Глава 7. Доведение до греха

***

Тэхен проснулся первым. Солнце уже пробивалось сквозь тонкие шторы, рисуя золотистые полосы на полу. В комнате было тихо, тепло, уютно. Пылинки танцевали в воздухе, как маленькие свидетели их вчерашнего ада. Он выспался — впервые за долгое время. Смена, работа, беготня — всё это вымотало его так, что он отключился почти сразу, как она легла к нему. А вот она — не спала. Он помнил. Сквозь сон чувствовал, что она ворочается, что дыхание не выравнивается, что мысли не отпускают. И только под утро — отключилась. Теперь лежала тихо, ровно, доверчиво прижавшись к нему, как маленький зверёк, который нашёл самое безопасное место в мире — просто спала, доверчиво прижавшись к нему, будто знала, что здесь её никто не тронет. Он смотрел на неё. Не мог наглядеться. «Как я мог делать ей больно? — думал он. — Как я мог не отвечать на сообщения, врать, отдаляться? Она — единственное, что у меня есть. Единственное, ради чего я хочу просыпаться по утрам. И я чуть не потерял её. Из-за собственного эгоизма. Из-за того, что не умею быть мужчиной, которого она заслуживает». Он смотрел на её спокойное лицо — на русые волосы, рассыпавшиеся по его груди, на длинные ресницы, которые иногда подрагивали, будто ей что-то снилось. И думал о том, что никогда никого не боялся потерять. Отца — да, боялся. Но отца он терял постепенно, годами, и эта боль стала привычной. А её — он испугался потерять за один вечер. За одно её «уходи». «Я не умею любить, — признался он себе. — Не умею так, как она. Не умею доверять, открываться, говорить о том, что болит. Я привык молчать. Привык справляться сам. Привык, что никому до меня нет дела». Он вспомнил свои обещания. В лесу — «пальцем не трону». Вчера — «больше никогда не совру». Она верила. Каждый раз верила. И каждый раз он давал ей повод сомневаться. «Но я хочу измениться, — подумал он. — Хочу стать тем, кого она заслуживает. Не словами — делом. Он вспомнил, как она смотрела на него вчера — с усталостью, с болью, с холодом. «Моя любовь достойна большего, чем слова «прости»». Эти слова гудели у него в голове. Она была права. Она всегда была права. «Подожди меня, — мысленно просил он. — Буду учиться доверять. Буду учиться говорить. Буду учиться быть с тобой — настоящим, не притворяться, что всё нормально, когда внутри пустота. Только не уходи. Пожалуйста, не уходи. Научи меня. Научи быть достойным тебя. Я буду стараться. Обещаю». Он погладил её по волосам. Она вздохнула во сне и улыбнулась — чуть-чуть, краешками губ. «Кажется, я её люблю». Он смотрел на неё и думал: «Как я мог думать, что любовь — это слабость? Это самая большая сила. Это когда ты готов меняться. Когда ты готов признавать свои ошибки. Когда ты готов ждать — и надеяться, что тебя тоже подождут». Она раскрывала его. Сама того не зная. Она показывала ему, каким он может быть — не тем колючим, закрытым парнем, которого боялись в школе. Теперь он слушал музыку на полную громкость, когда оставался один, и чувствовал её душой. Теперь он знал, что если она зовёт его просто «Тэхен» — значит, он что-то натворил или она злится. А если «Тэхенааа» — с этой её смешной растяжечкой на последнем слоге — значит, всё хорошо. Значит, она улыбается. А ещё она называла его Сальво. Это случилось на выставке Сальвадора Дали. Он смотрел на странные картины — на текущие часы, на жёлтые пейзажи, на эти сюрреалистические образы — и был серьёзен, сосредоточен, вдумчив. А она стояла рядом, смотрела на него и едва сдерживала смех. — Ты как Сальвадор Дали, — сказала она потом. — Такой же странный и задумчивый. — Ты сравниваешь меня с сюрреалистом? — он приподнял бровь. — Я сравниваю тебя с гением. — А, ну тогда ладно. С тех пор иногда, когда он слишком серьёзно смотрел на что-то или слишком долго думал, она звала его: «Сальво». Сначала он делал обиженное лицо, потом привык. Потом ему начало нравиться. Потому это только его имя. Только она о нем знает. И сам он не скупился на такие милые вещи — придумывал ей имена, на какие только хватало фантазии. Вишенка — когда она краснела. Вермут — сравнивая ее с пьянящим алкоголем. Ван Гог — когда она рисовала что-то в своём блокноте, высовывая кончик языка от усердия. А ещё — солнце, звезда, радость…. Он раньше смеялся над такими вещами. Думал, что это глупость, тупые розовые сопли, недостойные серьёзного парня. А теперь сам ловил себя на том, что придумывает новое имя, прокручивает в голове и ждёт момента, чтобы сказать. «Я не умею быть уязвимым, я не умею признавать свои слабости, даже не так, я ненавижу это — думал он. — Но с тобой — учусь принимать себя всего». Он поцеловал её в макушку. Она не проснулась, только придвинулась ближе. «Я вернусь к тебе — каждый раз. Даже если буду теряться, даже если буду отдаляться — я вернусь. Потому что без тебя я не смогу. Не смогу дышать, не смогу жить, не смогу быть собой». Он закрыл глаза. Прижал её к себе крепче. «И я никому тебя не отдам. Даже себе прежнему».

***

Она делала его ответственным. Серьёзным. Взрослым. Раньше он не думал о будущем — жил одним днём. А теперь… теперь он хотел связать свою жизнь с ней. По-настоящему. Навсегда. Он пока не знал, как это скажет отцу, как впишет её в свой тёмный, опасный мир. Но знал одно — без неё этот мир не имел смысла.

***

У неё дома он чувствовал себя поистине дома. Его собственный дом — огромный, с охраной на каждом углу, с прислугой, которая передвигалась бесшумно, как тени, — был холодным. Там не пахло едой. Там не звучал смех. Там не было жизни. Как только мамы не стало, дом буквально умер. Он стоял, красивый и пустой, как мавзолей. Иногда, когда Тэхен говорил с Виен по видеосвязи, и по комнатам разлетался её заливистый, яркий смех, дом на мгновение оживал. Но это длилось недолго — до тех пор, пока она не сбрасывала звонок. Отец почти полгода жил в Японии. Последний раз Тэхен видел его ещё перед Новым годом. Они созванивались иногда, говорили о делах, о деньгах, о бизнесе. Никто из них не спрашивал «как ты?» и не ждал ответа. Поэтому вся жизнь Тэхена теперь вертелась здесь. В доме Ли. С мамой Линой, которая всегда спрашивала, не голоден ли он, и папой Кван Сиком, который похлопывал его по плечу и называл «сынок». Он уже не называл их «госпожа Ли» и «господин Ли». Они стали для ним мамой Линой и папой Кван Сиком. Родными. Своими. Мама Лина пекла для него пироги. Папа Кван Сик учил его менять масло в машине. Они спрашивали про учёбу, про планы, про здоровье. И слушали. По-настоящему слушали.

***

Тэхен чуть понежился ещё несколько минут — не хотелось вставать, не хотелось отпускать её, не хотелось нарушать это мгновение. Но живот требовал еды, а он хотел сделать ей приятное. Он аккуратно, стараясь не разбудить, выскользнул из-под одеяла. Она что-то пробормотала во сне, перевернулась на другой бок и подтянула колени к груди — там, где только что лежал он, теперь было пусто, и она инстинктивно искала тепло. Он улыбнулся. Поправил одеяло, укрыв её. Поцеловал в макушку. — Спи, Ви, — прошептал он. — Я скоро.

***

На кухне он чувствовал себя как дома. Открыл холодильник, нашёл яйца, бекон, молоко. В шкафу — крупы. Решил сварить кашу — овсянку, с ягодами, которые мама Лина заморозила ещё летом. Пожарил бекон с яйцами до хруста. Сделал салат. Всё это — молча, сосредоточенно, но с улыбкой на губах. Ему нравилось готовить для неё. Нравилось представлять, как она будет есть, как зажмурится от удовольствия, как скажет: «Тэхенааа, какой ты молодец». Он поставил чайник. Достал две кружки — те самые, которые они купили в прошлом месяце на ярмарке. Когда всё было готово, он хотел уже идти будить её — но не успел. Она прокралась на кухню так тихо, что он не услышал шагов. Тёплая, ещё сонная, в этом её нежно-розовом халате, который она любила больше всего. Подошла сзади, обняла за талию, прижалась щекой к его спине. — Доброе утро, — сказала хрипло со сна. Он не удержался от улыбки. Она почувствовала — вибрацией спины, тем, как он чуть выдохнул. — Доброе утро, миледи. — А ты уже всё сделал, — она выглянула из-за его плеча, посмотрела на стол. — Боже, как вкусно пахнет. Он повернулся к ней. Обхватил её лицо ладонями — щёки тёплые, со следами сна, глаза ещё не проснулись, волосы растрёпаны. Самая красивая девушка на свете. Он стал целовать её. Без разбора. В лоб, в нос, в щёки, в уголки губ, в подбородок. Не страстно — нежно. Как будто говорил: «Я скучал. Я рад, что ты есть. Я люблю тебя». Она засмеялась, пытаясь увернуться. — Тэхен! — Тэхенааа? — переспросил он, передразнивая её интонацию. — Нет, пока только Тэхен. Слишком рано для «ааа». Он поцеловал её в губы — один раз, коротко, но так, чтобы она поняла. — Пошли завтракать. Я всё сделал. — Тэхенааа, — на этот раз растянула она, щедро награждая его этим ласковым напевом. — Какой ты молодец. Она потрепала его по волосам — ласково, как маленького. Он притворился, что обиделся, но внутри всё пело.

***

Они завтракали под музыку. Он включил свой плейлист — что-то спокойное, джазовое, с мягкими басами. Она сидела напротив, болтала ногой под столом, макала бекон в яичный желток и иногда жмурилась от удовольствия. — Во сколько приедут родители? — спросил он. — Ближе к ночи, — ответила она, прожёвывая. — Мама сказала, они там с огородом помогают бабушке. Так что весь день мы одни. Он кивнул. Не то чтобы он планировал что-то особенное, но это знание грело — весь день только они. Никто не придёт, не позвонит, не помешает. После завтрака они убирали со стола и мыли посуду. — Мне надо в душ, — сказал Тэхен, глядя на свои руки, которые всё ещё пахли беконом. — От меня пахнет как от пастуха, честное слово. — Да ладно тебе, — она взяла из его рук тарелку, сполоснула. — От меня самой перегаром несет. Вчерашний коктейль до сих пор из меня лезет. Он усмехнулся. — Иди в душ в моей комнате, — она вытерла руки полотенцем. — Я принесу тебе сменную одежду. Как раз всё погладила пару дней назад. Он кивнул. К этому моменту Тэхен почти переехал к ней. В её комнате стояла его обувь, в ванной — зубная щётка, в шкафу — его футболки, джинсы, даже нижнее бельё. Родители не возражали — наоборот, даже спрашивали, не хочет ли он занять комнату для гостей. — Хорошо, Виш, — сказал он. — Я пошёл.

***

Он стоял под горячей водой и чувствовал, как напряжение уходит из мышц. Он любил горячий душ. Почти кипяток. Когда пар клубится, когда воздуха не хватает, когда вода обжигает кожу. В такие моменты он чувствовал себя по-настоящему живым. Он намылил волосы, смыл, намылил тело. Пена была густой, пахла кокосом — это её шампунь, она любила сладкие запахи. Он привык. Ему даже нравилось. Он мылся и слушал, как за дверью ходит она. Шаги — лёгкие, быстрые. Что-то ищет, перекладывает, напевает под нос.

***

В дверь постучали. — Тэ? Я принесла одежду. — Положи на стиралку, пожалуйста, тут пол везде мокрый. Ви, зайди, всё нормально. Она помедлила секунду. Потом дверь приоткрылась. Зашла, не глядя на него. Она протянула руку с вещами к машинке, хотела положить и уйти. — Ви. Она замерла. — Повернись. Она медленно повернулась к нему. Вошла внутрь. Встала так, чтобы между ними было хоть какое-то расстояние — но в небольшой ванной расстояния почти не было. Он стоял в душевой кабине. В пене. Горячая вода лилась ему на плечи, пар поднимался к потолку. Он видел её сквозь стекло — нечётко, размыто, но достаточно, чтобы заметить, как она смущается. Она смущалась. Даже сейчас, после всего, что между ними было — после палатки, после её рук, после того, как она касалась его и видела его без одежды, — она смущалась. И это было прекрасно. Он стоял в том самом виде, в каком мать родила. Да, она уже давно обладала всем его телом — знала каждую родинку, каждый шрам, каждую линию мышц. Она уже видела его раньше — в палатке, касалась его, когда он учил её, когда она сама тянулась к нему. Но тогда было иначе. Тогда он лежал, она была сверху, в полутьме, скомкано, торопливо. А сейчас — другое. Сейчас она смотрела на него стоящего. В полный рост. Под водой. И он смотрел на неё — в этом нежно-розовом халате, с распущенными волосами, смущённую, но не испуганную. В ванной было жарко как в аду. Он мылся почти в кипятке, поэтому её щёки стали красными — то ли от жары, то ли от него. Может, и то, и другое. Они смотрели друг на друга. Он — на неё. Она — на него. Они улыбались. Он протянул руку. Не настаивал. Не требовал. Просто приглашал — открытой ладонью, чуть приподнятыми пальцами. «Хочешь — иди сюда. Не хочешь — я пойму». Она смотрела на его руку. Потом в глаза. Она на самом деле так и планировала. С того самого момента, как проснулась. С того самого момента, как выбрала этот халат сегодня утром. С того самого момента, как поняла, что хочет быть ближе. Она шагнула вперёд. Потянулась к нему навстречу. Открыла дверцу душевой кабины. Зашла внутрь. Кабина была достаточно просторной — такой, что двоим в ней было не тесно. Но сейчас места будто не осталось. Воздуха не хватало. Каждая молекула пространства была заполнена им — его взглядом, его дыханием, его теплом. Дверка за ней закрылась. Пар окутал их обоих. Она посмотрела ему в глаза. Её взгляд был смелым — смелее, чем она себя чувствовала. Но он видел: ей страшно. И это нормально. Он сам трясся внутри, как мальчишка на первом свидании. Он был уверенным. Он знал, чего хочет. Но при этом — настороженным, осторожным, внимательным. Беспокоился о том, не принуждает ли он её. Не давит ли. Не слишком ли быстро. Её желание было самым важным. Всё, что она не хотела — не случится. Никогда. Она улыбнулась. И он понял — добро дали. Он аккуратно взял её за подбородок. Чуть приподнял — так, чтобы их лица оказались на одном уровне. Подтянул к себе. Совсем близко — так, что она чувствовала его дыхание. Своим — на его губах. Он поцеловал её. Очень нежно. Очень мягко. Будто пробовал на вкус — в первый раз, хотя целовал уже тысячу. Будто спрашивал — а ты точно хочешь? Будто слышал её ответ в том, как её губы прижались к его губам. Сначала робко. Потом — осмелев. Она ответила. Обвила его мокрую шею руками, притянула ближе, сама, без его помощи. Он опустил руки на её талию. Через мокрый шёлк халата чувствовал, какая она горячая. Какая маленькая. Какая желанная. Она сама пододвигалась ближе. Так, что могла кожей почувствовать его всего. Их разделяла лишь легкая ткань, которая давно уже промокла под «тропическим дождиком» в душевой кабине. Халат прилип к её телу, облепил грудь, бёдра, повторял каждый изгиб. Горячая вода лилась сверху. Она остужала их уже кипевшее желание. Капли стекали по их лицам, по сплетённым губам, по рукам, которые искали друг друга. Она опустила руки вниз. От Страсть и нежность переплелись в один тугой узел где-то глубоко в животе. Она оторвалась от поцелуя. Посмотрела прямо ему в глаза. В её взгляде было всё: «я хочу», «я готова», «я не боюсь». И ещё — намёк. Открытый, смелый, без тени смущения. Она намекала, что он может пойти дальше. Что она ждёт. Что этот халат — лишний. Он понял. Потянул руки к пояску. Посмотрел на неё. Нервно сглотнул. Развязывал медленно. Смотрел то на её глаза, то на пояс, то снова на глаза. Чувствовал, как бьются их сердца — в унисон. Туки-тук. Туки-тук. Одно на двоих. Пояс развязался. Упал в воду с тихим всплеском. Халат распахнулся. И тут он понял. Что это она. Она его раскрутила. А не он её. Потому что под халатом не было абсолютно ничего. Он замер. Секунду. Другую. Смотрел на неё — на её голую грудь, на её тонкую талию, на бёдра, которые он так часто обнимал, но не видел так открыто. А потом отвел взгляд. Улыбнулся. Такой лёгкой, смущённой, почти мальчишеской улыбкой. — Чего лыбишься? — спросил её взгляд. Он чуть дернул подбородком вверх. «Да так. Доводят меня тут до греха. Я переживаю. А сама исполняет ещё покруче меня». — Умная, — сказал он хрипло. — Хитрая. Бесстыдница. — Твоя, — ответила она. Он посмотрел на неё снова. Теперь — не отводя глаз. Принял. Полюбил. Захотел ещё сильнее. Она поцеловала его. Сама. Глубоко, нетерпеливо. Запустила пальцы в его мокрые волосы, сжала, притянула ближе. Он застонал ей в губы — глухо, сдавленно. Его руки на её талии сжались сильнее. Она чувствовала — он хочет. Очень. Но ждёт. Терпит. И не перейдет ту границу, которую она сама чертила, как ей хотелось. Он начал снимать с неё халат. Медленно. Аккуратно. Стягивал с плеч сначала одно крыло, потом другое. Шёлк скользил по её коже, влажный, тяжёлый, пока не упал куда-то вниз, к их ногам. Она стояла перед ним. Голая. Под струями горячей воды. Вся — нараспашку. Не прикрываясь, не отворачиваясь. Она была прекрасна. Он смотрел на неё — и не мог дышать. Горячая вода лилась на них, пар затягивал стёкла, воздух был тяжёлым и сладким. Он взял её лицо в ладони, провёл большими пальцами по скулам, по губам. — Ви, — сказал он. Одно слово. В нём было всё. — Тэ, — ответила она. Они стояли под водой и смотрели друг на друга. Без одежды. Без притворства. Без страха. Только они. Только сейчас. Только это мгновение, которое растянулось в вечность.