Села на край дивана. Босиком, в пижаме с дурацкими пингвинами — той самой, в которой он впервые остался у неё ночевать. Тогда — девятнадцатое декабря? Или двадцатое? Он не помнил. Помнил только, что не мог дышать от счастья. — Тэ? — М? — Можно я здесь? Он подвинулся. Она легла рядом. Он обнял её — сразу, без паузы, как будто всю жизнь ждал этого момента. — Я думал, ты обижена, — сказал он. — Не настолько, — она уткнулась носом в его плечо. Его запах как наркотик для нее. Он поцеловал её в лоб. — Спи. — Спи. Она закрыла глаза. Он смотрел на неё — на её опухшие веки, на покрасневший нос, на губы, которые она кусала, чтобы не плакать. И у него внутри всё сжималось от нежности. И от страха. Что он это заслужил — второй шанс. Который она выдала ему, как аванс. Без гарантий. Просто — верю. — Ви? — позвал он тихо. — М? — сонно. — Я куплю этот байк. И мы будем кататься. Вдвоём. Везде. Я обещаю. Она открыла глаза. Посмотрела на него долго — так, что он почувствовал себя прозрачным, как стекло. — Ты же обещал больше не врать, — сказала она тихо. — Это не враньё. Это план. — Тогда хорошо, — она снова уткнулась в его плечо. — Только защиту не забудь. Я без неё никуда. Он усмехнулся. — И шлем. Розовый. — Не розовый. Синий, — сказала она. — Как мои глаза. Забыл уже? — Не забыл, — он поцеловал её в макушку. — Ничего не забыл. Она не ответила. Лежала на нем, как ребёнок, который набегался, наплакался и наконец-то выдохнул. Он смотрел в потолок. Гладил её по волосам. И думал о том, что больше никогда. Никогда в жизни.

***

Она не спала. Лежала с открытыми глазами и смотрела в темноту. Тэхен уже дышал ровно — уснул, наконец, после всех этих переживаний. Руки его тяжело лежали на её талии, дыхание щекотало макушку. Безопасно. Тепло. И всё равно — неспокойно. «Мы как разбитая тарелка», — подумала она. Не так давно Ви читала об искусстве кинцуги. Японцы не выбрасывают треснувшую керамику, которая дорога сердцу. Они склеивают осколки лаком с золотым порошком. Не маскируют трещины — подчёркивают. Превращают повреждённую вещь в произведение искусства. Такая посуда становится ценнее, чем была. Потому что у неё есть история. Потому что её ремонтировали — не на скорую руку, а с усилием. С золотом. Она смотрела на его пальцы — переплетённые с её пальцами. Трещины. У них были трещины. В лесу. В этом бесконечном лете. Сегодня — в баре, в его молчании, в её крике. «Либо мы трудимся, — думала она. — Заполняем трещины золотом. Каждый день. Каждым «прости», за которым идут дела, а не пустота. Каждым «я рядом», когда хочется быть в одиночестве, уходя от проблем. Каждым поцелуем в макушку, когда хочется отвернуться к стене». Она перевела взгляд на его лицо. Расслабленное, беззащитное, чужое — и своё. «Либо мы на отвали заливаем суперклеем. Говорим «я изменился», но ничего не меняем. А потом при первом же кипятке — новой ссоре, мы разлетимся на ещё более мелкие осколки. Которые уже не склеить. Только в мозаику разве что. Но не в одно целое». Она закрыла глаза. «Я уже склеивалась с тобой, Тэхен. Несколько раз. Сначала — в пожаре. Потом — в лесу. И вот — сегодня. Но каждый раз я боюсь, что это был суперклей. А не золото». Она вздохнула. Придвинулась ближе. Он во сне обнял крепче — машинально, как будто даже во сне боялся её потерять. «Если мы ремонтируем отношения — надо ремонтировать по-настоящему. Не на скорую руку. Не «прости, я больше не буду» — а «давай разберёмся, почему я вообще так поступаю». Не «я куплю тебе байк» — а «я здесь. Я не уйду. Даже когда больно, даже когда я устал». Она улыбнулась в темноту. Грустно. Но с надеждой. В спокойных отношениях без единой ссоры становится страшно, потому что человек не открывается тебе по-настоящему. Истина же рождается в споре. Это конечно не повод устраивать сцены по пустякам, но выражать свои истинные чувства нужно, не боясь не сойтись где-то во мнениях. Со временем они научатся решать любые проблемы, потому что будут знать заранее мнение любимого, знать его мысли. Но для этого нужно немало времени и, конечно же, усилий. Пока они только узнают друг друга, они разные, но это не повод уходить, хлопнув дверью. Они привыкают к характерам и подстраиваются друг под друга. Так правильно. Так честно. «В посуде без трещин не будет правды — она останется пустой, не отразив историю. Но если в ней есть трещины, а ты взял золото и лак — она станет прочнее, чем была. Ценнее. Уникальнее. Потому что ты вложил в неё не просто время. Ты вложил себя». Она поцеловала его в подбородок — туда, где начиналась щетина. Он не проснулся, только вздохнул глубже. «Выбирай, Ким Тэхен. Золото или суперклей. Я уже выбрала».