Глава 12. Тихая гавань

***

— Да, мам, я всё помню, не переживай! — Виен закатила глаза, мама знала это прекрасно, хотя и не могла этого видеть. — Таблетки все с собой взяли или, может, мне что-то посылкой отправить? Мам, а одеяла там есть? На Чеджу по ночам холодно, а вы привыкли к сеульским батареям. — Все тут есть, не тараторь. Виен, будь умницей, я тебя умоляю, — голос мамы Лины дрожал, хотя она старалась этого не показывать, переживала все-таки. — Пиши и звони каждый день, поняла меня? На холодильнике, если что, номера всех наших знакомых. Не дай бог что случится — звони в любое время, мы всех предупредили. — Мам, господи, ну я не маленькая девочка, мне двадцать три года уже. Я справлюсь, не переживай. — Как не переживать? А за кого мне ещё переживать, если не за вас с папой? Так, всё, я отключаюсь, — мама всхлипнула, но быстро взяла себя в руки. — Нам ещё вещи все разобрать надо. Целую! — Да, поняла, пока-пока, целую! Виен кинула телефон на кровать и сама завалилась рядом. Потолок был белым. Таким же, как пять лет назад. Только тогда она смотрела на него с мыслью «зачем жить», а теперь — с мыслью «как быстро летит время». Или не быстро. Она не знала. Иногда казалось, что та ночь была вчера. Иногда казалось, что прошла целая вечность, потому что сейчас она с трудом вспоминала его голос. «Следующий год предстоит совсем необычным, жить одной мне еще не доводилось», — подумала она, закрывая глаза.

***

Мама Лина последнее время чувствовала себя не очень хорошо. Голова гудела постоянно, врачи посоветовали сменить климат. Или хотя бы переехать поближе к морю. Куда-то далеко уезжать она не захотела — привыкла к Корее, к людям, к языку, да и дочку хотела видеть чаще.  Папа Кван Сик очень за неё переживал и нашёл выход. Купил уютную «дачу» на Чеджу. Там и море, и шума городского нет. Мандарины кушать, витамин D получать. Красота. Так что за пару недель собрали кое-какие вещи и рванули жить туда. А дом оставили на попечение дочери. — Ты справишься, если что, мы приедем по первому звонку, — сказал папа Кван Сик перед отъездом, хлопнув её по плечу. — Да и тебе на пользу будет попробовать пожить отдельно, самостоятельность какую-никакую развить. Хорошо, дочь? Ты ж у нас сильная и смелая! «Сильная, — повторила она про себя. — Да, наверное. Когда просыпаешься в собственных слезах и идёшь на учёбу — это называется сильная. Когда заставляешь себя есть, потому что мама плачет — это называется сильная. Когда не выкидываешь его вещи — это называется… дура?» Она не знала. Но улыбнулась папе. — Справлюсь, папуль.

***

Была середина весны. Весь Сеул готовился к цветению сакуры. По улицам гуляли влюблённые парочки — держались за руки, целовались. Виен иногда смотрела на них. Где-то под рёбрами немного ныло. Не сильно. Не как раньше, когда она не могла дышать. Теперь — просто ностальгия. Как по фильму, который ты смотрел в детстве и не можешь вспомнить его название, что бы пересмотреть заново. Ты помнишь мелодию оттуда, в голове мелькают картинки, но этого мало, чтобы ощутить те эмоции, которые ты тогда испытывал.  «Интересно, он тоже держит кого-то за руку? — думала она иногда. — Или это его всё ещё держат за шкирку?» Она не знала. И старалась не думать. Прошло целых пять лет. Она выросла. Стала мудрее. Научилась не оборачиваться, когда кто-то звал: «Тэхен!» — в толпе. Перестала дергаться, как только чувствовала аромат его духов на улице.  От Тэхена не было ни весточки. Ни разу. Ни письма. Ни звонка. Ни сообщения в соцсетях. Ничего. Иногда она думала: «Может, его уже нет в живых? Может, тот выстрел был для него? Может, я жду призрака?» И ей становилось так больно, что она снова хотела лечь лицом в подушку и не вставать. Но она вставала. Улыбалась. Жила.  Потому что жизнь продолжается несмотря ни на что.  Если ты действительно любишь жизнь, никакая боль не сможет тебя сломать. Да, будешь не то что потрепанным, будешь как выживший после цунами. Но и после цунами можно оседлать волну, и, спасая свою жизнь, сначала плыть по течению, куда занесет, а потом, окрепнув, перенять управление на себя и приплыть в свою тихую гавань. Но, это только если ты любишь жизнь.  Точнее, если вовремя осознаешь, что нет ничего важнее ее. У тебя ничего по сути и нет, все вокруг может исчезнуть в мгновение ока, ты не властен ни над чем. Единственное, что действительно в твоих рука — твоя жизнь. И как ее прожить — решать только тебе. 

***

Виен только закончила Сеульский национальный университет по направлению клиническая психология. Красный диплом, куча дополнительных сертификатов, рекомендательные письма от профессоров, которые говорили: «У вас особый дар. Люди раскрываются перед вами, вы хорошо определяете, где сломалась их душа». Она уже прошла собеседование в одной из клиник, где проходила стажировку. Её взяли без проблем — все были в восторге от её навыков. Завтра должен был быть её первый рабочий день. Она не могла найти себе место. Не от страха — от предвкушения. Наконец-то она сможет помогать. Не себе — другим. Может быть, в этом и есть смысл. В том, чтобы вытаскивать людей из той же ямы, из которой она когда-то выбралась сама. Весь ее скопленный багаж знаний в этой сфере может помочь кому-то взглянуть на мир заново. 

***

Ей очень повезло, что она поступила именно на психологию. Изучая различные дисциплины, ей было проще разобраться в своих чувствах. Раскладывая их, будто прочитанные и проработанные книги, по полочкам, где царил хаос. Профессора университета давали дельные советы. На стажировке действующие психологи тоже рассказывали о различных практиках. Поэтому можно сказать, что пять лет учёбы стали для неё поистине исцеляющими. Она поняла, что её состояние называлось «острое горе с затяжной депрессией». Что её реакция была нормальной — для человека, который потерял любимого. Что она не сошла с ума. Что она просто… училась жить заново, без него.  Она прочитала сотни статей о травме привязанности. О том, как ранняя потеря большой любви формирует страх близости. О том, как люди, выросшие в родительской любви, привыкшие к этому ощущению, как к воздуху, ищут его в партнёре — а потом не могут отпустить, даже когда партнёр исчезает, чувствуя, будто отобрали самое важное.  «Это про меня, — понимала она. — Всё про меня». Но знание не облегчало боль. Оно просто давало ей имя. А называть боль по имени — это уже половина исцеления.

***

Виен стала настоящей красавицей. Русые густые волосы отросли ниже поясницы, чуть вились, когда становилось влажно. Её внешность и в школе вызывала восхищение у многих, но сейчас она и правда расцвела. В университете, особенно на последних курсах, ей проходу не давали. Записки в раздевалке, приглашения в кафе, цветы на лекциях. Некоторые парни пытались проводить ее до дома.   — Ты встречаешься с кем-то? — спрашивали однокурсницы. — Нет, — отвечала она. — Почему? Ты же такая красивая, умная… парни штабелями укладываются!  Она усмехалась. Сдались ей они, один другого «краше». Она всегда в примере держала для себя папу. Вот он - идеал мужчины. Таких сейчас не делают… Был один единственный, да и тот испарился. А клеймо той любви до сих пор не стерлось.  Да, она пару раз ходила на свидания. Один парень — старшекурсник, тихий, задумчивый, с хорошим чувством юмора. Она думала: «Может, получится? Может, я смогу… переключиться?» Не получилось. Он был хорошим. Добрым. Внимательным. Он открывал перед ней двери, дарил цветы, слушал. Но он не был им. Она сравнивала. Всегда сравнивала. Хотя знала, что это бессмысленно. Но не сравнивать не получалось. Его голос — не такой низкий, не такой бархатный. Его смех — не такой раскатистый, не такой счастливый. Его руки — не такие сильные, не такие горячие. Чужой. Как бы ни старался стать ближе, у него этого не получалось.  Она чувствовала себя ужасно. Потому что он не заслуживал сравнений. Он заслуживал того, чтобы его видели — а не просвечивали насквозь в надежде увидеть другого.  Быть любимым это подарок свыше. Но этот подарок приносит счастье только тогда, когда эта любовь взаимна. Партнер может быть писанным красавцем, самым искренним и добрым, блистать умом как ученый, быть вернее собаки, но тебе будет максимум приятно находиться с ним. Первое время. А потом… Потом тебя сожрет чувство вины за то, что ты не можешь дать ему столько же любви, сколько он дает тебе. Просто потому что твое сердце не будет принадлежать ему.  Привить привычку «любить» не получится. Надрессировать себя можно. Сыграть роль влюбленной можно. Но полюбить искренне кого-то лишь по своему «правильному» выбору — хер там плавал.   Сердцу не прикажешь. И это факт.  Поэтому, когда она в очередной раз отказалась от свидания, парень спросил в сообщении: — Ты чего? Я тебя как-то обидел? — Извини, — ответила она. — Ты хороший. Правда. Но я… я ещё не готова. Я не смогу тебе открыться, как ты того заслуживаешь. Прости.  Он не ответил. И правильно сделал. С тех пор каких-то романтических телодвижений не было. Они пресекались ещё на горизонте. Как только кто-то проявлял интерес, она мягко, но твёрдо давала понять: нет. Не сейчас. Не с тобой.  Не с кем-либо, кроме него. Аён вздыхала: — Виен, ты не можешь ждать вечно. Он не вернётся. — Я просто не хочу, почему я не могу просто быть одна? — спрашивала она. — Потому что ты не одна, а мысленно только с ним. Пять лет — это срок. Если бы хотел вернуться — вернулся бы. — Вдруг он не может… — Ты себя обманываешь. Хватит. С тебя хватит, Ли Виен! Она не спорила. Может, и обманывала.  

***

Единственный парень, которого она подпустила к себе за эти годы, был Джин. Её однокурсник. Познакомились они на тренинге, который ежегодно проводился на их факультете. В тот год она пришла нехотя — профессор сказал, что это обязательно для всех первокурсников, для всех, кто хочет работать с людьми. «Как вы научите доверять, если не умеете доверять сами?» — сказал он. Виен тогда усмехнулась про себя. Она умела доверять. Доверилась один раз. Целиком и полностью. И больше никогда. Зареклась.  Но она пришла. Потому что надо. Суть тренинга была легчайшей. Случайным образом выбранная пара должна была пройти лабиринт из стульев, парт и прочего хлама, который преподаватели натащили в аудиторию. Всё просто: одному завязывают глаза, делая его «незрячим», второго не трогали — он становится «видящим». Нужно провести незрячего партнёра от начала до конца, не задев ни одно препятствие.  Говорить нельзя. Только прикосновения. Только доверие. И никаких гарантий, что тебя не подведут и ты не свалишься на глазах у всех под горой табуреток. Джина и Виен поставили в пару случайно. Просто вытащили имена из коробки. Она посмотрела на него. Высокий. Спокойный. Слишком спокойный — как будто ему уже всё равно, что с ним сделают. Он посмотрел на неё — без интереса. Без того мужского взгляда, к которому она привыкла и который привыкла игнорировать. Просто — как на человека. Она расслабилась.  — Ты первая? — спросил он. — Первая, — кивнула она. Ей завязали глаза. Чёрная ткань, запах пыли и чужого тела. Она слышала его дыхание — ровное, спокойное. Он коснулся её руки. Не взял за локоть, как делали другие. Не схватил за плечо. Просто — положил ладонь на её запястье. Легко. Без каких-то намеков. «Пошли», — сказали его пальцы. Она пошла. Никогда в жизни она не доверялась без раздумий. Даже ему. Тому, кто исчез. Потому что тогда она видела его глаза, слышала голос. А здесь — только руки. И тишина. Он вёл её через лабиринт. Лёгкое нажатие на запястье — поворот. Чуть сильнее — стой. Погладил пальцами — опусти голову. Она слушалась. Не как кукла — как человек, который вдруг понял, что можно не бояться упасть. Они прошли. Без единого столкновения. Виен сняла повязку, оглянулась на пройденный путь — стулья стояли смирно, ни один не был сдвинут. — Как ты нашел дорогу из лабиринта? — спросила она. — Я запомнил карту, — ответил он. — Гений что ли, — буркнула она в сторону. Он усмехнулся. Впервые за всё время. Не насмешливо — скорее удивлённо. — Странная ты, Ли Виен. — Да ты не лучше.  На втором круге поменялись. Теперь он — слепой, она — видящий. Он стоял перед ней с завязанными глазами. Высокий, неподвижный. Она смотрела на его лицо — безучастное, почти сонное. Он не боялся. Или не показывал. — Боишься? — спросила она. — А ты боялась? — Нет. — Тогда и я нет. Она взяла его за руку. Тоже — за запястье. Кожа была тёплой, пульс — ровным. Она повела его в лабиринт. И чувствовала — он идёт, не сомневаясь. Не замедляясь. Не напрягаясь. «Как у тебя это получается?» — хотела спросить она. Но говорить было нельзя. Она вела его поворотами, останавливала перед препятствиями, поднимала его руку, когда нужно было нагнуться. Он подчинялся. Легко. Как будто они делали это тысячу раз. Виен вывела его к финишу. Помогла снять повязку. Он посмотрел на неё — и улыбнулся. Той же странной улыбкой. — Мы единственные, кто справился, — заметил он, оглядывая аудиторию. Остальные пары сбивались, сдвигали стулья, злились, менялись ролями, спорили. — Правда? — переспросила она. — Я думала, это у всех получится, было же легко. — Нет, — он покачал головой. — Это мы такие талантливые. Они не пожали друг другу руки. Не обменялись номерами. Просто разошлись каждый в свой мир.  Но с тех пор они стали часто видеться. Сначала — на парах. Потом — в библиотеке. Потом — в кафе после занятий. Он был из тех людей, с которыми можно молчать. Не напрягаясь. Не придумывая тем. Однажды, через полгода, она узнала его историю. Не выпытывала — просто услышала в разговоре с другими. «Девушка забеременела от его лучшего друга. Представляешь? Он узнал последним, на пятом месяце!». Виен не спрашивала его об этом. Не лезла. Но он сам рассказал — вечером, когда они сидели на лавочке перед университетом, пили кофе из автомата и смотрели на закат. — Слышала ведь? — спросил он. — Если ты о том, что я знаю твою историю — да. — И молчала? — А что говорить? Слова тут не помогут, а лишний раз напоминать тебе — не хотелось. Больно же.  Он посмотрел на неё долго. Потом спросил: — У тебя тоже есть история, которую ты не рассказываешь? — Есть, — сказала она. — Расскажу тебе как-нибудь, но такое лучше рассказывать под хорошим градусом.  — Почему? — Потому что трезвой у меня смелости не хватит снова окунуться в тот период.  Он кивнул. Потому что знал это чувство.  С тех пор они стали не просто друзьями — чем-то большим. Не любовью. Не родством.  Просто — людьми, которые понимают, что иногда боль не лечится, а лишь притупляется. И они такие «больные» не одни в этом мире.  И этого было достаточно.

***

Джин за эти годы стал ей как брат. Не по крови — по выбору. Он появлялся, когда она не звала, но нуждалась в нем больше, чем в ком-либо еще, и он это чувствовал. Он молчал, когда другие лезли с советами, потому что знал, что она все равно сделает так, как ей надо.   Они прикрывал друг друга в любой непонятной ситуации. Это стало не просто привычкой, а обыденностью, как сказать «привет». Когда кто-то из однокурсников начинал слишком активно интересоваться её прошлым — Джин просто вставал между ними и переводил тему, зная, что ей некомфортно. Когда он не понимал тему семинара — Виен помогала докопаться до сути, объясняла вновь и вновь, и в итоге он получал высший балл на зачете. Когда казалось, что кому-то из них становится невыносимо, — они сидели рядом и молчали. Такое молчание было громче любых слов. Ощущение присутствия - лучше любого лекарства.  Они не лезли с дурацкими «всё будет хорошо», потому что оба знали — не факт. Они просто были рядом и одновременно на расстоянии друг от друга. Как ни странно, в такие моменты помогает именно чужой человек.  Незнакомец не знает, какой ты была раньше, до встречи с ним. Он не пытается вернуть тебя прежнюю (которую, кстати, уже не вернуть никогда), а просто объективно видит проблему, терзающую тебя в данный момент, и пытается ее решить, ну или облегчить. А проблему без прошлого решить проще.  В любой момент — Джин был рядом. В три часа ночи, когда она не могла спать. В шесть утра, когда просыпалась от кошмара. В обед, когда забывала поесть. Он появлялся с сообщением: «выходи, я у дома, у меня кофе». Не потому, что она просила. Потому что он знал — в такие дни лучше не быть одной. И не надо было ничего объяснять. Никогда. Он не требовал откровенностей. Не задавал вопросов, на которые она не хотела отвечать. Просто — был. Тихо. Надёжно. Как стена, за которой можно спрятаться. Как окно, в которое можно смотреть, когда сил уже нет ни на что. Одно его присутствие делало её день чуточку легче. Не исцеляло — нет. Не заживляло старые раны. Но притупляло боль. Как лёд на ушиб — не лечит, но спасает от того, чтобы разбиться ещё сильнее. И Джин знал это. И видел, что она взамен дает ему то же человеческое тепло. 

***

— Виен, че ты там сегодня делаешь? — позвонил Джин почти сразу после звонка мамы. Голос бодрый, как всегда. У него даже в самые паршивые дни голос был бодрым. Она даже завидовала этой его способности. — Да ничего, — она перевернулась на живот. — Планировала дома валяться, на работу завтра. Если хочешь, пригоняй ко мне. Мама еды наготовила опять, сказала, чтоб тебя тоже угостила. — Святая женщина, — Джин хмыкнул. — Я тогда заскочу через часик. Надо в магазине тебе что-то? — Туалетную бумагу и средство для мытья посуды, — Виен закатила глаза. — Молю, Джин. Мне так лень идти самой. Ты не представляешь. — Ви, я имел в виду из еды может что. Ну да ладно, возьму. Всё, я дела пошёл доделаю и выезжаю. — Адьес, — отбилась Виен. С Джином никогда не было и намёка на какие-то заигрывания или флирт. За это Виен и любила Джина. Он видел в ней друга. Близкого друга. А не тело, которое так хочется поиметь. А она в нём — не парня, не «замену». Просто близкого человека, почти родного. 

***

Как и обещал, через час Джин стоял на пороге. С пакетом всяких вкусностей — явно больше, чем нужно двум людям — и упаковкой туалетной бумаги. И с таким видом, будто он только что разгрузил вагон угля. — Ви, ты там где застряла? — стучал он в дверь ногой, потому что руки были заняты. — Пакеты тяжеленные, открывай давай! — Бегу, оппа! — крикнула она из коридора. — Ты че, блин, у тебя же ключи есть! — Да как мне дверь открыть? Руки заняты! — он переступил с ноги на ногу. Пакет угрожающе зашуршал. — Нифига ты накупил, — Виен распахнула дверь, окинула взглядом его «добычу» и присвистнула. — У нас сегодня пир? — Ну так у тебя первый рабочий день завтра, надо как следует подготовиться, — он переступил порог, сгрузил пакеты на тумбу. — Надо тебя угостить чем-то вкусненьким. — Давай заходи скорее, я как раз к ужину всё разогрела, — она забрала у него половину пакетов, улыбнулась.  

***

Всю ночь они смотрели фильмы. Виен — по-домашнему одетая: в майке, в широких штанах, с собранными в небрежный пучок волосами. Джин достал свою пижаму — она была у Ви дома на всякий случай, потому что он часто оставался у неё, когда ему было слишком тяжело возвращаться в пустую квартиру. Или, когда после очередной студенческой тусовки, Джин тащил домой пьяную тушу подруги, а ее родители заставляли остаться у них, чтобы он по ночи не шлялся пьяный.  Он быстро переоделся. Выглядел уморительно: клетчатые штаны и растянутая футболка с принтом какого-то аниме, которого Виен не знала. — Ви, у меня, кстати, сюрприз, — сказал Джин, когда они доели уже вторую пиццу и переключились на третий фильм. — Я из дома украл. — Не пугай меня, — она приподняла бровь. — Что ты там стырил? Показывай давай. — Ничего криминального, — он загадочно улыбнулся. — Только давай на улицу выйдем. А то я боюсь, мы тут всё подожжём, а родители только уехали. Прибьют нас обоих. — Господи, что ты там принёс? Они вышли на улицу. Джин полез в карман куртки — с видом фокусника, который вот-вот достанет кролика. И достал… бенгальские огни. Целую пачку. — Я последний раз их в детстве видела, — Виен округлила глаза. — Какая прелесть. Надо на видео записать. Она поставила камеру на лавку около дома, направила на них. Проверила, чтобы в кадр попадал и весь участок. — Давай, поджигай скорее! Джин ловко чиркнул зажигалкой. Бенгальская свеча вспыхнула, зашипела, заискрилась золотым дождём. Виен захлопала в ладоши, закричала от радости — как ребёнок, которому купили самую желанную игрушку в мире. — Какая красота! — она носилась по участку, размахивая горящей свечой, рисовала в воздухе круги и восьмёрки. — Да, красота… — Джин смотрел на неё и улыбался. Они бегали по участку, смеялись. Как дети малые. Джин подключил колонку к телефону, включил музыку. Что-то ритмичное, танцевальное. Они носились, пока не сожгли все двенадцать свечек. А потом колонка переключилась на следующий трек. Медленная мелодия поплыла над садом, заставляя звёзды мерцать в такт.   Джин посмотрел на Виен. Она — на него. — Пошугаем соседей, потанцуем? — спросил Джин.  — Они точно доложат все родителям, что я сразу парня в дом привела, как только их след простыл, — Ребята засмеялись в голос.  — Домой пойдем? Ты замерзнешь, — он коснулся её носа. — Холодная совсем.  — Да, пошли, — она зябко повела плечами. — Ты здесь сегодня ночуешь? — Не знаю, — он пожал плечами. — Завтра на работу. — Ты всё-таки прошёл? — она резко обернулась. — И чего молчал?! — Конечно, прошел, — Джин демонстративно провёл рукой по острой линии своего подбородка. — Меня должны были взять хотя бы из-за моего прекрасного личика. У меня уже весь день завтра расписан. Только фотку на сайт выложили — сразу клиенты записываться стали. — Это мы теперь с тобой коллеги! — Виен взвизгнула от радости. — Ура! А то я боялась, что буду одна новенькая в коллективе. Джин, я безумно рада. Она подпрыгнула, обняла его. Он обнял в ответ — легко, по-дружески. — Тогда тем более оставайся тут, — сказала она, отстраняясь. — Вместе поедем. — Так и быть, — он усмехнулся. — Я на своей машинке тебя докину завтра. — Что за щедрость, ваше благородие? — она приложила руку к груди, изобразила удивление. — Это так любезно с вашей стороны! Они засмеялись. Джин открыл входную дверь, пропуская её вперёд. — Залетай давай, — сказал он. — Околеешь же. Холодная вся. — Всё-всё. Они зашли внутрь. Дверь закрылась.

***

Решили досмотреть фильм. Виен так и уснула на диване в гостиной. Джин лежал рядом, но смотрел вовсе не на экран. В полумраке Виен освещал лишь свет от проектора — золотистый, мягкий, какой-то почти нереальный. Она свернулась клубочком, поджав колени к груди, и мирно спала. Иногда дёргалась, что-то бормотала, хмурилась во сне. — Как ты можешь так спокойно спать? — тихо спросил он у потолка. — Господи прости. Парень аккуратно встал с дивана, чтобы не разбудить подругу. Нашёл её телефон, поставил на зарядку, проверил будильник, конечно же, она его не завела. Потом закинул рис в рисоварку, чтобы утром у них был готов завтрак. Постоял на кухне, слушая тишину, — и вернулся в гостиную. Сам лёг на другой конец дивана, натянул плед по пояс. Фильм давно закончился, на экране бегали титры, но он не выключил — боялся, что звук щелчка разбудит её. Виен начала дёргаться сильнее. Снилось что-то нехорошее, понял он. Джин чуть продвинулся к ней, укутал её получше, похлопал по спине — легонько, как ребёнка. Она так успокаивалась, Джин всегда так делал.  Но она не затихала. Начала сильнее всхлипывать, и по щеке скользнула слеза.  — Ну нет, Виен, я же весь день старался тебя радовать, даже ночевать остался, чтоб ты не засыпала одна, — грустно шепнул он и начал вытирать ее слезы.   Ви начала прямо плакать во сне.  — Ви, ну что же ты, — Джин в растерянности начал гладить её по щекам, по голове, — Ви, это только сон, проснись, пожалуйста…  И она проснулась. С зареванными опухшими сонными глазами.  — Оппаааа, — она заныла, слезы повалились градом.  — Ну-ну, что такое, боже мой, что тебе такое ужасное приснилось?  — Я… я не помню, но мне так… мне так хочется мороженное, — Она как ребенок начала ныть.  Джин заржал. — Ой господи, это все твои гормоны тебе опять покою не дают, сейчас я принесу, лежи.  — Не, я не хочу больше, передумала, давай спать.  Джин выключил телевизор, завалился на диван. Ви в ту же секунду отрубилась обратно.  Она плакала не от страха — от того, что боялась забыть то, что ей снилось. А вспомнить, что именно, не могла.  Она затихла моментально, почувствовав, что он тут, рядом. Он послушал её дыхание — выровнялось. Спит.  — Спи спокойно, дурында, — прошептал он. — Я постерегу твой сон, чтоб всякая бредятина не снилась. Он накрыл своей рукой её, чтоб та провалилась в сон покрепче.  Прикрыл глаза, хотел убрать руку, но Ви держалась за него. Джин закатил глаза, но все равно оставил руку, а сам просто улегся поудобнее. 

***

Виен проснулась первая, ещё до будильника. Она лежала на Джине. На его плече. Слушала, как медленно и глубоко бьётся его сердце. Как обычно на нем уснула, опять будет ругать, что рука онемела.  — Оппа, надо вставать, — она аккуратно подтолкнула его, всё ещё лежа на его руке. — Иди в душ, — сонно прохрипел он. — Я ещё поваляюсь. Она привстала, потрепала его по голове — и убежала, не дожидаясь, пока он проснётся окончательно. — Ей! — крикнул Джин вдогонку, но она уже скрылась за дверью ванной, он довольно улыбнулся. 

***

На работу долетели быстро. Джин вёл машину уверенно, одной рукой, поправляя зеркало заднего вида, пока Виен расчесывала волосы. — Ты волнуешься? — спросил он, не глядя на неё. — Немного, — призналась она. — А ты? — Я? Пф, никогда! Она закатила глаза, но улыбнулась. Вместе зашли в клинику. Светлые стены, запах лаванды и стерильности, тихая музыка в холле. Идеально. Слишком идеально. Конечно же, незамеченными они не остались. Администратор — женщина лет сорока, с идеальной укладкой — проводила их взглядом, который ясно говорил: «Ага, понятно, ещё одни». Секретарши переглядывались. Один из коллег, молодой парень в очках, открыл рот, чтобы что-то спросить, но передумал. — Они думают, мы пара, — прошептал Джин, когда они поднимались по лестнице. — А тебе не всё равно? — спросила Виен. — Пока это тебя не беспокоит, мне по барабану.  — Мне — тем более. Им выделили кабинеты напротив друг друга. Виен зашла в свой — просторный, светлый, с большим окном, выходящим на улицу. На столе — блокнот, ручки, салфетки. На стене — диплом, который она повесила сама, когда заходила на стажировку. Она села в кресло. Провела пальцами по подлокотникам. Крутанулась на своем новом троне. Вдохнула. Выдохнула. «Я готова», — сказала она себе.

***

Первая клиентка вошла робко, как мышь. Лет двадцати пяти, с красными глазами и дрожащими руками. — Здравствуйте, — сказала Виен мягко. — Проходите, пожалуйста, садитесь. Меня зовут Ли Виен. Можете называть меня просто по имени, если так удобнее. Девушка села на край стула, будто боялась провалиться. Имя ей было — Нора. Двадцать пять лет. Живёт с парнем два года. А он… — Он изменил мне, — выдохнула Нора, и слёзы потекли сами, без спроса. — С моей лучшей подругой. Я застала их. В нашей постели. Виен не перебивала. Просто слушала. — Я не знаю, что делать, — говорила Нора сквозь всхлипы. — Я люблю его. Он просит прощения. Говорит, это была ошибка. А я… я не могу смотреть на него. Не могу есть. Не могу спать. Мне кажется, что это я виновата. Что я была недостаточно хороша. — Нора, в измене виноват только тот, кто ее совершил, вашей вины здесь нет никакой, будте уверены — сказала Виен тихо, но твёрдо. — Никогда. Измена — это выбор. И этот выбор сделал не вы. — Но… — Нора, посмотрите на меня. Девушка подняла глаза. Красные, опухшие, уставшие. Ви протянула ей руку, та сначала недоверчиво посмотрела на нее, а потом схватилась как утопающий за спасательный круг. — Ваша боль — она живая, динамичная. Иногда она может затихать, уходя как бы в «ремиссию», а иногда возвращается с новой силой, когда сработает триггер. Ваше доверие разрушено. И это не лечится за один день. Но сейчас важно не то, что он сделал. Важно — что вы хотите делать дальше. — Я не знаю… Я так запуталась… — И это нормально. Не знать — нормально. Мы с вами не будем принимать решения сегодня. Мы будем просто говорить. А решения придут потом. Принимать их нужно трезвой головой, не на эмоциях, не тогда, когда вы не можете даже покушать, а лишь тогда, когда взвесите все за и против, когда поймете, стоит ли восстанавливать отношения, не сломает ли это вас и сможете ли вы простить партнера.  Нора кивнула. И снова заплакала. Но в этот раз — легче.

***

К концу сеанса она почти улыбнулась. — Спасибо, — сказала она. — Вы первая, кто не сказал мне «просто прости и двигайся дальше». — Просто взять простить и забыть предательство — это не про терапию. Это про самоуничтожение. Про перелом своей жизни, ради того, чтобы казаться удобной. Но вы, как мы выяснили за этот сеанс не хотите уничтожить свою психику, вы хотите выйти из этой проблемы наиболее экологичным способом и для вас, и вашего парня.  Нора ушла. Виен сидела в кресле, смотрела в закрытую дверь и чувствовала странную тяжесть в груди. Не свою боль — чужую. Которая стала своей на время сеанса. «Как коллеги это делают? — подумала она. — Как отключаются? Я не умею».

***

Вторая клиентка вошла тихо. Даже слишком тихо. Только глаза — пустые, как у куклы. Лет двадцати двух. Имя — Миён. — Я не знаю, зачем я здесь, — сказала она, не глядя на Виен. — Меня подруга притащила. Сказала, что мне нужна помощь. А я… я даже не знаю, стоит ли мне помогать. Я не верю… никому… — И мне не надо верить, — ответила Виен. — Пока. Верить мне можно будет только тогда, когда вам станет легче. Я, конечно, не фея-крестная, по взмаху палочки не решу проблему. Но смогу как минимум выслушать, подсветить ваш путь с исцелению и пройти его вместе с вами.  Миён села. Молчала. Долго. Виен не торопила. — Меня изнасиловали, — сказала она наконец. Голос не дрожал. Он был мёртвым. — Три месяца назад. Я никому не сказала. Боюсь. — Можете не называть имён, — сказала Виен. — Можете не рассказывать детали. Только то, что хотите. — Хочу? Я ничего не хочу. Я не чувствую ничего. Вообще. Ем — вкуса нет. Сплю — бодрости нет. Живу… я не знаю, живу ли я. — Вы передо мной, значит вы — живы, Миен.  Миён подняла глаза. В них впервые мелькнуло что-то — удивление? Надежда? Непонятно. — Вы не скажете, что я сама виновата? Что не надо было одеваться так? Или поздно возвращаться? — Нет, — сказала Виен твёрдо. — Не скажу. Потому что это не гарантия. Точнее, жертвы насилия не только молодые девушки в коротких юбках, гуляющие по ночам. Это лишь повышает риск, но не более. Дело не в вас, и уж тем более не в вашей одежде, а в том, что в нашем мире, к сожалению, у некоторых мужчин есть навязчивая мысль, что они имеют право сделать с женщиной что-то против её воли.  Миён заплакала. Виен молчала, давая выплакаться. Не перебивала. Не утешала. Просто была рядом, подавала салфетки и гладила по плечу.  — Что мне делать? — прошептала Миён, когда слёзы кончились. — Сейчас — просто дышать. А потом… потом мы будем собирать вас по кусочкам. Не быстро. Не легко. Но это возможно и я вам это докажу.  — Правда? — Правда, дорогая.  Миён ушла через час. Усталая, опухшая от слёз, но какая-то… живая. Виен смотрела ей вслед и чувствовала, как дрожат руки.

***

Она сидела в кресле одна. Окно уже потемнело — сеансы заняли почти весь день.   «Я помогаю им, — думала она. — А себе? Я разобрала свою боль по полочкам. Изучила. Но не избавилась от неё. Он опять снился. Может, так и надо? Может, это не та боль, от которой избавляются. Может, это та боль, с которой учатся жить». В дверь постучали. — Ви? — Джин заглянул в кабинет. — Ты как? Я уже закончил. — Устала, — призналась она. — Но хорошо. Он присел на край стула, посмотрел на неё. Внимательно, как всегда. И не спросил ни о чём. — Поехали домой? Я закажу пиццу. — Поехали. Они вышли из клиники вместе. Мимо администратора, который снова проводил их взглядом. Мимо секретарш, которые перешёптывались. — Сегодня был первый день, — сказала она, когда Джин завёл машину. — Две девушки. Обе плакали. — И ты? — Я? — она удивилась. — Я — нет. А надо было? — Ты молодец, Виена, я очень тобой горжусь! Мне на перекуре тут сказали, что обычно психологи первое время ревут вместе с клиентами, а потом привыкают. Так что мы с тобой герои сегодня, ни слезинки.  — Надо отметить!  Она улыбнулась Джину и отвернулась довольная похвалой к окну. За стеклом мелькали огни города.  — Завтра будет легче, — сказал Джин. — Думаешь? — Знаю. Она улыбнулась. И поверила. Немного.