Синий экран

На следующее утро всё было почти нормально. Солнце светило так же, птицы орали за окном, а на кухне пахло пережаренной яичницей. Салли сидел за столом, глядя в пустоту, и потирал запястья — там еще оставались красные следы от хватки Ларри. Мать что-то говорила про «веди себя прилично», отец шуршал газетой. Обычное утро обычного дня, в котором Салли почти умер накануне. — Я выйду проветрюсь, — сказал он и вышел, не дождавшись ответа. На душе было паршиво. Стыд никуда не делся — просто сменил форму. Теперь он жег не изнутри, а давил снаружи, как мокрая простыня. Ларри сказал, что любит. Ларри спас его. Ларри плакал. А Салли всё равно чувствовал себя ошибкой. Он переходил дорогу на красный. Специально. Мелкий, глупый бунт против собственной никчемности. Машина вылетела из-за поворота неожиданно — серая тень, рев мотора, визг тормозов. Удар пришелся в бок. Салли не закричал. Он просто сложился пополам, как лист бумаги, и пролетел несколько метров, прежде чем рухнуть на асфальт. Кровь потекла не сразу — сначала была тишина. Абсолютная, ватная тишина, в которой не работало ничего — ни слух, ни зрение, ни боль. Потом боль пришла. — Вызовите скорую! — кричал кто-то рядом. — Он еще дышит! Пацан, слышишь меня? Не закрывай глаза! Салли не слышал. Он смотрел в небо — чистое, голубое, равнодушное — и думал об одном: «Ларри простит». В больницу Ларри прибежал через час. У него был телефон матери Салли — та позвонила сама, рыдая в трубку что-то про «аварию», про «тяжелое состояние», про «приезжай, пожалуйста». Ларри не помнил, как бежал. Ноги несли сами. Реанимация пахла хлоркой и смертью. Салли лежал в палате интенсивной терапии, опутанный трубками, бледный как бумага. Монитор пищал ровно — пульс, давление, кислород. Пальцы Салли были холодными и неподвижными. Ему не разрешали заходить, но Ларри прорвался. Сжал чужую ладонь и прошептал: — Только попробуй умереть, понял? Я не прощу. Никогда. Салли не ответил. Первые три дня врачи говорили «стабильно тяжелое». Внутреннее кровотечение остановили, но черепно-мозговая травма... Мозг отекал, и никто не мог сказать, выкарабкается ли. Ларри не уходил из больницы. Спал на стуле в коридоре, пил кофе из автомата, который горчил как отрава. Родители Салли плакали в холле — мать накачали успокоительным, отец просто сидел, глядя в одну точку. На четвертый день давление упало. Реаниматологи бегали с капельницами, хлопали дверями, кричали какой-то код. Ларри стоял за стеклом и смотрел, как Салли меняет цвет с бледного на серый. — Давай, Сал, давай, — шептал он, ударяя кулаком по стеклу. — Борись, сука. Борись, я сказал! Монитор запищал чаще. Потом реже. Потом протяжно, на одной ноте. Плоская линия. — НЕТ! — Ларри закричал так, что медсестра отшатнулась. — СДЕЛАЙТЕ ЧТО-НИБУДЬ! ДЕФИБРИЛЛЯТОР! РАЗВЕ ЕСТЬ ТОК?! Его выволокли из коридора, прижали к стене. Он вырывался, рычал, кусался — пока кто-то не вколол ему успокоительное, и мир не поплыл, не потерял краски, не превратился в одну сплошную серую вату. Он очнулся на больничной койке в соседнем крыле. Медсестра сказала, что Салли Фишер умер в 19:47. Причина — отек мозга, несовместимый с жизнью. Ларри не плакал. Он просто лежал и смотрел в потолок три часа, пока его не выписали. Депрессия пришла не сразу. Сначала было оцепенение — дни, похожие друг на друга как две капли воды. Ларри ходил в школу, но ничего не слышал. Ел, но не чувствовал вкуса. Говорил, но сам не понимал, что. Потом оцепенение сменилось болью. Она приходила по ночам — острая, как нож в живот. Ларри сворачивался клубком под одеялом и кусал подушку, чтобы не заорать. В голове крутились одни и те же кадры: Салли на парапете, Салли на асфальте, Салли под трубками, Салли на мониторе с плоской линией. — Я не успел, — шептал Ларри в пустоту. — Я не успел сказать ему... в последний раз... На второй неделе начались галлюцинации. Сначала просто тени. Ларри видел краем глаза, как кто-то проходит мимо — худой, в клетчатой рубашке. Оборачивался — никого. Потом — голоса. — Ларри, — звал Салли из коридора. — Ларри, иди сюда. Ларри вскакивал, бежал, открывал дверь — пусто. — Ты меня слышишь? — шептало прямо в ухо, когда он ложился спать. Он сжимал подушку, в которой якобы остался запах Салли, и плакал. Наконец-то плакал — громко, навзрыд, по-детски размазывая слезы по лицу. На третьей неделе он перестал выходить из дома. Парта, за которой они сидели вдвоем, стояла пустой. Лари забрал документы на домашнее обучение, но всё равно не учился. Он листал фотографии на телефоне — смазанные, глупые селфи, которые Салли делал тайком. Улыбка Салли. Его дурацкие очки. Веснушки на носу. — Зачем ты ушел? — спрашивал Ларри у стены. — Я же просил. Я же держал. Стена молчала. На четвертой неделе Ларри впервые подумал о том, чтобы всё закончить. Это пришло не как решение — как облегчение, как дверь, в которую можно выйти, когда в комнате слишком душно. Он взял отцовский ремень. Померил на шее — неудобно. Взял таблетки — много, горсть, но выплюнул. А потом вспомнил крышу. Ту самую, где Салли стоял на краю. Где он вытащил его. Где обещал: «Никуда я не уйду». Ларри надел футболку. Ту самую, в которой был в тот вечер. Вышел из квартиры. Поднялся на лифте на последний этаж. Ржавая лестница скрипела под ногами. Дверь на крышу была открыта — её так и не починили после того, как Салли... Ларри вышел на ветер. Закат был точно таким же. Оранжево-багровым, разлитым по небу как рана. Внизу шумел город, жил своей жизнью, не зная и не желая знать, что одного мальчика больше нет, а второй стоит на краю и смотрит в пропасть. — Сал, — позвал Ларри. Голос дрожал. — Ты здесь? Ветер ответил. Ларри закрыл глаза. Сделал шаг вперед. И остановился на самом краю, балансируя между небом и землей