[12]

Corvus Corax - Sverker

Глядь, так и есть! В темноте мужика

Смерть обнимает, ласкает,

С пьяненьким пляшет вдвоем трепака,

На ухо песнь напевает <...>

[М. П. Мусоргский на стихи А. А. Голенищева-Кутузова,

«Песни и пляски смерти: Трепак»]

Он и сообразить толком не успел, что именно случилось, как началась целая круговерть событий. Только что он прятался в фонаре, поглядывая на госпожу Голос Лунного Гимна, которая сияла необычайно (и от чьего жара он едва не плавился), осажденный со всех сторон маленькими девочками, требующими у него сладостей и обхождения, и вот он уже распивает с господином Варкой очередную бочку летниковой перцовки. Но едва ее пригубил, как госпожу Коломбину похитили, отчего им всем нужно было бежать за ней, чтобы вызволить ее из плена безумного ученого Дотторе, собравшегося стать ни много ни мало богом. И только они приготовились к бою, как госпожа Коломбина куда-то исчезла, следовательно, ее потребовалось найти, а для этого посетить лабораторию Дотторе. На коротком совете они разделили силы разумно и справедливо, однако, знай он, что посещение лаборатории обернется для них проклятием, Кирилл постарался бы туда госпожу Лауму и госпожу Нефер не брать. Только он совершенно упустил эту опасность из виду, а дамы были до того рассержены, что он не решился их отстранить, за что закономерно поплатились все, и он в первую очередь. Только когда они потеряли Путешественника и снова собрались на совет, Кириллу стало очевидно, что, если он вздумает покинуть Нод-Край, то как-нибудь умрет, и это его в некотором роде посмешило. Да, на него нашла странная мрачная веселость, от которой хочется спорить с судьбой, испытывать себя на прочность, не жалея постылой жизни. Наблюдая чужую горячку, панику, ярость, Кирилл чувствовал, что сам он медленно стынет и его мало что трогает. И на это было сразу несколько причин. Во-первых, их новый противник стал фактически богом, способным управлять временем, пространством, живыми существами и вообще всем, что только есть в Тейвате. То, что он забрал Путешественника, со всех сторон исключительное существо, было не чем иным, как запугиванием, чистой демонстрацией силы, и Кирилл понимал, что его скромных возможностей, как ни посмотри, на спасение Путешественника не хватит. Даже если он положит свою жизнь на алтарь, надеясь, что так вместе с Путешественником спасет и Нод-Край, ничем хорошим или полезным дело не кончится, никто никакой выгоды не приобретет. Во-вторых, он повстречал мастера Иллуги, и тот прозорливо догадался, что его старший товарищ (и притом в некотором роде нижестоящий) может вот-вот умереть. Конечно, молодой господин страшно перепугался, стал его расспрашивать, пытался прояснить, человек ли Кирилл Чудомирович Флинс, но все это участие ничуть альвийское сердце не тронуло. Даже скорее позабавило. Кирилл смотрел на него сверху вниз и думал, как жаль на него, холодное пламя, эту юношескую горячность переводить. Тем более этой горячности он не верил, прекрасно зная, что Иллуги здесь не только по службе, но и чтобы успокоить одну особу, которая в ближайшие дни по поручению госпожи Нефер обежит весь Тейват, а в Пирамиду заглянуть не удосужится. Так к чему эти пустые разговоры? Нет, он ничем мастера Иллуги не обидел, даже предложил ему чисто мужской досуг, одними лишь «солнечными ваннами» намекнув, насколько в его возможность не верит. Похоже, для рыбалки и карт им следовало собираться раньше, но что уж теперь... Да и к чему обращать на мастера Иллуги внимания больше, чем он того заслуживает? К нему даже не прикоснуться — он сгорит в синем пламени раньше, чем успеет сделать хоть вдох. Синее пламя выдержит разве что сама госпожа Коломбина и ее почитательница Лаума, и то лишь потому, что наделены первозданной лунной силой, способной дать отпор любой стихии. В-третьих, Кирилла в который раз неприятно поразило, с какой холодностью госпожа Лаума отстранилась от него, хотя они были товарищами по несчастью. Попав под проклятие, Голос Лунного Гимна пришла в такое молчаливое отчаяние, что едва ли не вцепилась в госпожу Нефер, и до самого конца они держались вместе, чуть ли не схватившись за руки. Конечно, он слышал, как госпожа Нефер пыталась госпожу Лауму от себя отстранить, как-нибудь выстроить между ними прежние границы, только у нее ничего не получалось. Будучи смертными с живой плотью и кровью, чувствуя свою неминуемую гибель, обе инстинктивно спасались друг в друге. Странно ли то, что они так сблизились? Вовсе нет, и Кирилл за свою долгую жизнь повидал немало женского горячего участия. Бывает, что в опасную минуту женщины могут утешиться лишь друг в друге, а до мужчин им и дела нет. Быть может, оттого, что мужчины уже предали их доверие, раз из слабости своей допустили великую опасность, против которой теперь не разыскать никакого средства. Сам Кирилл, наблюдая за ними, испытал странный укол холодной зависти. Он чувствовал этот укол как острую крошечную льдинку, покалывающую где-то в глубине пустой груди, охваченной синим пламенем. Он мало осознавал это чувство, но догадывался, что это зависть мертвеца к живым. Ведь всякое умертвие, получив разум, начинает жаждать всего того, что есть у смертных по природе своей. И больше всего на свете ледяной мертвец жаждет тепла жизни, которого лишен до тех пор, пока не разойдется прахом. Были у него и другие причины стынуть. Кажется, все и вся вокруг сговорилось, чтобы пробудить в нем прежнее отвращение к человеческому миру и Тейвату как таковому, и в первые дни, когда все хлопотали о жителях Нод-Края, спасали нашгородцев и светоносцев Пирамиды, он ходил смурый и задумчивый. Ничего не шло в голову. Помочь он ничем не мог. И просто ждал конца, каким бы он ни был. Перемена в нем случилась лишь на третий день, когда мастер Иллуги послал ему весть с Аедоном, в которой говорилось, что они не могут эвакуировать некоторых ратников из Пирамиды из-за странного бунта, поднятого неким Парфеном Рудиным. Он что-то требовал, а потом отчего-то заявил, что будет говорить только с Кириллом Чудомировичем Флинсом, стало быть, придется скромному ратнику с Кладбища ночи явиться на переговоры. Послание удивило Кирилла: он не слишком хорошо понимал, кто такой Парфен Рудин и что ему может быть надо, какое у него дело к нему. Но писать ответ и посылать Аедона с уточняющими вопросами не стал, а вместо этого скоро собрался и уже к полудню в Пирамиде был. Придя, он застал старшину Никиту в крайнем гневе: тот, кряжистый и огромный, что гора, застыл перед крепко сбитым высоким мужчиной, которого, как припомнил Кирилл, он совсем недавно доставил в Пирамиду с тяжелым ранением. Запомнил он этого молодца случайно, сугубо потому, что в тот раз вновь испробовал свой огонь на смертной, погубленной бездной. А не стал бы того делать, и вовсе бы этого ратника не узнал. Когда Кирилл явился, все возможности переговоров, кажется, были уже исчерпаны, и назревал жестокий мордобой, если не убийство. Никита уже приготовил свои пудовые кулаки, желая, по всей видимости, хорошенько, с оттягом, поучить молодняк, что со старшинами связываться опасно. Мастер Иллуги стоял тоже тут, неподалеку, и, в смятении прикрыв глаза рукой, то и дело покачивал головой. Он уже ничего не мог сделать и счел за счастье просто им не мешать. Что до высокого и крепко сбитого светоносца, которого мастер Иллуги назвал Рудиным, то выступил он не один, а в кругу товарищей. Оглядев толпу за ним, Кирилл насчитал не менее дюжины таких же решительных и крепко сбитых молодцов, и ему тут же стало ясно, что недовольство у этой компании росло давно, но только сейчас они решились бунтовать. Стояла дюжина плотно, готовая защищать своего лидера грудью, но даже так Кирилл разглядел за их спиной баррикады и учиненные в Пирамиде погромы. Стало быть, и оружие они уже раздобыли. Если ничего не сделать, среди ратников точно будет раскол. Он поспешил выступить вперед и просочиться между Рудиным и Никитой — те, как двое из ларца, одинаковы с лица, разом вскинули кустистые брови, и на их физиономиях отразилось уж слишком похожее досадливое изумление. Приметив его краем глаза, Кирилл ненароком подумал, что оба связаны кровью, ведь не бывает такая кричащая похожесть у совсем чужих людей. Неужели Рудин — бастард Никиты? И оба об этом не догадываются? — Господа, простите за опоздание, я к вашим услугам, — вовремя ввинтил в их безмолвную ссору Кирилл, оборачиваясь всем телом к Рудину и так отстраняя себе за спину Никиту. Рудин от него отшатнулся, и на его простом лице наемника, каких по Нод-Краю ходят тысячи, отразилось недоверие. — Это ты, что ль, Флинсом будешь? — прогудел он. — А кто ж еще, дурень! — прогремел Никита, из-за чего Кириллу пришлось оборачиваться к старшине и, приставив к губам палец, подавать знак, чтобы тот молчал и никого не провоцировал. — Именно так, мой добрый друг, именно так, — изменив своему принципу чрезмерно не льстить, угодливо обратился Кирилл к Рудину, при этом стараясь нацепить на холодное лицо выражение порадушнее, поласковее. В его исполнении подобный мед выражений и речей неизменно получался искусственным, неживым, и такие люди, как Никита и Рудин, всем горячим сердцем чуяли, как он изворотлив и лжив, поэтому расположения к нему не имели. Но пытаться стоило — можно хотя бы утишить раненое самолюбие ратника, чтобы приглушить его гнев. Рудин смерил его оценивающим взглядом с головы до ног и разочарованно буркнул: — А чего как девица патлатый? И косы не плетешь? Кирилл на это не менее угодливо посмеялся. — Уж какой есть. Простите за неприглядный вид! — А! — махнул на него рукой Рудин, как будто потеряв уже интерес, но вдруг выпучил на Кирилла глаза и прибавил: — И как ты, такая костяшка, меня до Пирамиды дотащил? Кирилл на это тоже мягко посмеялся и, вложив в свой тон побольше любезности, но и простоты, коротко объяснил: — Отчего же не донести? Даже ратницы, метр с небольшим ростом, выносят нашего брата с поле боя, а такой, как я, тем более обязан. Как мне отказаться? Будет большой стыд! Для разговора с Рудиным он выбирал слова попроще, покороче, подушевнее. Сойти за своего Кирилл не пытался — все равно не выйдет, однако надеялся, что этот человек, услышав хотя бы несколько похожую на его речь, смягчится, и они смогут плавно перейти к переговорам и выставленным требованиям. Хмыкнув, Рудин поднес свою лапищу к подбородку, почесал щетину там и немного покивал. Кажется, такое объяснение он принял, а когда принял, сам собой развеселился сердцем. Гневные складки у его глаз разгладились, рот пополз и расплылся в широкой ухмылке. И прежде чем Кирилл успел поберечься, этот огромный человек на него наскочил и хлопнул со всей дури по спине, чтобы после в лицо гаркнуть: — Ай, силен! Уважаю! А раз уважаю, ты тоже уважить должон! Пшли-ка к нам, перцовочки глотнем, о том о сем языками почешем! Кирилл удивленно моргнул. Он и не надеялся, что действительно преуспеет.

***

Очевидно, Рудин его испытывал, и прежде разговоров Кириллу пришлось пройти все, что бы тот ему ни задал. Прежде всего, Рудин пытался его напоить, для чего влил в него целую бочку перцовки, притом явно паленой — от нее так и тянуло дрянным спиртом. Но что огню спирт? Какой ни наливай — все так же трещит. И Кирилл с удовольствием ему угодил, не давая Рудину самому угореть и помереть тут же, за столом. Далее Рудин затребовал рукобория, думая, что такой хлипкий и худой господин с его мускулами не сладит. Но и тут просчитался: сколько бы он ни дергал руку Кирилла туда-сюда, а сдвинуть с места не мог, на что бурно дивился, а после и матом ругался, но мат ему ничем не помог. Естественно, Кирилл не собирался его унижать и обижать: он просто держал руку на месте, а сам всячески делал вид, что лапищу Рудина ему не сдвинуть. Пришлось никак не менее часа сидеть с несколько перекошенным лицом и вздернутыми бровями перед пыжащимся и потеющим соперником, чтобы показать свое добровольное поражение. И сколько бы Рудин ни мял его руку, боли Кирилл почти не чувствовал. Уж не после того, как его пару раз отделал Рерир, действительно могучий и серьезный боец. Под конец Рудин отчаянно пропыхтел: — Ты чего, костяшка, такой упорный? Откуда силенок понабрался? Кирилл, улыбаясь ему почтительной улыбкой, поспешил уверить: — Что вы, какая сила! Ничуть. Так, немножко только, да и то для копья. Я же копьем дерусь, а как мне упырей бить, если рука сдаст? Похоже, Рудин его объяснением удовлетворился, потому что отпустил его руку первым. На том они порешили, что у них ничья. Третьим испытанием были карты, в которые Кирилл играл более чем виртуозно, благодаря чему промучил всю дюжину строптивцев до самой темноты. Доигрывали они уже при свете фонарей и факелов, и вся братия Рудина всячески подсказывала ему, что делать, как ходить, как бить масть, но толку от этого не было. Кирилл не спешил выигрывать, но и проиграть себе не давал. И лишь когда всех позвали к столу ломать хлеб и мириться, он во всеуслышание признал поражение, оставив партию за Рудиным. Тот пришел в неописуемую радость, был благодарен так, как будто Кирилл подарил ему целый сундук богатств, и за бараньей ногой и вином он своего нового друга уже не отпускал. Как схватил за шею, стиснул плечо, так и держал, как трофей, на что Кирилл отвечал самой располагающей улыбкой. Так и бражничали они до утра, распевая песни. И Флинс охотно подпевал Рудину, какую бы тот ни завел: и плясовую, и балладу, и заунывную, которую тянут лишь батраки, используемые как тягловый скот. Только под утро, когда уже все легли на лавки и стол, а кто-то прямо усами в тарелку, у них завязался обстоятельный разговор. Кирилл очень его ждал, и, конечно, выждал. — А слухай, Чудомирыч, чего это нас из Пирамиды гонят? По какому такому указу? Мы что, без яиц, чтобы свое отдавать? — несколько обиженно завел Рудин. — Почему это сразу без яиц? Нет, тут все сложнее, друг мой. У Фатуи случился большой раскол, теперь одни Фатуи на других наступают. И не просто так. Есть у них ученый человек, и тот совсем сошел с ума. Хочет быть богом Нод-Края. И, к сожалению, друг мой, богом он станет. — С хрена ли?! — так и взвился тот. — Я-то ему черепушку размозжу! Только подай мне этого умника! Кирилл ответил ему ласково-печальной улыбкой: — Как бы можно было так сделать, отчего бы не подали тебе, Парфен? Всяк бы тебе уступил. Только этот ученый и правда как бог. Может время вспять повернуть. Может тебя в ящерицу обратить. А может в стол. И будешь куковать до самого конца. А оно тебе надо? Рудин крепко задумался. На его простом широком лице отражалась вся трудная кипучая работа ума, и Кирилл, наблюдая за ее ходом, вскоре понял, что донести мысль ему удалось. — Так поэтому в Снежную гонят… — А то. К чему тебе людей губить, Парфенушка? Ты за них головой отвечаешь. А они на тебя надеются. Как подвести? Сердечный тон после нескольких бочек перцовки совершенно Парфена Рудина убедил, и выступать против Никиты он больше не думал. Расходились они на рассвете. Стиснув Кирилла в медвежьих объятиях, Парфен, по старинному обычаю из Снежной, крепко расцеловал его в обе щеки и отправил с благословением дальше сидеть на своем маяке. Но также с наказом, чтобы снова пришел. И не просто, а чтоб покутить пошумнее, поразмашистее. — Ты, Чудомирыч, к нам без всякого заваливайся. А куда, я тебе весточку пришлю. Все у нас будет: и вино, и горючая вода, и бабы такие, что не перещупать! Уж потешь сердце, когда нужда в тебе будет! Кирилл учтиво ему поклонился, развернулся и был таков. На Пирамиду наползал густой туман, и подвыпивший Парфен Рудин не понял, что ушел он слишком быстро, не по-человечески. Только спустившись к порту, Кирилл позволил маске угодливости треснуть. Порой он почти ненавидел людей, но льстить и угождать им бывало в разы проще, чем идти на принцип и завязывать ссору. Его миролюбие на том и строилось: чем меньше бед принесет решение, тем лучше. Иной раз можно и самого неприятного господина потерпеть. Одно его смутило: уже который светоносец настырно узнает, нет ли у него любовного интереса, а когда получает заученный ответ, остается недоволен и так и норовит ему кого-нибудь сунуть. Возможно, о нем ходят не самые приятные слухи. Может, их кто-то распускает. Разумеется, пока Нод-Краю угрожает тотальное уничтожение, если не полное порабощение, думать о таких пустяках странно, и он себе таких глупостей не позволит. И все же интересно, кто на него взъелся, если почти каждый знакомец всей душой жаждет убедиться, что до женщин он охоч… Какой же странный вопрос… Он и до людей не то чтобы охоч, а тут требуют жену или возлюбленную… Что им за нужда, что за забота?.. Чем дальше он отходил от Парфена и Пирамиды, тем вернее возвращал себя: свой тон, привычки, изящество поступков и мыслей. Вся простота и людская грубость отходила от него как грязь, и он, чувствуя от этого собственную красоту и свободу, даже позволил себе на пару мгновений загореться. Он шел в густом тумане, укрытый им как пологом, не боялся ничьих любопытных глаз, и знал, что теперь, загоревшись, всего лишь видится издали болотным огнем, странноватым мороком, чудесным обманом зрения. Лишенный всего жалкого и плотского, он «вздохнул» всей грудью, расширился, заплясал по склонам, но после вновь пугливо собрался. Под его ногами камень оплавился, за ним остался длинный след сажи и подпалины в море суховатых трав. Такой же след он оставляет в людских душах: одну сажу и пепел. Ну а если возьмется за кого-нибудь всерьез, то скорее сожжет с концами, чем добьется истинной близости. Одни лишь Коломбина и Лаума защищены от его разрушительной природы. Одна лишь Лаума… Кирилл прищурился, вглядываясь в суровые пейзажи вокруг, затопленные молочно-белым туманом. Он чувствовал себя слишком древним и усталым, слишком скучающим в этом погибающем мире. Никакой отрады он не видел. Точнее, одну видел, но боялся ее добыть. «Где же моя грань между человечным и бесчеловечным? Порадует ли меня сокровище, вырванное с руками? Или плод, сорванный вместе с веткой? К чему мне стараться, если я почувствую лишь пепел на губах и сожаление по испорченному?.. Так думает посредственный ювелир, видя великолепный камень, который ему не огранить — только расколоть, испортить… Но что за глупость ждать от феи-фонаря акта творения? Мы призваны уничтожать, как и всякий солдат, захватывать и подчинять силой… Что за причуда искать в себе нечто большее?» Он глубоко вздохнул, понимая, что устал не как камень или металл; не как колдовская печать, призванная сдерживать запретную мощь. И не как живое существо, истощающее все свои силы, пока не наступят забвение и смерть. Он устал от самого себя, созданного не пойми на что, вопреки всем законам. Тейват не отторгает его лишь по великой случайности… Кирилл медленно брел в тишине, тяготясь проклятием своего долгого существования. Какое еще проклятие может наложить на него жалкий Дотторе? О нет, он проклят сам собой.

***

К маяку он шел полтора дня, и, как оказалось на месте, товарищи в нем ничуть не нуждались: никто Кирилла не поджидал, ничего ему не писал, каких-либо шагов не требовал. Только Аедон принес коротенькую весточку, где мастер Иллуги сообщал, что с Парфеном они справились, и светоносцы благополучно эвакуируются. Защищать Нашгород пока не требовалось — похоже, Путешественник чем-то занял их общего врага, а тому до других мошек, вьющихся под носом, не было никакого дела. Так что Кириллу ничего не оставалось, кроме как копить в себе силы, чтобы в нужный момент всей своей мощью обрушиться на врага. Отчаянно скучая, он вновь взялся за книгу Альвиса, но на этот раз пролистал до самого конца, хотя не имел привычки заглядывать наперед. К удивлению Кирилла, там были не рецепты, а короткие заметки, напоминающие список дел и покупок, но слишком специфичные, чтобы действительно ими быть. Многие были выведены рукой Альвиса, и Кирилл, разбирая его почерк, все никак не мог надивиться, отчего так много участия тот проявляет к нему, синему огню, которого он лишь шапочно знал. Списки оказались очень личными, и спустя несколько строк у Кирилла как открылись глаза. Описаны были самые тривиальные вещи, однако он упорно ими пренебрегал, предпочитая с удовольствием совершать ошибку за ошибкой. Но теперь было ясно: всему виной его альвийская небрежность. Именно она отталкивает госпожу Лауму, которая с ним и говорить не желает. В конце книги были записаны следующие максимы: Живые любят тепло. Держи камин зажженным день и ночь. Не позволяй температуре падать. Где бы ты ни был, не жалей дров и неустанно согревай их. Прикусив губу, Кирилл с неудовольствием хмыкнул и перевел взгляд на свой камин, засыпанный всяким сором и палой листвой. Да уж… Он и не помнит, когда в последний раз его разжигал. Неустанно согревай свое мнимое тело. Живые терпеть не могут холода рук, но хуже переносят холод туловища, бедер и всего, что они таят под исподним. Все это у них горячо. Приблизить температуру возможно путем зелий, описанных в книге. Кирилл устало прикрыл глаза. Ах да, он же холоднее мертвеца. И что же он собрался госпоже Лауме предложить? Не все ли ей равно: отдаться ему или лечь живым и теплым телом на ледяной камень? Живым требуется подкреплять свои силы. Для друга и возлюбленной всегда держи свежее съестное, хорошее вино, возможно, сладости. Все это следует предоставлять по первому требованию или вовсе без требований. Помни: живые едят никак не меньше трех раз в день, порой до шести. Не забывай спросить утром, в полдень и вечером. Кирилл не без дрожи отвращения вспомнил о галетах, солонине и прочих припасах, припрятанных у него в кладовых и подвалах. О чем тут говорить? Такой пресной и сухой, как бумага, пищей женщине не понравишься. Из хорошего было разве что вино, но им приятную гостью не накормишь. И ведь есть другая беда: он совершенно не знает, что госпоже Лауме нравится, что она привыкла есть. А вдруг она отказывается от мяса и питается одними плодами? Подумав так, он сделал мысленно зарубку как-нибудь узнать у нее, если, конечно, после Дотторе выживут они все и сохранится Нод-Край. Но куда больше всех прочих максим его поразила самая очевидная. От нее он страшно смутился, притом так, что вскочил с места и принялся нервно мерить шагами свой кабинет. Живые не терпят грязи, худого убранства, несвежих простыней. Особенно если удастся своего добиться. Обзаведись слугами, а не хочешь, побудь хозяином сам. В конце концов, нас едва ли такой труд утомит. Эта максима напомнила Кириллу о его замке, давным-давно брошенном. Некоторое количество слуг из низших альвов у него было… Ну а теперь? Разве пристало ему перекладывать эту задачу на кого-нибудь другого? От мысли, что госпожа Лаума нашла его кладбище ветхим, грязным и попросту неухоженным, он забеспокоился сильнее, чем от мысли, что проклятие Дотторе его может расщепить. В самом деле, как он так опустился? Некогда у него блестели зеркала и паркеты, а теперь пыль, сор и листья перебегаю из угла в угол… Рассердившись на себя, Кирилл мощным толчком выпустил из себя всю хранящуюся мглу, и та, разбежавшись по углам, стала все глотать, жечь и собирать пепел в кучки. И она же, стараясь не поджечь первую попавшуюся щетку и ведро, стала подбирать весь прах, чтобы после вынести его наружу. Пока он сам, разбежавшись мглой, прибирался, мел и чистил то здесь, то там, другой он, собранный в человеческую фигуру, торопливо просматривал бумаги, чтобы после, взяв почтовую и гербовую бумагу, ответить по всей форме на все письма, заполнить, как и положено, все отчеты, а затем отнести их в Пирамиду. Его перо так и позвякивало о чернильницу, пока он выводил старомодные, богато украшенные завитушками, буквы. Писал он слишком скоро для человека, и подобные ухищрения его ничуть не стесняли. Всяк перед смертью приводит свои дела в порядок. А если уж собрался жить, то порядок держать — первейшая необходимость. Иначе и не поверишь себе, что вообще жив.