Точка невозврата

Салли проснулся первым. Серый рассвет сочился сквозь незадернутые шторы, делая комнату похожей на дно аквариума. И внутри этого аквариума реальность обрушилась на него всей своей тяжестью. Он лежал на боку, вжавшись спиной в горячую грудь Ларри. Рука Ларри тяжело лежала на его талии — расслабленно, собственнически. Плед сполз на пол. А по всему телу Салли разливалась липкая, тошнотворная волна. Стыд. Он резко сел, зажимая рот ладонью, чтобы не закричать. Вчерашнее вернулось картинками: прикосновения, шепот, его собственные сдавленные стоны. Его голос, умоляющий: «Ещё, пожалуйста...» — Господи... — выдохнул Салли в ладонь. Он посмотрел на Ларри. Во сне тот казался спокойным, почти ребенком — веснушки на переносице, полуоткрытый рот. Красивый. Еще вчера это приводило в трепет. Сегодня — в ужас. Что он теперь обо мне думает? «Удобная дырочка»? «Легкодоступный друг»? Живот скрутило от отвращения к себе. Салли нашарил на полу очки, натянул первой попавшейся рубашку — чужую, Ларрину — и на цыпочках выбежал из комнаты. Хлопок входной двери прозвучал как выстрел. Ларри вздрогнул, открыл глаза. Рядом было пусто, но вмятина на подушке еще хранила тепло. Пахло Салли. — Сал? — хрипло позвал он. Тишина. Ларри сел, потер лицо. Холодок пробежал по спине, когда он увидел аккуратно сложенные на стуле джинсы Салли — все, кроме рубашки. Значит, Салли ушел в его одежде. Ларри хотел встать. Хотел побежать за ним, догнать на лестнице, обнять, сказать, что всё нормально, что не надо стыдиться. Но он остался сидеть. Потому что понимал. Салли был не как он. Салли жил в мире, где долг, вина и страх «неправильности» давили сильнее любого удовольствия. Если Ларри сейчас ворвется к нему, Салли будет только хуже. Он закроется сильнее. — Тупица, — выдохнул Ларри в пустоту, и непонятно было — о себе или о Салли. В школе начался ад. Салли исчезал, как только видел рыжую макушку. Коридоры превратились в лабиринт: Ларри заходил в один конец — Салли нырял в другой. На истории они сидели через парту, и Салли так вцепился в ручку, что побелели костяшки, но ни разу не повернул головы. — Эй, Джонсон, ты чего как вареный? — толкнул его локтем сосед по парте. — Отвали, — буркнул Ларри. Он поймал себя на том, что считает пролеты. Нужно просто дождаться большой перемены. Там у Салли нет выхода — он всегда сидит у батареи за лестницей. Там Ларри его перехватит. Скажет, что это было не просто так. Скажет, что ему не всё равно. Скажет, что он хочет повторять это каждую ночь. Ну, не каждую. Но часто. Большая перемена. Ларри стоял, прислонившись к стене около столовой, и крутил в руках телефон — писал Салли десятое сообщение. Все без ответа. — Ларри? Он поднял голову. Перед ним стояла девушка. Высокая, темноволосая, с наглой улыбкой. Из параллельного класса. Кажется, Кристи. Или Тина. Он не запоминал их — все они были на одно лицо. — Чего? — устало спросил он. — Я давно хотела сказать... — Она накручивала прядь на палец. Кокетливо, с расстановкой. — Ты очень классный. И вообще, мне нравишься. Пойдем сегодня в кино? Ларри выдохнул. Только этого не хватало. — Извини, нет. Я занят. Девушка скривилась. Улыбка сползла, сменившись обидой и злостью. — Серьезно? Ты даже не подумал? — Нечего тут думать, — Ларри уже смотрел в сторону лестницы, ища Салли. — Ты хорошая, но нет. И тут она сделала то, чего он не ожидал. Схватила за воротник футболки и припечатала к стене своим ртом. Мокрым, наглым, чужим. Ларри опешил на секунду. А когда оттолкнул ее — громко, почти грубо — было поздно. В дверях столовой стоял Салли. В его рубашке, нелепой, великоватой, с закатанными рукавами. Очки съехали набок. В руках — поднос с недоеденным йогуртом. Он смотрел на них. На девку, что облизывалась как кошка. На Ларри, чьи губы еще блестели чужой помадой. — Салли... — Ларри не узнал свой голос. — Это не то, что ты думаешь. Салли не ответил. Поднос с йогуртом со звоном упал на пол. И Салли побежал. Не быстро — почти спотыкаясь, натыкаясь на стену плечом, не разбирая дороги. — САЛЛИ! Ларри рванул за ним, но в коридор вывалилась толпа старшеклассников, и его оттерли, завертели, остановили. Он успел увидеть только край чужой рубашки, исчезающий за поворотом. И всё. — Идиот, идиот, идиот, — зашептал Ларри, ударяя кулаком по стене. Кто-то ойкнул рядом, кто-то засмеялся. Девушка — Кристи, Тина, неважно — злорадно улыбнулась: — Идиот, да. А мог бы со мной пойти. Ларри даже не посмотрел на нее. Он побежал дальше — проверять все места, где Салли мог спрятаться. Туалет. Кабинет биологии. Чердак. Нигде. Дома Салли заперся в своей комнате и просидел так до вечера. Он не плакал сразу. Сначала была пустота. Серое, вязкое ничто, в котором он бездумно скроллил телефон, не видя экрана. Потом пришла боль — острая, как нож под ребра. Он же говорил «к черту стандарты». Он же смотрел так, словно... — Дурак, — прошептал Салли в подушку. — Дурак, дурак, дурак... Он просто хотел трахнуться. Ему было всё равно с кем. Хоть с ней, хоть со мной. Где-то внутри, под слоями отчаяния, тлела злая мысль: «А может, она была лучше? Нормальнее? Девочка». К утру пятницы Салли перестал отвечать даже на родительские вопросы. Он просто сказал, что заболел, и остался в комнате. Ларри писал. Каждый час. Иногда просто «прости», иногда длинные простыни: «Это не я ее поцеловал. Она сама. Я толкнул ее. Сал, ответь». Потом голосовые, в которых голос срывался на крик. Салли удалил все, не читая. А в субботу он сделал последнюю попытку. Вышел из комнаты, когда Ларри не было — родители подтвердили, что тот сидит дома. Дошел до его двери. Поднял руку, чтобы постучать... И не смог. Что я ему скажу? «Ты меня использовал»? А если он скажет «да»? Салли развернулся и ушел. Вечером воскресенья, когда родители уехали в магазин, Салли сидел на подоконнике у себя в комнате. Смотрел на оранжевое небо. Закат разлился по небу как расплавленный металл, и в этом свете обычный мир казался чужим, ненастоящим. «Я устал», — подумал Салли. Не от школы. Не от уроков. От чувства, что он — ошибка. Что его желания неправильные. Что даже когда он получает то, о чем мечтал — Ларри, его прикосновения, его «ты красивый» — это всё равно заканчивается болью. Потому что он не заслуживает. Он спустился вниз. Вышел в подъезд. Поднялся на лифте на последний этаж, а дальше — по ржавой лестнице, которую никто не чинил. Крыша встречала ветром. Город внизу горел огнями — нарядный, равнодушный. Салли долго стоял, глядя на закат. Зажмурился. Выдохнул. А потом пошел к краю. Ветер трепал его волосы, рубашка — та самая, Ларрина — хлопала на ветру. Один шаг. Второй. Край парапета был холодным под пальцами. Салли посмотрел вниз. Машины как муравьи. Люди как точки. — Прости, Ларри, — прошептал он. — Наверное, я действительно ничего не значу... Он сделал шаг и...