Глава 11. Пепел

Его не было на следующий день. Она не спала всю ночь. Не сомкнула глаз. Сидела на кровати, обхватив колени, прижав их к груди так сильно, что ребра ныли. Смотрела в стену. Белую. Пустую. Мертвую. Телефон лежал рядом — на расстоянии вытянутой руки, но ей казалось, что между ними пропасть. Тёмный экран. Ни звонка. Ни сообщения. Ни уведомления. Ничего. Она смотрела на него и ждала. Ждала, что он засветится. Что появится его имя. Что он напишет: «Я в порядке. Не волнуйся». Экран не загорался. «Он сказал, что вернётся», — думала она. Слова ворочались в голове, как камни. Тяжёлые, холодные, острые. — «Значит, вернётся». Она повторяла это как молитву. Как заклинание. Как единственную ниточку, за которую ещё можно было держаться. Не вернулся.

***

Через две недели она перестала ждать звонка. Не то чтобы решила — просто внутри что-то сломалось. Какая-то пружина, которая всё это время держала её в напряжении, лопнула. И она обмякла. Перестала вскакивать при каждом звуке телефона. Перестала проверять, не разрядился ли он. Перестала надеяться. Проверяла телефон только по утрам и перед сном. Потом — раз в день. Потом — через день. Каждый раз — пустота. Каждый раз — тишина, которая давила на уши, на грудь, на голову. Она начинала задыхаться от этой тишины. Как будто её засунули в герметичный контейнер и откачали весь воздух. Сообщение так и не пришло. По ночам, когда дом затихал, а родители думали, что она спит, она сидела на подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела на улицу. Фонари горели ровным, безжизненным светом. Ни одной машины. Ни одного человека. «Господи, — шептала она в темноту, чтобы никто не слышал. — Где же ты? Где мне тебя искать?» Она закрывала глаза и пыталась представить его лицо. Получалось плохо. Черты расплывались, как акварель под дождём. Она пугалась. Начинала заново. Собирала его по кусочкам: родинка у правого глаза, шрам на плече, квадратная улыбка. Но кусочки не складывались. Они рассыпались у неё в руках, как пепел. «Если бы я знала, что разлука будет такой долгой, — шептала она, — я бы ценила каждую секунду рядом». Каждую секунду. Каждый вздох. Каждый поцелуй в макушку. Каждое «я люблю тебя». Каждое утро, когда они просыпались вместе. Каждый вечер, когда они лежали на диване и смотрели дурацкие фильмы. Каждый его смех — низкий, раскатистый, счастливый. Она не ценила. Она жила — как будто это будет вечно. Как будто время никогда не кончится. А оно кончилось. В ту ночь. Когда часы на его руке показывали 4:55.

***

В их дом приходила полиция. Искали отца Тэхена. Задавали вопросы. Мама Лина отвечала — спокойно, ровно, хотя Виен видела, как трясутся её руки. — Ваша дочь была знакома с молодым человеком? — спросил полицейский. — Была. Они учились в одном классе. — Она не знает, куда он мог уехать? — Нет. Полицейский посмотрел на Виен. Она сидела в углу дивана, поджав ноги, смотрела в окно. Её лицо ничего не выражало. Полицейский хотел что-то спросить, но передумал. Не о чем было спрашивать. Она ничего не знала. Не знала, куда он уехал. Не знала, жив ли. Не знала, вернётся ли.

***

Она почти перестала есть. Не потому, что не хотела. Просто забывала. Время потеряло смысл. Утро, день, вечер — всё слилось в один бесконечный, серый, липкий комок. Она не понимала, сколько прошло. День? Два? Неделя? Она смотрела на телефон, но не могла вспомнить, какое сегодня число. Мама ставила перед ней тарелку — она смотрела на еду, ковыряла вилкой, отодвигала. Еда выглядела чужой. Как еда из другого мира, в который она больше не входила. — Дочка, ну поешь, — просила мама. Голос звучал так, будто доносился из-за толстого стекла. — Не хочу. — Ну хоть суп. Я сварила твой любимый. — Потом. «Потом» не наступало. Она пила воду. Иногда чай. Иногда, когда сил совсем не оставалось, заставляла себя проглотить кусочек хлеба. В глазах темнело от бессилия. Каждый глоток давался с трудом, каждый кусок застревал в горле, как будто тело отказывалось принимать пищу. Как будто оно решило, что раз он ушёл — ему ничего больше не нужно. Она не знала, зачем. Зачем есть, если его нет. Зачем дышать, если его нет. Зачем жить, если его нет? Вопросы висели в воздухе, как тяжёлые шторы, через которые не проникал свет. Она не искала на них ответы. Просто смотрела в потолок и слушала, как тикают часы на стене. Тик-так. Тик-так. Как будто они смеялись над ней. Как будто говорили: «А ты всё ещё здесь. А его нет». Но была ли она здесь по-настоящему? Физически — да, но мыслями она не принадлежала собственному телу. Душа будто улетела куда-то далеко, где никто не сможет её найти. В этом и была её главная беда — её не просто бросили. Его украли. Она понимала это. Сознанием. Где-то глубоко, на самом дне, там, где ещё оставались осколки здравого смысла, она знала: он не ушёл сам. Его забрали. Силой. Среди ночи, под выстрелы, под крики. Его отец — тот самый человек, чьей тени боялись даже те, кто никогда его не видел. Но знание не облегчало боль. Наоборот — делало её острее. Если бы он ушёл сам — она могла бы злиться. Могла бы ненавидеть. Могла бы сказать себе: «Он не достоин моих слёз». И, возможно, со временем — поверить. Но он не ушёл. Его украли. И она осталась одна — в пустом доме, с пустым телефоном, с пустым будущим. Не с кем было злиться. Некого ненавидеть. Только ждать. Ждать и не знать — вернётся ли он вообще. Это ожидание убивало быстрее любой ненависти. Она вспоминала ту ночь. Пожар. Дым. Его голос: «Доверься мне». Тогда она спасла его. Вытащила из-под завала. Прыгнула за ним на дерево. Держала за руку, пока горела школа. А теперь — не могла. Не могла спасти его от собственного отца. Не могла до него достучаться. Не могла даже узнать, жив ли он. Она оказалась в другом пожаре. Только теперь горело не здание — горело её сердце. И она не знала, как его потушить. Не знала, где искать рычаг. Не знала, как крикнуть «на счёт три» — потому что его некому было спасать, кроме неё, а она... она была бессильна. Она лежала на кровати, смотрела в потолок и чувствовала, как огонь пожирает её изнутри. Не больно. Не горячо. Просто — пусто. Огонь сжигал всё, что оставалось: надежду, веру, желание жить. А когда не осталось ничего, он начал сжигать её саму. Она таяла. Кусочек за кусочком. День за днём. Неделя за неделей.

***

Она перестала смотреть в зеркало. Однажды утром, через две или три недели — она сбилась со счёта — она случайно увидела своё отражение в тёмном стекле шкафа. И не узнала себя. Скулы торчали, как у скелета. Глаза ввалились. Вокруг них — тёмные круги, будто кто-то поставил ей фингалы. Губы потрескались. Волосы висели тусклыми сосульками. Она смотрела на это чужое лицо и не чувствовала ничего. Ни боли. Ни страха. Ни жалости. «Кто это?» — спросила она себя. Ответа не было. Она отвернулась. И больше в зеркало не смотрела.

***

Родители не знали, что делать. Папа Кван Сик молчал. Он вообще стал молчаливым после той ночи. Раньше любил пошутить за ужином, рассказать что-то смешное с работы. Теперь сидел, уставившись в тарелку, и жевал без вкуса. Иногда она ловила его взгляд. В нём было столько боли, что ей хотелось кричать. Но она не кричала. У неё не было голоса. Мама Лина плакала по ночам. Виен слышала. Сквозь тонкие стены, сквозь собственное оцепенение. Слышала, как мать всхлипывает в подушку, как шепчет отцу: «Что с ней делать? Я не знаю, что с ней делать». Она хотела встать. Пойти. Обнять. Сказать: «Всё будет хорошо. Я справлюсь». Но она не могла пошевелиться. Тело стало чужим, тяжёлым, неподъёмным. Как будто его набили песком.

***

Она не плакала. Точнее, плакала, но не тогда, когда надо. Слёзы приходили без спроса. В супермаркете, когда она увидела клубничное молоко — его любимое, которое он покупал ей каждое утро. В парке, когда мимо пробежала собака, похожая на ту, что напала на неё тогда. Ночью, когда она просыпалась от того, что его нет рядом. Она шарила рукой по пустой постели, искала тепло — и находила только холод. Слёзы текли сами. Она не вытирала их. Не пыталась остановить. Просто лежала и чувствовала, как они текут по щекам, по шее, по подушке. Подушка пахла им. Она не меняла наволочку. Боялась, что запах уйдёт. А вместе с ним — последняя связь. Она вставала, когда не могла больше лежать. И лежала, когда не могла больше стоять. По ночам — сидела на подоконнике. Смотрела на звёзды. Думала: «Он тоже их видит? Где бы он ни был — он видит те же звёзды?» Она не знала. И это незнание душило её.

***

Иногда — редко, очень редко — она злилась. Не на него. На себя. «Почему ты тогда не сказала ему всё? — спрашивала она себя. — Почему не остановила? Почему не побежала за машиной? Почему не кричала громче?» «Ты слабая, — шептал внутренний голос. — Ты не спасла его. Ты даже не попыталась. Ты просто стояла и смотрела». Она зажимала уши ладонями, но голос не уходил.

***

Она смотрела на кольцо. Оно всё ещё было на её пальце. Голубой камень сверкал в лунном свете. Она крутила его, вертела, пыталась снять — и не могла. Не потому, что оно застряло. Потому что рука не поднималась. «Он подарил мне его за несколько дней до того, как исчез, — думала она. — Он надел его на мой палец и сказал: „Пусть все знают, что ты моя“». Она провела пальцем по камню. Холодный. Гладкий. Красивый. «А теперь ты не мой. Ты ничей. Ты просто исчез. Как дым. Как сон». Она поднесла руку к губам. Поцеловала кольцо. И заплакала снова.

***

Она перестала выходить на улицу. Не потому, что боялась. Просто не видела смысла. Зачем выходить, если все тропинки ведут к пустоте? Зачем смотреть на мир, который продолжает жить, когда твой собственный мир рухнул? Мама уговаривала её пройтись. Аён звала в кафе. Хосок писал: «Держись, мы с тобой». Она читала сообщения. Не отвечала. Иногда — когда становилось совсем невыносимо — она включала музыку. Тот старый плейлист, который они слушали вместе. Закрывала глаза и представляла, что он рядом. Что его рука лежит на её талии. Что его дыхание щекочет шею. Она могла просидеть так час. Два. Три. А потом музыка заканчивалась. Тишина возвращалась. И она снова оставалась одна.

***

Не кричала. Не била. Сорвалась — тихо, страшно, выдохнула то, что копилось неделями. Как пар из котла, который вот-вот взорвётся. — Такими темпами ты умрёшь в своей комнате, — сказала она, и голос её дрожал, но не от гнева — от отчаяния. — А я потеряю своего второго ребенка. Виен вздрогнула. Не от громкости — от слов. «Второго ребенка». Мама назвала его своим ребёнком. Он даже здесь, после исчезновения, оставался частью их семьи. Частью её. Она не знала, что мама так к нему относится. Знала, но не до конца. А теперь — знала. И от этого знания стало только больнее. Потому что мама потеряла не просто парня дочери. Она потеряла сына. — Ли Виен, быстро встала со своей кровати и пошла на улицу, проветри голову свою, иначе я силой тебя вытащу. Ви, милая, соберись, девочка, — она взяла её лицо двумя руками, заставила смотреть в глаза. — Оттого, что ты себя уничтожаешь, ему лучше не будет. Тебе никто медаль за рекорд по выплаканным слезам не даст. Живо подымайся и пошла гулять! Виен встала. Потому что спорить не было сил. Потому что мама плакала. Потому что она устала быть причиной слёз. Потому что если она останется в этой комнате ещё на день — она действительно умрёт. Не от голода. От пустоты. Собралась медленно, будто в тумане. Надела джинсы, какой-то непонятный свитер — ей было всё равно, в чём выходить. Всё равно никто не смотрит. Всё равно его нет. Села на автобус. Поеду в его дом. До его района — полчаса езды. Смотрела в окно на мелькающие улицы и вспоминала. Как он держал её за руку. Как она спала у него на плече. Как он говорил: «Я всегда буду тебя провожать». А теперь не провожает. Теперь она едет к нему одна. И он даже не знает. Его дом она нашла без труда. Высокий забор, кованые ворота, камеры по периметру. Она нажала на кнопку домофона. — Слушаю, — раздался женский голос. — Я… знакомая Ким Тэхена. Ли Виен. Тишина. Потом щелчок замка. — Проходите, госпожа. Прислуга — женщина в униформе — посмотрела на неё с жалостью. С такой жалостью смотрят на больных, которым уже не помочь. На тех, кто ещё дышит, но уже не живёт. — Молодого господина нет. Он уехал с отцом. Но комната… она не тронута. Можете подняться. Он дал распоряжение: если хотите, можете брать, что угодно. В той комнате — всё ваше. «Всё ваше». Он знал. Он знал, что она придёт. Знал, что она будет искать. И он оставил ей всё. Кроме себя. Она поднялась по лестнице. Коридор был длинным, холодным, с высоким потолком. Каждый шаг отдавался эхом в пустоте. Третья дверь. Она открыла и замерла. Комната была большой. Огромная кровать, письменный стол, гитара в углу, постеры на стенах — его любимые группы. Всё как при нём. Как будто он вышел на минуту и сейчас вернётся. Виен подошла к столу. Провела пальцами по столешнице. Запах. Его запах. Тот самый — древесный, с нотками цитрусов. Он был везде. В каждой вещи. В каждой пылинке. На стене у письменного стола висели её фотографии. Те, что он делал на плёнку. Смеющаяся, задумчивая, с кленовыми листьями в волосах. Она смотрела на себя — такую, какой была когда-то. Живой. Настоящей. До того, как он исчез. На тумбочке — рамка с фотографией. Их фотографией. Он обнимает её, она смеётся. Она почти забыла, как это — смеяться. Она провела пальцами по стеклу, под которым была их фотография. Он обнимает её, она смеётся. — Где ты? — прошептала. — Жив ли? Рамка не ответила.

***

Она села на его кровать. Опустила лицо в подушку. И зарыдала. Слёзы текли потоком. Не сдерживаясь, не зажимая рот — кому здесь слышать? В этом холодном, пустом доме не было никого, кроме неё. И прислуги на первом этаже. И её горя, которое не помещалось в грудной клетке. Она кричала в подушку, чтобы заглушить собственный голос. Комкала простыни в кулаках. Материя пахла им — его кожей, его шампунем, его снами. — Зачем ты ушёл? — шептала она в темноту, которой не было конца. — Зачем не сказал? Зачем не взял меня? Зачем? Она провела в его комнате всю ночь. Лежала на его кровати, смотрела в потолок, вспоминала. Как впервые увидела его в дыму — испуганного, придавленного арматурой, но живого. Как целовала впервые — робко, неумело, с замиранием сердца. Как он подарил ей кольцо — с голубым камнем, в цвет её глаз. Как обещал вернуться. «Я вернусь завтра», — сказал он. А завтра не наступило. И послезавтра не наступило. И через месяц — тоже. Под утро она встала. Подошла к шкафу. Открыла — его вещи висели ровными рядами. Рубашки, футболки, куртки. Она выбрала толстовку. Серую, мягкую, ту, которую он надевал, когда было холодно. Прижала к лицу. Вдохнула его запах. Слёзы снова потекли по щекам. «Возьму, — подумала она. — Просто… на память. Чтобы было, к чему прижаться лицом, когда станет совсем невыносимо». Сложила, сунула в сумку. Вышла из комнаты. Спустилась по лестнице. — Держитесь, — сказала прислуга. Виен кивнула. Не смогла выдавить ни слова. Ей казалось, что если она откроет рот — из него вылетит не звук, а крик. Такой, который не остановишь.

***

Аён пришла к ней в тот же вечер. Не позвонила, не написала — просто пришла. Открыла дверь своим ключом — у неё был запасной, на всякий случай. На случай, если Виен не откроет. Если не сможет. Если забудет, что есть дверь и есть мир за ней. Виен лежала на кровати. Смотрела в потолок. На ней была его толстовка — серая, мягкая, та самая, которую она взяла из его комнаты. Она почти не снимала её. Запах выветривался, но она делала вид, что не замечает. — Ви, — сказала Аён тихо. Она не ответила. — Виен. — М? — голос был чужим, хриплым, будто она не говорила несколько дней. Или недель. Она сама не помнила. Аён села на край кровати. Посмотрела на подругу. Глаза Аён наполнились слезами — но Виен не видела. Она смотрела в потолок. Там было безопаснее. Там не было людей, которые на неё смотрят. Которым её жаль. Которые не понимают. — Ты должна поесть, — сказала Аён. — Не хочу. — Не хочешь — заставь. — Зачем? — Потому что ты жива, Виен. Ты жива, и ты должна бороться. Виен повернула голову. Посмотрела на Аён пустыми глазами. В них не было ни боли, ни надежды, ни страха. Только усталость. Бесконечная, бездонная. — Зачем? — повторила она. Аён не выдержала. Заплакала. Обняла её. Прижала к себе. Виен не сопротивлялась, но и не отвечала. Просто лежала, как тряпичная кукла, и слушала, как рыдает подруга. «Не плачь, — хотела сказать она. — Всё будет хорошо». Но она не знала, будет ли. И не хотела врать. Не могла. Правда и так выела её изнутри.

***

В школе все знали. Учителя не спрашивали, почему она пропускает уроки. Она пришла поговорить с классным руководителем лично. Тот просто ахнул при виде её такой. Прежняя яркая Виен, хохотушка с последней парты, чьи сочинения он ставил в пример, та Ви, которая светилась последний год, она — просто исчезла. На ее месте стояла еле живая девушка. Бледная, тихая, слишком спокойная. Он просто сказал: «Приходи, когда будешь готова. Мы подождём, если я могу тебе как-то помочь, я все сделаю, поговорю с другими учителями. А ты пока что восстанавливайся». Аён обо всём рассказала ребятам — в общих чертах, без подробностей. Достаточно, чтобы они поняли: не надо трогать. Не надо спрашивать. Не надо напоминать.

***

В марте она вернулась в школу. Непривычно тихая. Раньше она смеялась, спорила, огрызалась. Теперь сидела на уроках молча, смотрела в доску невидящими глазами, делала записи механически. Буквы складывались в слова, слова — в предложения, но смысла в них не было. Ей помогали. Аён приносила тетради с домашкой — иногда с готовыми решениями, иногда с подсказками. Хосок объяснял математику — медленно, терпеливо, по десять раз, пока она не кивала. Даже учителя ставили зачёты без лишних вопросов. Ей было стыдно. Она чувствовала себя обузой. Но благодарность пересиливала стыд. Потому что без них она бы не выжила. Без них она бы лежала в своей комнате и смотрела в потолок. Без них она бы забыла, как говорить. Одноклассники не трогали ее. Старались не смотреть в ее сторону, чтобы не смущать. Но однажды она услышала. Шла по коридору после уроков — мимо туалета, где курили старшеклассники. Дверь была приоткрыта, и голоса доносились отчётливо. Она не хотела слушать. Но слова врезались в спину, как ножи. — А мы говорили, — усмехнулся чей-то голос, — знали, что он исчезнет. Только переспят — он уйдёт. У него же список был, забыли? Он всегда так делал. Видимо все, порвал малышку Ви и свинтил куда подальше. — Да ладно, — ответил другой, — а она? Может она залетела? А Тэ свалил от ответственности? Она думала, она особенная? — Они все так думают. Виен замерла. Слова впивались в неё, как иглы. Она не могла пошевелиться. Не могла уйти. Не могла закрыть уши. Стояла и слушала, как чужие люди, которые ничего не знают, которые не видели его взгляда, не чувствовали его рук, не слышали его «я люблю тебя», уничтожают то, что для неё было святым. Она вспомнила ту ночь. За несколько минут до того, как его забрали. Он лежал на ней, нависал сверху, тяжело дышал. Они почти переспали. Ещё секунда — и она перестала бы быть девственницей. Но они не успели. Его отец пришел раньше. «Неужели это был злой рок? — подумала она. — Боже, почему именно в тот день». Она не знала. И это незнание душило её. Она вспомнила, как он касался её в последний раз. Как она лежала перед ним голая, не прикрываясь, не боясь. Как он смотрел на неё так, будто она была единственным, что имеет значение. Как он дышал. Как бережно целовал. А теперь кто-то в школьном туалете говорил, что он просто хотел её трахнуть и уйти. Ей стало плохо. Она почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Как пол под ногами становится зыбким. Как стены сдвигаются. Она развернулась и пошла. Не побежала — не было сил. Просто пошла, держась за стену, чтобы не упасть. Она забилась в пустой класс. Села на пол за учительским столом, обхватила колени руками. Слёзы текли сами — невыплаканные, невыношенные, горькие. «Они не знают, — шептала она. — Они ничего не знают. Он не такой. Он не…» Но голоса не уходили. Они засели в голове, как заноза. И чем больше она пыталась их прогнать, тем громче они звучали. Она зажала уши ладонями. — Заткнитесь, — прошептала она. — Пожалуйста, заткнитесь. Но голоса не слушали. Вечером она сидела на подоконнике в своей комнате, смотрела на звёзды и вспоминала. Его руки на её талии. Его губы на её шее. Его голос: «Я люблю тебя, Виш». Она прижала ладонь к груди. Там, где когда-то висела звезда. Звезда, которую она отдала ему. Теперь он носит её на шее. Наверно. А она носит его кольцо на пальце. И толстовку. И боль в сердце. «Неужели это всё, что от тебя осталось? — думала она. — Память? Кольцо? Запах на подушке, который скоро выветрится?» Она зажмурилась. Прогнала мысли. Не сейчас. Сейчас она слишком слаба, чтобы думать о вечности.

***

Она пошла к психологу. Мама настояла. — Тебе нужна помощь, — сказала она. — Мы не справляемся сами. Виен не спорила. Спорить не было сил. Даже на это. Она просто кивнула, надела ту самую толстовку — серую, мягкую, его — и поехала в незнакомое место, к незнакомой женщине, которая должна была ей помочь. Она не верила, что это сработает. Но маме было легче, когда она соглашалась. А она уже привыкла делать так, чтобы маме было легче. Пришла в назначенное время. Села на стул. Обстановка была мягкой — бежевые стены, живые цветы на подоконнике, уютный свет. Всё располагало к разговору. Но Виен чувствовала себя чужой. Как будто пришла в гости к человеку, который не знает её языка. Психолог была женщиной лет сорока, с добрыми глазами и спокойным голосом. Она не торопила. Не давила. Просто смотрела и ждала. — Расскажите, что случилось, — сказала она. И Виен рассказала. Сначала — тихо, нехотя. Слова выходили тяжелые, как камни, которые она выплёвывала один за другим. Пожар. Арматура, которая придавила его к полу. Дерево, на котором они держались за руки. Больница, где его положили в реанимацию, а к ней не пускали. Потом — громче, быстрее, как будто плотину прорвало. Как она не искала его. Как думала, что лучше не вспоминать. Как они снова встретились. Парта. Рисунки на тетрадях. Клубничное молоко. Ёлка, которую они наряжали вместе. Поцелуи. Его рука на её талии. Его голос: «Я люблю тебя». А потом — тишина. Потому что говорить о ночи, когда он исчез, было больнее всего. — Новогодняя ночь, — сказала она. Голос дрогнул. — Его отец пришёл. Он забрал его. Мы услышали выстрел. И всё. Психолог кивнула. Что-то записывала в блокнот. Её лицо было спокойным, внимательным — профессиональным. «Она не понимает, — думала Виен. — Она кивает, она записывает, она делает вид, что ей не всё равно. Но она не знает. Она не знает, как пахнет его толстовка. Она не слышала его смех — низкий, раскатистый, счастливый, от которого у меня внутри всё переворачивалось. Она не знает, каково это — когда человек, которого ты любишь, исчезает навсегда. Просто исчезает. Как дым. Как сон». Она посмотрела на свои руки. Кольцо блестело на пальце. Она крутила его, вертела, и думала: «Я ношу его кольцо. Я сплю в его толстовке. Я дышу его запахом на подушке. Но его нет. И никогда не будет достаточно слов, чтобы объяснить, каково это — быть здесь, когда тебя здесь нет». Психолог что-то спросила. Виен не расслышала. Голос доносился будто из-под воды. Она кивнула, не понимая, на что соглашается. Женщина протянула ей рецепт. — Лёгкие антидепрессанты, — сказала она. — Они помогут вам спать. И есть. И не хотеть лежать лицом в подушку и ждать. «Ждать, — подумала Виен. — Она сказала „ждать". Она не знает, что я уже не жду. Я просто существую. В пустоте. Без него». Она взяла рецепт. Спрятала в карман толстовки. Толстовка пахла им. Она вдохнула этот запах и почувствовала, как к горлу подступают слёзы. — Спасибо, — сказала она. И вышла.

***

Таблетки помогали. Не сразу. Первые дни было хуже. Голова становилась ватной, мысли путались, она чувствовала себя ещё более чужой, чем раньше. Но на третью ночь она уснула без того, чтобы лежать часами, глядя в потолок. Просто уснула. Как будно выключили свет. Утром она проснулась и поняла — это первый раз за долгое время, когда она не просыпалась от того, что его нет рядом. Она не знала, радоваться этому или бояться. Бояться, что привыкнет. Бояться, что забудет. Бояться, что однажды проснётся и не вспомнит его голос. Через неделю она заметила, что утром просыпается чуть легче. Не хорошо — легче. Грудь не так сильно давило. Воздух не казался таким тяжёлым. Через две недели она смогла съесть нормальный завтрак, не давясь. Мама смотрела на неё и плакала. Виен не понимала, почему мама плачет. Ей казалось, что ничего особенного не произошло. Она просто съела яичницу. Но для мамы это было чудо. Через месяц она улыбнулась по-настоящему. Не через силу. Не для того, чтобы кого-то успокоить. А просто — потому что Аён сказала какую-то глупость, и это оказалось смешно. — Ты улыбнулась! — закричала Аён. — Улыбнулась, — подтвердила Виен. Она не была счастлива. Но она больше не была мертва. Это была не жизнь — так, существование. Но и это было лучше, чем ничего.

***

Она сдала экзамены. Готовилась упорно, словно забивала боль учебой. Сидела в библиотеке до закрытия, пока библиотекарь не начинала выключать свет. Решала задачи, писала сочинения, зубрила даты — всё подряд, без разбора, лишь бы голова была занята. Лишь бы не оставалось времени думать о нём. — Куда будешь поступать? — спросил классный руководитель. — На психолога. — Почему? Виен помолчала. Потом посмотрела на него — первый раз за долгое время, — сказала: — Потому что я знаю, что такое боль. И хочу помочь тем, кто не может справиться. Она не сказала, что хочет помочь себе. Не сказала, что хочет понять, почему он ушёл. Не сказала, что надеется однажды встретить его и сказать: «Я стала психологом, потому что ты сломал меня, а я сама себя починила». Учитель кивнул. Ничего не спросил.

***

Последний день каникул перед университетом она поехала туда. К старому корпусу. Который сгорел. Она шла по знакомой улице, мимо тех же домов, тех же деревьев. Сердце колотилось — она знала, что ничего не увидит, кроме пепла, но всё равно шла. Ей нужно было попрощаться. По-настоящему. Не в своей голове, не на его кровати, не в его толстовке. А здесь. Там, где всё началось. Корпус стоял чёрным скелетом. Окна зияли пустыми глазницами, стены обгорели, крыша обвалилась. Вокруг был забор, колючая проволока, табличка «Опасно для жизни». Она подошла к забору, вцепилась в холодный металл. Смотрела на третий этаж. Окно — первое слева. То самое. Ты открыл его, когда мы не могли выйти через дверь. Ты сказал: «Доверься мне». Она доверилась. Прыгнула в пустоту. И он поймал её. А теперь? Теперь она стояла здесь одна. И никто не собирался её ловить. Она смотрела на обгоревшие стены и вспоминала, как они сидели на дереве, держась за руки, и смотрели, как горит школа. Тогда они выжили. Тогда она спасла его. А сейчас? Сейчас она не знала, выжил ли он. Может, жив. Может, нет. Может, где-то далеко, в Японии, которую она ненавидела теперь всей душой. Может, в другом мире. Она не знала. И это незнание убивало больше, чем если бы ей сказали: «Он мёртв». Если бы она знала наверняка — она бы научилась с этим жить. Со временем. По кусочкам, как разбитую тарелку, которую склеивают золотом. А так — она просто ждала. Ждала без надежды. И это было хуже всего. Корпус так и не достроили. Оставили обгоревшим. Прямо как наша любовь. Остался только пепел. Она прижала ладонь к холодному металлу забора. Провела пальцами по ржавчине. — Прощай, мой Сальво, — сказала она шёпотом. — Где бы ты ни был. Я буду помнить. Всегда. Она развернулась и пошла. Не оглядываясь. «Ты сможешь снова дышать», — вспомнила она чьи-то слова. Может, психолога. Может, мамы. Может, свои собственные. Она дышала. Через раз. С трудом. Но дышала. Позади остался пепел. Внутри — он. Навсегда.