Глава 9. Год любви.

Первый учебный день они встретили не за партой — за завтраком в доме Виен. Он пришёл рано утром, с рюкзаком за спиной, в котором лежала сменка и новые тетради, которые она заставила его купить, пока он не забыл. Потому что если бы не она — он бы купил только ручку. И то одну. — Ты чего так рано? — спросила Виен, открывая дверь в пижаме, сонно потянулась и зевнула так, что челюсть хрустнула. — Ты же сказала — зайди по дороге. Ну я и зашёл. — Я сказала — можешь зайти по дороге. Это не значит, что надо прийти за час до школы. Я даже не умылась ещё, Тэ. Она стояла перед ним — заспанная, с торчащими в разные стороны волосами, в своей дурацкой пижаме с пингвинами, и была прекрасна, ну или так казалось только Тэхену. — А я решил, что значит, что я могу с тобой провести немного времени утром, — он переступил порог, чмокнул её в щёку и прошёл на кухню. — К тому же, я слышал запах каши за три квартала. Мама Лина уже хлопотала у плиты. Увидела его — улыбнулась так, будто он был её ребёнком, которого она ждала весь день. На самом деле почти так и было. — Тэхен, милый, доброе утро! Какой ты красивый в форме! Ты завтракал? — Доброе утро, мама Лина, — он улыбнулся в ответ. — Нет, я ждал вашу кашу. — Проходи, садись скорее, я как раз всё приготовила. Виен смотрела на него — наглого, уверенного, который уже чувствовал себя в этом доме как родной, — и не могла сдержать улыбки. Но внутри засела маленькая мысль: «Он пришёл за час до школы. Не случилось ли ничего дома?» Она отогнала мысль. Ещё рано было для таких мыслей. С утра пораньше.

***

В школе всё было как раньше. Те же коридоры, пахнущие хлоркой и свежей краской — такой едкой, что хотелось чихать каждые пять секунд. Та же парта у окна, на которую падал свет, и где их локти почти касались, когда они оба писали. Те же учителя, которые делали вид, что не замечают, как его рука накрывает её руку. (Хотя завуч однажды сказала классной: «Я на них смотрю — и сама молодею лет на двадцать». Классная ответила: «А я на них смотрю — и старею лет на десять». Но это уже сплетни.) Но они сами стали другими. Не теми, кто прятал взгляды. Теперь они смотрели открыто. И тишина между ними уже не давила — она была как подтверждение того, что им стало комфортно. Виен смотрела на него на первой перемене и думала: «Мы выдержали. Тот месяц. Те слёзы. Ту ночь в баре, когда я чуть не придушила его. Мы выдержали. И теперь — новый год. Новый учебный год. Как новая жизнь». Она искренне верила, что всё плохое осталось позади. Как старый хлам, который выкинули на помойку. Как прошлогодний календарь. Теперь она знала — он настоящий. Даже когда молчит. Даже когда прячет экран телефона. Даже когда говорит «всё нормально», а у самого глаза как у побитой собаки. — Ты смотришь на меня, — заметил он, не поднимая головы от тетради. — А ты на меня — всегда, — парировала она. — Теперь моя очередь. — Справедливо. Он улыбнулся краешком губ. Она улыбнулась в ответ. Им не нужно было больше слов. Тэхен по-прежнему работал. Теперь — серьёзнее. Связанное с отцом. Виен не спрашивала. Не потому, что не хотела знать. А потому, что научилась ждать. Она не знала, чего именно — признания, объяснения, простого «я тебе расскажу, когда смогу». Но знала одно: если толкать — он закроется. Как старый сундук, к которому забыли ключ. А ключ — это терпение. И она училась им пользоваться. Тот месяц, когда он пропадал по ночам, когда врал про смены, когда она чуть не потеряла его, — научил её одному: нельзя давить. Нельзя требовать откровенности, если человек сам не готов. Она видела, как он старается. Как приходит уставший, с тёмными кругами под глазами — такими, что можно было изучать географию по ним, — но стоило ей взять его за руку, он оживал. Как будто она была его батарейкой, без неё он просто бы не работал. «Ему нелегко, — думала она. — Но он пытается. Ради нас». — Ты опять ничего не сделал по литературе, — говорила она, заглядывая в его пустую тетрадь. Белую, как первый снег. Пустую, как её надежды на то, что он когда-нибудь начнёт делать домашку сам. — Я сделал. Мысленно. — Твои фантазии не засчитываются. Их нужно записать, иначе опять после уроков оставят. Давай, Тэ, надо доделать. Ты хочешь, чтобы мы весь год после звонка отдувались? — Математику я сделал, — огрызнулся он. — Остальное — переживут. — Нет, не переживут. И ты не переживёшь, если я тебя сейчас убью. — Ладно, ладно, — он взял ручку. — Если я сюда свои фантазии запишу, боюсь, нас с тобой отчислят. А меня ещё и в обезьяннике прикроют, чтоб даже думать о таком не мог и к тебе не подходил. Она покраснела. До корней волос. До кончиков ушей. — Тэ, ну не в школе же, — она хлопнула его рукой по плечу. — Давай пиши уже. — Милая моя, а чего мы покраснели так? Мои мысли и тебе передались? Это последний урок, я дежурю после него. Останешься со мной? — Полы и доски тут до блеска вылизывать? — она прищурилась. — Ой не, спасибо, я пас. Я в библиотеке подожду тебя. — Кто сказал, что полы и доски? Виен выпучила на него свои глазищи. Голубые, огромные, с ужасом — и не только с ужасом. — Тэ… Ну ты вообще блин… И язык же поворачивается… — Она смущённо протараторила, опуская глаза в парту. Уши горели так, что, наверное, можно было прикуривать. — А что такое? У меня пубертат в самом разгаре, между прочим. Рядом сидишь ты, духами опять своими надухарилась — я вот и так терплю, — он обиженно шепнул ей на ухо, и она залилась краской ещё сильнее. До такой степени, что учитель, наверное, подумал, что у неё температура под сорок. — Эй, галерка! — крикнул учитель. — Я вам не сильно мешаю? А то если что, я могу выйти, вы побеседуете, а интегралы сами классу на перемене объяснять будете! Ещё один звук — и к директору отправлю обоих! — Прошу прощения, господин Сон! — ответил Тэхен, и в его голосе было столько фальшивой почтительности, что Виен захотелось его придушить. — Думаю, из меня плохой учитель. Тему я понимаю, но объяснить так красиво, как вы, не смогу никогда! — Тэхен, я проверю твои знания на экзамене. А пока — чтоб до конца урока рот больше не открывал. Виен, не отвлекайся хотя бы ты. От него я уже ничего не ожидаю. — Очень зря, — пробормотал Тэхен себе под нос. — Я вообще-то очень способный! За прошлый год выучил кучу всего. — Ага, очень, — учитель отвернулся к доске. «Доиграются они у меня», — думал он, выписывая на доске формулу. — «Влюблённые. Каждый год одно и то же. Но эти… эти смотрят так, будто завтра война. Или будто им уже всё равно, что война».

***

Тэхен повернулся к Виен, дёрнул подбородком — мол, пиши-пиши, не отвлекайся. Она уткнулась в тетрадь, аккуратно перерисовывая с доски цифры. Интегралы, пределы, что-то с длинными хвостами из цифр, которые, казалось, жили своей собственной жизнью. Тэхен огляделся. Класс был полупустой — кто-то ещё не вернулся с родителями из отпуска, кто-то просто смылся с последнего урока (противной алгебры), кто-то болел. Последние ряды, не считая их парты, были пустыми. В его глазах сверкнул огонёк. Тот самый, который Виен научилась читать. И который её и заводил, и пугал одновременно. «Спокойно, — сказал он себе. — Не торопись». Он опустил руку вниз, под парту, и как бы невзначай положил на ногу Виен. Тёплую. Мягкую. Она не отреагировала — потому что он делал так часто. Каждый день. По нескольку раз. Это уже стало их маленьким ритуалом, как утренний кофе или вечерний поцелуй. Но в этот раз он решил побаловаться. «Божечки, — подумала Виен, когда его пальцы скользнули от колена к внутренней стороне бедра. — Он серьёзно? На уроке? У нас в классе есть ещё люди, Тэ. Живые люди. Которые дышат. И смотрят». Она быстро написала на тетради карандашом — крупно, чтобы он точно увидел: «Что ты творишь?» Тэхен прочитал. Улыбнулся уголком губ. Не отвёл взгляд от доски. И продолжил. Легко сжимал её ногу, щекотал пальцами, двигаясь всё ближе и ближе к ней — туда, где юбка уже ничего не скрывала. «Смотри на доску, не отвлекайся», — появился ответ на её тетради. Его почерк был крупным, неровным, будто он писал на бегу. «Сам не отвлекайся!» — хотела написать она, но не успела. Он запустил руку под её школьную юбку. Прикоснулся к ней через бельё. Легко, почти невесомо — так, что она выдохнула невольно, и этот выдох чуть не выдал её с головой. Виен коснулась его руки, пытаясь убрать. Но пальцы не слушались. Они просто лежали на его пальцах — ни сжать, ни оттолкнуть. Паралич воли. И тела. «Тэ, ну не тут же, подожди до дома», — вывела она дрожащей рукой. Буквы плясали, как в лихорадке. «Ты не хочешь?» — написал он. И замер. Ждал. Виен смотрела на этот вопрос и не могла соврать. Даже себе. Даже на бумаге. «Хочу», — написала она. И почувствовала, как сердце ухнуло куда-то вниз. Они продолжали переписываться в её тетради, не произнося ни слова. Учитель выводил на доске формулы мелом, вздыхал, поправлял очки. Ничего не подозревал. А под партой — творилось полное безобразие, не дай бог кто увидит. Тэхен тихонько массировал. Ускорялся и замедлялся. Чувствовал, что её бельё становится влажным. Чувствовал, как её дыхание сбивается — даже в полной тишине. Чувствовал, как она замирает, когда его пальцы находят нужное место. И как снова выдыхает, когда он отодвигается. «Я боюсь вскрикнуть» — вывела она. «Тихо, милая». Он погладил её по руке. Успокаивая. И не успокаивая. Виен чувствовала, что он доводит её. Сводит с ума. Его руки умели отключать её разум, растворяя всё пространство вокруг. Оставались только они — и этот бешеный ритм, который он задавал. «Мы в школе, — пульсировало в голове. — На уроке. Если кто-то обернётся… Если учитель заметит… Если нас увидят…» Но это знание только подливало масла в огонь. Адреналин бил прямо в висках. Страх быть пойманными. И желание — чтобы он не останавливался. «Я ненормальная», — подумала она. — «Мы ненормальные, господи».

***

Прозвенел звонок. Тэхен на прощание скользнул по ней пальцем — последний раз, на грани, так, что она вцепилась в край парты. Поправил её юбку одним движением. Похлопал легонько по ляжке — мол, всё, спокойно, никто не заметил. Он смотрел на неё максимально расслабленной улыбкой. Будто бы сейчас они просто сидели на уроке и очень внимательно слушали учителя. Будто бы у него внутри всё не горело огнём. Будто бы он не чувствовал, как штаны стали тесными ещё полчаса назад. «Актёр, — подумала Виен. — Чёртов актёр. Оскар ему дать. И ещё что-нибудь. За то, что я ещё жива». Виен притянула его за воротник рубашки к себе. Ближе. Так близко, что их губы почти касались. Она не поцеловала — просто прошептала ему в самые губы, глядя в глаза: — У тебя есть две минуты, чтобы выпроводить весь класс из кабинета. Тэхен будто бы исполняя самый важный приказ в своей жизни, начал поторапливать одноклассников. Громко, деловито, с авторитетом, которого у него в такие моменты было с избытком. — Ребята, бегом собираемся! Да побыстрее вы! Че тупим? Я должен тут убраться, а я очень занят, мне на работу потом. Вы мне мешаете! Он демонстративно побежал доставать швабру и ведро из шкафа у двери. Ещё и поохал для убедительности. «Уборщик, — усмехнулась про себя Виен. — Самый сексуальный уборщик в мире. С руками, которые умеют делать две вещи: драить полы и…» Она не додумала. Потому что если бы додумала, то точно бы вскрикнула. Даже без его рук. Виен сидела за партой и не могла даже встать. Ноги не слушались. Казалось, если она встанет — то упадёт на месте, прямо у доски, под удивлённые взгляды одноклассников. «Я не могу. Я просто не могу. Он вырубил мне ноги. И руки. И всё остальное». За пару минут класс опустел. Кто-то уходил с недовольным бормотанием («Что с ним сегодня? Бешеная собака?»), кто-то оглядывался на Виен с подозрением («Что-то ты притихла, подруга»). Но никто не спросил. Никто не вернулся. Тэхен довольно закрыл дверь на замок, щёлкнул язычок — и повернулся к ней. Весь такой довольный, самодовольный, будто только что выиграл в лотерею, а не выгнал одноклассников под предлогом уборки. — Ты бы видел свою довольную физиономию, — сказала Виен, глядя на него из-под ресниц. — Дорогая, — он подошёл ближе, — а я не понял... тебе перестало нравиться то, как я тебя касаюсь? Она покраснела. Снова — в сотый раз за этот день. Казалось, её лицо теперь навсегда останется этого оттенка. — Ну ты же понимаешь, что я так реагирую, потому что мы не дома... — В этом и есть весь шарм, моя Ви, — он улыбнулся той своей улыбкой — хитрой, опасной, от которой у неё подкашивались колени. — В этом и есть весь шарм. С этими словами он буквально впился в неё губами, не давая даже вздохнуть. Она обвила его шею руками, подалась вперёд. Виен была в своём любимом месте — в его руках. В тёплых, сильных, таких родных, что иногда она боялась — а не приснилось ли ей всё это? Парень подхватил её на руки, усадил на их парту — ту самую, за которой они просидели целый год. Целую жизнь, казалось. Целую вечность. Он целовал её шею, чуть отворачивая воротник школьной формы, оставляя дорожку из мурашек. Виен запрокинула голову назад. Было и непривычно, и страшно делать это в школе, но одновременно — интересно. Как будто они нарушали все правила, которые только можно было нарушить. И ей это нравилось. Нравилось до дрожи в коленях. Она обхватила его ногами, взяла его лицо в руки и посмотрела в глаза. Тэхен был сегодня невероятно красивым. Не то чтобы в другие дни он был уродом, но сегодня... сегодня в нём было что-то особенное. Может, свет падал так. Может, она просто соскучилась. Может, и то, и другое. Он поцеловал её ладонь, накрывая её руки своими. Потом — в губы. Долго, тягуче, глубоко и нежно. Так, что она забыла, как дышать. «Как он это делает? — думала она. — Кажды раз отключает мою и без того бестолковую голову?» Сейчас Виен была для него главным источником сил. Единственным стимулом к пробуждению утром. Раньше он никогда не приходил в школу вовремя — тем более к первому уроку. Считал, что первый урок придумали садисты, чтобы мучить нормальных людей. Теперь он вставал не то что к первому уроку, а раньше на час или два. Чтобы с утра прибежать к ней, прогуляться перед школой и поболтать. Ведь вечером он работал. Иногда до глубокой ночи, из-за чего не мог уделить ей достаточно времени. «Она не жалуется, — думал он, глядя на её закрытые глаза. — Даже когда устаю. Даже когда срываюсь. Она ждёт. Она верит. Она знает — я вернусь. Всегда». Он старался. Правда. Изо всех сил. Виен прижала его ногами ближе к себе. Так близко, что могла почувствовать его всего. Полностью. Сейчас это казалось таким естественным, что она уже и не понимала, чего боялась раньше. Чего стеснялась? Чего отодвигалась? «Может, это и есть любовь? — подумала она. — Когда ты перестаёшь бояться. Когда ты просто... рядом». Когда Виен так делала, так прижималась к нему, каждый раз Тэхен задерживал дыхание и выдыхал шумно через нос. Держаться было трудно. Но она стоила всех его «страданий». Он запустил пальцы в её волосы, целуя каждый уголок её лица — тот самый, который изучил губами уже досконально, до миллиметра. Виен в этот момент потеряла всякое чувство самообладания. Лёгким, непринуждённым движением руки, даже не снимая ремень, она стала запускать руку в его брюки. — Миледи, — шепнул он ей прямо в губы, и в голосе его звучала такая смесь страха и желания, что она чуть не застонала. — Вы поосторожнее... я сегодня немного не в себе. — А ты мне такой ещё больше нравишься, — призналась она. — Честно говоря. Он улыбнулся. Своей улыбкой, которая сводила её с ума. — Тогда потом не капризничай, — он укусил её за губу, и она глухо простонала. Не сдержалась. И не хотела сдерживаться. Её маленькая рука тем временем наводила свои порядки. Она ловко двигала ей, заставляя его инстинктивно двигать бёдрами вперёд. Как будто тело забыло, что они в школе. Как будто тело помнило только одно — её прикосновения. — Помоги расстегнуть, — ехидничала Виен, указывая на его ремень и пуговицу. — Одной рукой неудобно. Тэхен не отрываясь от поцелуя расстегнул всё, что ей могло мешать. Пальцы дрожали. Он ненавидел себя за эту дрожь — и любил. Потому что это была не слабость. Это было ожидание. Виен ускорилась. Плюнула на ладонь — чтоб было легче. Посмотрела в его глаза — полные желания, полные её. — Подержи волосы, — сказала она. Спрыгнула с парты. И начала опускаться вниз. — Виш, у меня не день рождения, — он улыбался, накручивая её волосы себе на руку. — Ты меня разбалуешь. — А я и хочу тебя разбаловать, — ответила она. — Чтоб ни одна женщина в мире не потянула бы твой характер, кроме меня. Он откинулся чуть назад, опираясь на соседнюю парту. Виен взяла его ртом. Сразу. Глубоко. Тэхен тихонечко застонал — так, чтобы никто не услышал. Она помогала себе руками, то ускоряясь, то замедляясь, сбивая темп его дыхания. Он аккуратно придерживал её голову. Стоял и расслабленный, и напряжённый одновременно. Каждое её движение погружало его в какой-то иной мир — где он был не сыном мафиози, не продолжателем дела, не обязательством. А просто любимым человеком. В этом и была вся Виен. Она разрушала тот его барьер — тот чёртов закуток, где он прятался от проблем. Выводила его оттуда и отправляла практически в рай. Ни с кем в жизни он не получал столько удовольствия. Никогда так сильно не хотел кого-то. И никогда так сильно не сдерживал себя — боясь причинить боль. «Она не знает, — думал он, глядя на её макушку. — Не знает, что я готов отдать всё, лишь бы она никогда не узнала, какой я на самом деле». — Ви... я... милая, я почти... А Виен было всё равно. Она лишь глубже заглотнула, ускорилась, помогая себе языком. Он кончил со стоном. Она проглотила. И, гордая собой, подняла на него свои голубые глаза — ясные, чуть влажные, счастливые. — Виш, — выдохнул он. — Ты ведьма натуральная. Клянусь. Он потянул её за подбородок наверх, целуя её. Виен аккуратно заправила его одежду, застегнула ремень — не разрывая поцелуй. — Давай полы намывай, Золушка, — она легонько похлопала его по заднице. — Мне бы отдышаться немного... — Ты пока дыши, — Виен причёсывалась после всех махинаций с её волосами. — А я пока посплю тут. — Погоди... а ты? — он поднял бровь. — Что я? — Ну... моя очередь... — Тэ, вот мы доиграемся сейчас. Кто-нибудь зайдёт. Прибирайся давай. «Азарт — дело опасное, — подумал он. —Второй раз нам может не повезти…». Тэхен потихоньку приходил в себя и смотрел на Виен — девушка сладко-сладко развалилась на парте, как кошка на солнышке. Он выудил из сумки салфетку, всё протёр. Потом схватил швабру, на скорую руку прошелся по всему классу, расставил парты. Делал вид, что убирается. Хотя на самом деле просто ждал, когда его сердце перестанет выпрыгивать из груди. — Виш, просыпайся, нам пора, — он чмокнул её в макушку, обнимая со спины. — Уже? — она зевнула и потянулась так, что хрустнули позвонки. — Угу. Она похрустела спиной ещё раз, разминаясь. Тэхен взял её сумку, накинул на плечо поверх своей. — Домой пошли, — сказал он. — Я провожу хоть. А то мне потом на работу бежать надо. — Опять работа? — она грустно посмотрела на него. — Опять, — он вздохнул. — Но я быстро. Потерпишь? — Привыкла уже, я подожду — она взяла его за руку. Потому что он того стоил. Техен шел держа её за руку, дал ей свой бомбер, потому что за время уроков сильно похолодало. Он всегда так делал, всегда заботился о ней, но сейчас он был особенно внимательным.

***

Иногда по выходным они выбирались в город. В кино — на последний ряд, где он целовал её в шею, а она тихо смеялась, не мешая другим. Хотя один раз всё-таки помешала — когда он поцеловал её особенно чувствительно, она пискнула, и старушка на соседнем кресле обернулась с таким видом, будто они грабили банк. Тэхен сделал невинное лицо. Виен зажала рот ладонью и тряслась от смеха до конца фильма. В парк — собирать листья и желтые цветы, которые она потом сушила между страницами учебников. А потом забывала о них, и на уроках истории вместо лекции о какой-то войне из книжек выпадали рыжие ошмётки, и учительница смотрела на неё с укоризной, а она делала вид, что так и надо. «Гербарий, госпожа Кан, у нас по ботанике задали». «А ботаника у нас, Ли Виен, будет в следующем семестре». «Я опережаю программу, с разрешения родителей». В кафе, которое они облюбовали ещё зимой — там подавали самый вкусный горячий шоколад и пахло корицей и чем-то далёким, почти забытым. Они сидели в углу, она болтала ногой под столом, он смотрел на неё и не мог наглядеться. Но чаще их встречи были короткими. После работы он заезжал к ней на час-другой — поболтать с родителями, сделать уроки, просто побыть рядом. Он приходил уставший, иногда хмурый, но стоило ей коснуться его плеча — он оттаивал. — Как прошло? — спрашивала она. — Нормально. Это «нормально» означало что угодно — от «я сегодня тросы в гараже менял» до «отец позвонил и сказал, что я ни на что не гожусь». Она научилась различать оттенки. «Нормально» с затяжкой означало усталость. «Нормально» со вздохом — он устал не от работы, а от жизни. «Нормально» с улыбкой — всё правда нормально, и он рад, что она рядом. Она не лезла. Ждала. Знала — если захочет, расскажет сам. И он рассказывал. Не всё. Не сразу. Но по кусочкам, как отвоёвывал у своей старой привычки молчать. Она запоминала каждую деталь. Потому что это были не просто слова — это была его попытка стать ближе. Иногда мучительная, иногда неуклюжая, иногда — такая, что он замолкал на полуслове и отворачивался. Но она не давила. Он боялся. Не того, что она узнает про его дела, про отца, про поручения, которые он выполняет. Боялся, что она испугается. Что однажды посмотрит на него не как на Тэхена — парня, который любит её, который покупает клубничное молоко и ходит с ней в кино, — а как на сына человека, чьё имя шепчут в определённых кругах. Он видел этот взгляд раньше. У учителей, когда они узнавали его фамилию. У соседей, когда отец приезжал на чёрной машине. У девчонок, которые сначала хотели с ним встречаться, а потом внезапно пропадали, услышав что-то от родителей. Он боялся этого взгляда. Боялся потерять её не из-за ссоры — из-за правды. Поэтому он тянул. Откладывал. Говорил себе: «Завтра. На следующей неделе. Когда закончится это дело». И каждое «завтра» превращалось в «потом». А потом «потом» становилось «никогда». Но она не была слепой. Она видела. Как он вздрагивал, когда телефон отца вибрировал. Как его лицо каменело, когда он прочитывал сообщения. Как уходил в себя, а потом возвращался — и улыбался, будто ничего не случилось. Он боялся за неё. А она боялась за него. И этого страха было так много, что иногда они оба задыхались. Но молчали. Потому что если сказать вслух — страх станет реальным.

***

— Ты изменился, — сказала она однажды, глядя на него через стол. Они сидели на кухне. Она пила чай, он ковырял ложкой овсянку — ненавидел овсянку, но мама Лина смотрела, и он ел, потому что не мог отказать. — В каком смысле? Она отставила кружку. Посмотрела на него — долго, внимательно, как тогда, на дереве, когда они держались за руки и смотрели, как горит мир. — Ты стал мягче. Раньше ты был колючим. Как ёж. — Спасибо за комплимент, — он усмехнулся. — Я серьёзно. Ты огрызался, хамил, никого не подпускал. А теперь… — она взяла его за руку. — Теперь ты мой. И это странно. Я привыкла к колючкам. А они исчезли. Он усмехнулся. Сжал её пальцы. — Это ты меня сделала таким. Была моей наждачкой. Потёрла — и колючки посыпались. — Нет, — она покачала головой. — Я просто показала тебе, что можно по-другому. Остальное ты сделал сам. Он хотел возразить. Сказать что-то вроде «я без тебя бы не справился» или «ты моя батарейка». Но не стал. Потому что она была права. Он сделал сам. Потому что хотел. «Отец учил меня быть сильным, — подумал он, глядя, как она отпивает чай маленькими глотками. — А она учит меня быть живым. И я не знаю, что тяжелее: учиться убивать или учиться любить. Но второе — точно больнее».

***

В начале декабря приехал отец. Тэхен вернулся от Виен поздно. Ночь была морозной, небо — звёздным. Он шёл, засунув руки в карманы, и всё ещё чувствовал её поцелуй на губах. Открыл дверь. Скинул кроссовки. И замер. У стены стояли мужские ботинки. Дорогие. Итальянские. Отцовские. Отец сидел в кабинете. С безупречной осанкой, с лицом, которое ничего не выражало. — Отец. Ты вернулся. — Да. По делам. Ненадолго. Два предложения. Два. За почти полгода разлуки — два. Тэхен кивнул. Не ждал большего. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Он закрыл дверь. Пошёл в свою комнату. Лёг на кровать, глядя в потолок. Отец не спросил про школу. Не спросил про неё. Не спросил вообще ничего. «Как я расскажу ему о Виен? — думал Тэхен. — Как скажу, что есть человек, ради которого я хочу измениться? Он посмотрит на меня своими пустыми глазами и скажет: „Ты ещё ребёнок". А может, он прав? Может, я и правда ребёнок? Но тогда почему этот „ребёнок" готов убить за неё? Почему боится потерять её больше, чем собственного отца?» Он вспомнил её лицо. Её улыбку. Её «Тэхенааа». И подумал: «Может, я не умею любить. Но я учусь. У неё». Отец просидел в кабинете все дни. Выходил только к обеду — молча садился за стол, ел, не поднимая глаз. Иногда, будто из приличия, спрашивал: — Как дела? — Нормально, — отвечал Тэхен. — В школе? — Нормально. — Хорошо. Разговор исчерпан. На минуту — на две. Пока не доедят. Тэхен не злился. Он давно привык. Но внутри было пусто. И только мысли о Виен, о её родителях, о её доме — согревали. Он бы и хотел стать ближе с отцом, но этот железный человек никогда не подпускал к себе никого. Даже родного сына. Единственного сына.

***

Шли последние дни декабря. Город готовился к Новому году. В доме Ли пахло мандаринами и хвоей. Мама Лина украсила гостиную, папа Кван Сик притащил живую ёлку с рынка. — Сами наряжайте, — сказал он, ставя её в углу. — Я в этом не силён. — Папуль, мы мигом, — ответила Виен и потащила Тэхена развешивать игрушки. Они наряжали ёлку долго — ссорились, смеялись, когда она падала в третий раз. Тэхен чинил подставку, Виен подавала ему игрушки. — Вот эту повыше, — командовала она. — Куда? — Не могу! Ты слишком высокий, я не вижу. Он подхватил её на руки, поднял, чтобы она сама повесила звезду. — Нормально? — Да, — она засмеялась, вцепившись ему в плечи. — А теперь опусти, я боюсь. Он опустил. Поцеловал. Мама Лина вошла в гостиную — и вышла обратно, прикрывая глаза. — Ой голубки, — буркнула она из коридора. — Это романтика! — крикнула Виен. — Это гормоны, — поправила мама, но улыбалась.

***

За день до их годовщины родители Виен уехали к бабушке. — Дня на три, — сказала мама Лина, собирая сумку. — Вы справитесь? — Справимся, — ответила Виен, обнимая её. — Отдыхайте. — Тэхена предупредила? Корми моего зятя, хорошо? — Предупредила. Он придёт с продуктами. — Какой заботливый, — мама улыбнулась. Поцеловала дочь в щёку. — Люблю вас. — И мы тебя. Отец ждал в машине. Махнул Тэхену. — Присматривай, сынок. — Обязательно. Они уехали. Виен и Тэхен остались вдвоём. В доме, где пахло мандаринами и ёлкой. И чем-то ещё — чем-то таким, от чего у него внутри разливалось тепло. «Наверное, так пахнет дом», — подумал он. И не ошибался. Вечером они сидели в её комнате. Он пришёл с пиццей — коробка была такой огромной, что в дверь еле пролезла. Она включила старый плейлист — тот самый, который они слушали, когда только начинали встречаться. Было уютно. Тихо. Спокойно. За окном кружил снег. Большими хлопьями, как в тех фильмах, где всё обязательно заканчивается хорошо. — Тэ? — позвала она. — М? — Сколько времени? Он потянулся к телефону. Лениво, нехотя — так хорошо ему было лежать. — Без пяти двенадцать. Она подскочила. Как ужаленная. — Вставай! — она дёрнула его за руку. — Пошли, у меня сюрприз. — У тебя? — он приподнял бровь. — А я думал, сюрприз у меня. — На сегодня у нас обоих сюрпризы. Вставай давай, Сальво. Она потащила его на чердак. Он поднялся по ступенькам, открыл дверь — и замер. Потому что чердак было просто не узнать. Виен сделала это сама — он знал, потому что её руки пахли клеем и бумагой последние дни. Он чувствовал этот запах, когда она обнимала его. И спрашивал: «Чем это ты там занимаешься?» А она отмахивалась: «Так, мелочи». Шарики под потолком — белые, перламутровые, как жемчуг. Гирлянды — сотни светлячков, мерцающих в темноте. А между ними — их фотографии. Первая: в школе, за партой. Он что-то пишет, она смотрит на него украдкой. Кто-то из одноклассников щёлкнул — ещё когда они не были вместе, но уже смотрели друг на друга так, будто не могли надышаться. Потом — зима. Он в шарфе, который связала мама Лина. Она в его куртке, потому что замёрзла. Снег, счастье, красные носы. Лето. Поездка в горы. Там, где всё чуть не сломалось. И где они починили себя заново. Осень. Листопад в парке. Они смеются, он держит её за талию, она кружится в листве. Она стояла рядом, смотрела на него и улыбалась. Довольная как слон — потому что получилось его удивить. Потому что он улыбался. — Потанцуем? — спросила она, ставя какую-то старую джазовую пластинку на такой же старый проигрыватель. Заиграла песня «Purple Rain». Мама Лина очень любила эту песню. Говорила, что влюбилась в папу, когда тот играл на гитаре в молодости эту песню. Виен не знала, откуда у неё эта пластинка. Может, мама дала. Может, нашла в чулане. Может, сама купила — просто потому, что хотела услышать эту музыку в их ночь. В их первую годовщину. Тэхен подошёл к ней. Взял за руки. Притянул к себе. Обнял. Крепко, сильно — как будто боялся, что она исчезнет. Они танцевали — медленно, не открывая глаз. Она чувствовала, как он вздрагивает. Слышала, как его сердце бьётся где-то рядом с её сердцем. Почти в унисон. — Ты плачешь? — прошептала она. — Нет, — ответил он, но его щека была мокрой. — Ты такая, — сказал он. — Такая… умница у меня… Я не умею красиво говорить, ты ж знаешь… у меня нет слов. — Я всё знаю, — прошептала она. — Ты не говори. Просто будь. Она поцеловала его. И он понял — это и есть главные слова. Не те, что произносят вслух. А те, что чувствуют. Потом он отстранился. Взял её за руки. Посмотрел в глаза. — Виен. Любимая моя. Её сердце пропустило удар. Он собрался с мыслями. Вспоминал речь, которую готовил три дня. Три долгих дня. Переписывал. Зачёркивал. Начинал заново. В итоге выучил наизусть три варианта и перепутал все. — Я настолько благодарен своей судьбе, — его голос дрожал. — Что мне повезло тебя встретить. Я буду любить тебя всю жизнь. Моя жизнь принадлежит только тебе. — Он выдохнул. — Я хочу тебе кое-что дать. Он опустил руку в карман. Нащупал бархатную коробочку. Открыл. Внутри лежало кольцо — с большим голубым камнем. Виен выпучила глаза. «Господи, неужели… ОН… он хочет сделать мне… Мамочки…» — Это пока не помолвочное, — сказал он. — Это… предпомолвочное. Она засмеялась сквозь слёзы. — Что за бред ты несёшь? — Самый правильный бред в моей жизни, — он улыбнулся. — Я сделаю для твоего счастья всё, что смогу. А пока просто хочу показать тебе всю серьёзность своих чувств. Это мое обещание. — Тэхенаааа! — Виен окончательно разрыдалась. — Это получается, я как невеста? — Ты моя судьба, Ви. Это куда серьёзнее, чем невеста. Он надел кольцо на её палец. Она плакала. Он поцеловал её руку — долго, нежно. — А знаешь, что говорят? — спросил он. — Что? — Нужно подарить настолько большое кольцо, насколько близко ты хочешь, чтобы подошёл другой парень, прежде чем увидит, что она занята. — Ты ненормальный. — Пф, давно известный факт, Виш. Она обняла его, вцепилась в плечи. — Ты меня любишь? — спросил он, выгибая бровь. — Ты ещё спрашиваешь? — Любишь-любишь? — Дурак, — она заплакала снова. — Люблю. Очень сильно люблю. Он довольно оперся подбородком на её плечо, целуя его. — А теперь мой подарок, — сказала она. Достала толстый альбом. Их фотографии. Он листал медленно — вглядывался в каждое фото, как будто видел впервые. Она стояла рядом и боялась — понравится ли? Достаточно ли? — Ви, — сказал он охрипшим голосом. — Ты… я даже не знаю… Откуда у тебя столько фоток? Боже, как ты красиво всё украсила. Это… это лучший подарок. — Не надо знать. Просто люби. — Люблю. Потом она протянула ему маленькую коробочку. Он открыл. Часы. С синим циферблатом — цветом её глаз. — То время, что ты подарил мне — самое дорогое в моей жизни, — сказала она, глядя на него. — Поэтому я хочу, чтобы наше время было вечностью. Он смотрел на часы. Не мог сказать ни слова. — Эти часы заряжаются от того, что ты их носишь. От движения, от взмаха руки. Поэтому пока ты будешь их носить — они будут заряжаться и никогда не остановятся. Как и наше время вместе. Он смотрел на неё. Он плакал — открыто, не скрывая. Слёзы текли по его щекам, и он не вытирал их. — Как ты это придумала? — спросил он. — Просто подумала, что время — это самое ценное, что у нас есть. И я хочу, чтобы ты знал — каждая секунда с тобой бесценна. Он надел часы. На левую руку. Он смотрел на неё. Плакал. И не вытирал слёзы. — Никогда не сниму, — сказал он. — Никогда. — А теперь моя очередь, — сказал он, отстраняясь. — У меня ещё один сюрприз. Одевайся потеплее. — Ты мне только что кольцо подарил. Какой ещё сюрприз? — Не спорь. Одевайся. Он вытащил её на улицу. В саду горел фонарь. А под ним — огромный букет пионов. Белые, розовые, бордовые. Сотни цветов. Может, тысяча. Он не считал — просто заказал самые красивые, какие нашёл. — Где ты в декабре нашёл их? — Для тебя всё, Ви. Хоть с того света достану. Она прижала букет к груди, уткнулась носом — пахло сладко, тяжело, пьяняще. Выглянула из-за него и увидела что-то синее. За забором стоял байк. Синий. Яркий, лакированный, сверкающий в свете уличных фонарей. Синий — как её глаза. На металлической детали была гравировка — одна буква. «V». — Ты не соврал, — прошептала она. Он подошёл к ней. Взял за руку. — Всё для тебя, дорогая. В школу теперь с ветерком летать будем. Опробуешь свою новую карету? Он протянул ей шлем. Синий, с блёстками — такой же, как его, только на её размер. Он купил сразу два. И она это заметила. — Конечно! — глаза её горели. Она надела шлем. Он помог — застегнул ремешок, поправил, чтобы не давило. — Не страшно? — спросил он. — Нисколечки, — ответила она, улыбнувшись. — С тобой мне ничего не страшно. Он завёл байк. Двигатель зарычал — мощно, красиво, музыкально. Она села сзади, обхватила его за талию. — Держись крепче, — сказал он. — Держусь. Они сорвались с места. Ветер бил в лицо — даже сквозь шлем. Виен прижалась к его спине, закрыла глаза. Чувствовала его тепло, его запах, его уверенность. Байк нёсся по ночному Сеулу. Огни города мелькали с обеих сторон — красные, зелёные, жёлтые. Мосты, река, небоскрёбы. Где-то вдалеке горела башня — там, где они были в прошлом году, в день её рождения. Она думала о том, как всё начиналось. Первая парта. Первое «привет, соседка». Собака, шрам, перевязка. Новый год, родители, клубничное молоко. Его взгляд. Всегда его взгляд. Они катались больше часа. Объехали полгорода — по набережной, по мостам, по ночным улочкам, где никого не было. Только они. И этот бесконечный город, который, казалось, принадлежал им. Домой вернулись замерзшие, голодные, счастливые. Он разогрел пиццу, она заварила чай. Ели на кухне, болтая о всякой ерунде. О школе, о друзьях, о том, что приготовят на Новогоднюю вечеринку у Хосока. Потом убрали со стола, выключили свет. Она взяла его за руку, повела наверх. В комнате они лежали в темноте. Обнявшись, переплетённые, как корни одного дерева. — С годовщиной нас, Ви, — сказал он. — С годовщиной, Тэ. Спасибо тебе за этот год, — она смотрела на его глаза, сияющие в темноте. — А ты себе спасибо скажи. Это ты меня нашла в завалах, — он поцеловал её в макушку. — Это ты меня нашёл, — поправила она. — Это мы друг друга нашли, — он улыбнулся. — Лады? — Лады. Виен обняла его крепче. Они замолчали, почти засыпали. — Тэхен, — позвала она. — М? — сонно ответил он. — Что будет дальше? — Дальше — только лучше, — он открыл глаза. — Закончим школу, потом универ. Потом будем делать всё, что захотим. Можно даже в кругосветку рвануть. Ты же хотела увидеть мир? — Я хотела увидеть его с тобой, — прошептала она. — Значит, увидим, — ответил он. Она улыбнулась в темноту. Он сжал её руку, там, где на пальце блестело кольцо. Потом его голос стал серьёзным. — Ты не боишься? — Чего? — она подняла голову, посмотрела на него. — Того, что когда-нибудь… что я не смогу тебя защитить. Она смотрела в его глаза. В темноте они казались чёрными, бездонными — такими же, как тогда, на дереве, в пламени пожара. Но в них не было страха. Только любовь. — Я не боюсь, — сказала она. — Я боюсь только одного — что ты перестанешь бороться. Что ты сдашься. Но ты не сдаёшься. Я вижу. Он молчал. Потом притянул её к себе. — Я не сдамся, — сказал он. — Обещаю. Она засыпала, чувствуя его дыхание на своей макушке, и думала о том, что же их ждёт в будущем. Они оба выбрали друг друга. А значит, всё, что будет в будущем, связано с ним. С ними. С тем, что они построили — трещина за трещиной, шаг за шагом, день за днём. «Я люблю тебя», — прошептала она. Он не услышал. Или сделал вид. Но что-то в его руке, лежащей на её талии, чуть дрогнуло. Как будто он понял. Как будто тоже верил. За окном светало. Новый день. Новый год их любви. И они оба знали — это только начало.