[13]

Tartalo Music — The Chase

Ты — железною маской лицо закрывай, Поклоняясь священным гробам, Охраняя железом до времени рай, Недоступный безумным рабам.

[А. Блок, «Ты твердишь, что я холоден, замкнут и сух…»]

Пока Кирилл, распавшись на множество теневых рук, чистил погреба от прокисших и сгнивших припасов, натирал латунь и железные листы маяка, перетряхивал все свои сундуки, ломал и жег старую мебель и тряпье, он многое передумал. И прежде чем вернуться к излюбленным размышлениям о людях, он вспомнил о своем замке, который стоял в ущелье, заполненном острыми скалами-зубьями. Куда ни кинь взгляд — всюду была страшная пропасть, хрупкий камень так и сыпался под ногами, не давая толком найти опору, но да фее-фонарю такое и не требуется. Они странствуют, обратившись в болотный огонь. Или хотя бы помещают себя в какой-нибудь фонарь, чтобы подняться вместе с ним и поплыть по воздуху. Некоторым альвам фонарь был жизненно необходим: слабые феи часто не могут удержать форму своей элементальной энергии и постепенно рассеиваются. Прежде таких ничтожных существ не терпели в высшем обществе, но с приходом к власти Царицы между слабыми и сильными установилось относительное равенство, и плыть в фонаре бывало уже не зазорно. В его замке почти никто не бывал, хотя он устроил свою жизнь там с удобствами. Места на все хватало, можно и балы давать, однако бальный зал Кирилл извечно использовал не по назначению. Нежный белый мрамор, которым он выстелил пол, от такой чудовищной небрежности весь покрылся трещинами, а местами плиты до того раскололись, что можно было вогнать в них копье и оставить торчать так. Его навещала только Рогнеда Гориславовна, Великое Алое Пламя, которая, не найдя в нем ни врага, ни милого друга, в конце концов выжила его из Снежной. Возглавив алое пламя, она за какое-нибудь столетие подавила восстание синего, и те, кто роптал и строил козни против Царицы, горько пожалели об этом. Она приходила лишь трижды, и всякий раз для того, чтобы осведомиться, не оставил ли он свое упрямство. Но Кириллу говорить с ней было не о чем: уж слишком по-разному они видели людей, миссию Царицы и будущность Снежной. Поэтому, чем сотрясать воздух, они раз за разом решали биться на копьях, и Рогнеда неизменно одерживала над ним верх. Но прежде они несколько дней и ночей грохотали так, что все ущелье плясало от камнепадов, и под конец ни один из витражей бального зала не стоял на месте. На другой день после своего ухода, в знак своеобразного раскаяния, Рогнеда посылала к нему альвов-стекольщиков, домовых и снеговиков, и те за какую-нибудь неделю восстанавливали все витражи бального зала, расплавленные и стертые в мелкую крошку. И каждый раз Кирилл не мог надивиться такому подарку. Он смутно подозревал, что она ухаживает за ним как за девушкой, хотя в этом не было никакой нужды. Ближе, чем были, они сделаться не могли, к тому же вся их связь была бессмысленна и бесплодна, а корчить из себя людей они тогда еще не умели. Конечно, громя друг друга так, что осыпались столетние скалы, они после сплетались в двухцветный огненный смерч, который приносил больше страдания, чем упоения, да и холоден был как сердце Царицы. Но даже так, выжигая друг друга, выжирая друг у друга место и воздух, они не могли не прийти к мысли, что можно соединиться иначе и породить огонь, который их примирит. Однако, к большому и взаимному сожалению, их пламя, синее и алое, оказалось катастрофически несовместимо. Быть может, потому, что у Кирилла оно было не слишком чистым и нередко переходило в белые и пурпурные молнии. В самый разгар действа он искрился так, что вырывал у нее яростные крики, за которыми следовала чудовищная жаркая волна, но вовсе не такого рода, как пламя земли, спрятанное в вулканах. Нет, Рогнеда испепеляла его на глубоком элементальном уровне, вонзалась в самую суть, когда уже альву не понять, какой он формы, полу и где заканчивается он сам. Им бы попробовать повести себя иначе, обернуться теми же людьми и лживыми оболочками наконец-то бережно друг друга коснуться, но в те времена по-человечески нежничать было не модно. Да и бессмысленно: согреть друг друга они не могли. Бежал Кирилл скорее от нее, чем от Царицы и Снежной. Рогнеда требовала определиться, на чьей он стороне, а ему вообще не хотелось выбирать чью-либо сторону. Среди виноватых Кирилл не находил правых. И простить дворцовый переворот Царице все равно не мог. Вспомнив за уборкой о прежней жизни, замке и Рогнеде, Кирилл не мог не подумать о том, как у альвов все просто, а у людей — чудовищно сложно. И в то же время с точностью до наоборот. Видел он это так: в отличие от людей, альвы всего лишь отчуждают от себя язычок пламени, то есть отщепляют от себя небольшой сгусток элементальной энергии, однако и его достаточно, чтобы тот, соединившись с другим таким же, дал новую своеобразную жизнь. Их создатели, гиперборейцы, не желали наделять альвов утробным развитием — для них это было слишком долго. Златой Град, сражаясь против Небесного порядка, остро нуждался в регулярно пополняемой армии, чтобы ее ряды, если скосит враг, тут же восстали и были много сильнее себя прежних. После падение Златого Града рождение фей-фонарей было по-прежнему мгновенным, но не всегда удачным: новый альв мог угаснуть тут же. А мог полетать лишенным разума сгустком еще несколько лет и раствориться в элементальных энергиях даже самых простейших растений и животных. Нередко бывало, что фея-фонарь, отправившись после рождения скитаться, и вовсе не получала разума, оставаясь глупым болотным огоньком, дрейфующим между трясинами. Но если на ее пути попадался мертвый, она, если тот совсем не остыл, могла захватить его, сжечь и, усвоив форму чужого тела, присвоить себе все, чем мертвец обладал: и знания, и славу, и некоторую силу и влияние. Распорядившись своими созданиями так, гиперборейцы думали лишь о том, куда девать мертвецов, которых в вечной осаде толком не похоронишь, а просто так жечь — расточительно. Решение было по-своему изящным: сначала на поле боя сражается гипербореец, а когда падет — его заменит фея, тут же восставшая из праха. А то, что она все себе присвоит — это ничего, даже будет лучше. Получив условные плоть и кровь, такой альв будет преданно служить семье, чьим членом невольно притворится. Бывало и так, что скорбящие родственники, получив своего альва, тут же утешались: такое существо не нуждалось во сне и отдыхе, неутомимо несло службу в армии, вело хозяйство, угождало домашним, а обращаться с ним можно было как с рабом или скотом, ведь все равно не пожалуется. К тому же очень скоро вдовы находили альвов гораздо лучше умерших мужей, и через пару веков нравы гиперборейцев несказанно пали, что и послужило причиной неминуемой расправы Небес: шип, упавший на них, был наказанием за все грехи, и большая их часть была плотскими. Кирилл родился много позже тех времен, то есть когда Белый Царь уже укрепил свою власть. Однако свое тело и облик он получил так же, как и тысячи фей-фонарей до него. Несколько лет он без цели блуждал по лесам и болотам, не понимая, кто он есть и куда ему надо, пока случайно не оказался на поле боя, где двое аристократов громили друг друга, споря за наследство. Один из них был бастард от любимой невольницы местного князька, и до того красив и изнежен, что собрался на бой как на бал: роскошные волосы он не срезал, оделся в шелка, к тому же все драгоценности взял с собой, справедливо полагая, что это все его законное имущество. Кирилл, будучи тогда еще безымянной феей, этого странного человека не выбирал. И ничего о нем не знал, пока не слился с его мертвым телом. Просто тот господин был относительно свеж, почти цел, и лишь из шеи его торчала стрела. Он медленно истек кровью, хрипя на всю округу, однако к нему никто так и не подошел. Его бросили вместе со всеми шелками и драгоценностями, не желая об это ничтожество мараться. Одинокую фею потянуло к этому бестолковому телу тепло: другие умерли раньше и уже совсем окоченели, а тело бастарда еще теплилось. От него даже шел едва заметный пар — была стылая осень, плавно переходящая в зиму, и воздух резал мертвенным холодом. Сжигая бастарда, Кирилл разом понял, что он Кирилл и что теперь это его имя, и что ему положен феод, пожалованный отцом вопреки закону. Старик, как оказалось, умер совсем недавно, и старший брат вздумал добиться справедливости. А когда не нашел ее у Белого Царя, взялся за меч, повел своих людей, и жалкого бастарда загнали в лесок у болота, где подстрелили как тетерева и бросили умирать. Наскоро просмотрев в угасающих воспоминаниях не слишком счастливую жизнь господина, чьим телом завладел, Кирилл подумал, что должен хоть как-то его отблагодарить. Прежний Кирилл шагнул в тень, уступив место ему, новому Кириллу, существу без плоти и крови, полному синего огня. И, конечно, это призрачное пламя не боялось ни стрел, ни мечей, а потому могло напоследок уважить того, кто ему так услужил. Убивал он законного наследника без гнева, стыда или сожаления. Скорее из любопытства, на что сам может быть способен. Руки и ноги слушались плохо, его множество раз ранили, насаживали на копья, а он на это только расползался во все стороны, чтобы после вновь собраться в человеческую фигуру, притом, вопреки всему, целую. Фантазии, как надо бы убить, ему не хватило, и тогда он не придумал ничего лучше, чем разойтись пожаром, из-за чего сгорел не только законный наследник, но и редкий лесок, что Кирилла очень раздосадовало. В следующую сотню лет он учил свое тело всему, что надобно, чтобы сойти за человека: сражаться, общаться, танцевать и много думать. Робкий изначально, он парадоксальным образом креп, и ничто, казалось бы, не могло погасить упорный огонь в нем. Однако всюду, куда бы Кирилл ни приходил, он оказывался лишним. Судьба отправила его служить Белому Царю — и он служил. Судьба лишила его монарха — и он смирился. Одарила Царицей — и он неохотно согласился. А когда толкнула к нему Рогнеду — он уже так измучился, что таких подарков просто не оценил. Он ни понимал ни синее, ни алое пламя, ни чаяний Царицы, и когда его попытались задействовать в новой политике, он решил, что слишком умен, чтобы попадать в эти жернова. Он отправился туда, где больше всего в людях нуждались: для работы, для службы, для борьбы с почти вечной ночью и жадной Бездной. В Нод-Крае он мог выбирать, кем ему быть: старьевщиком, хранителем кладбища или Светоносцем. Он мог вовсе никем не быть, а просто ходить средь этих бесконечных туманов, то и дело избавляя белый свет от очередного упыря. От него толком ничего не хотели, и он, воспользовавшись случаем, принялся изучать людей как временных попутчиков в своей бесконечной жизни. Однако после, не справившись с разочарованием, он и от людей отказался. И, быть может, потому, что позавидовал им. Чем больше он изучал людей, тем яснее понимал свою природу: он изначально лишен плоти, следовательно, материальности, следовательно, связи с этим довольно конкретным миром. Его растащило на несколько энергетических и магических планов, и он, сколько бы ни пытался, никак не мог собраться в одной точке на плане материальном и почувствовать себя как нечто живое и существующее. Таким сделали его хозяева. Так им распорядились творцы. Они создали его без спроса. Расплатились тем, что есть у всего живого, чтобы получить нечто новое, но его, свое творение, даже в известность не поставили. Не оставили ему выбора не-существовать. Ведь бывает и утверждение с этой частицей «не». Несуществующий — это почти статус, означающий благотворное забвение, отсутствие забот существования. Пока не существуешь, нет никакой нужды беспокоиться о своем несоответствии миру. Яснее всего он знал, что всему людскому миру чужд, когда смотрел на них через призму магических и физических энергий. Тогда он видел людей сгустками тепла, сосредоточением огня непередаваемого вида и сорта. Это был странный туман, разлитый внутри контуров фигуры, и где-то он казался алым как раскаленное железо, а где-то почти синевато-фиолетовым, уходящим в черный. Лишь пожелай и чуть прищурься — и вот они, люди — неясные призраки, полные нездешнего огня и плазмы. И все это — не как у него внутри. Не молниевая и огненная стихия. Это жар плоти, рассеивающийся во внешнем мире так быстро, что и не уловить. Своим зрением феи-фонаря он видел энергетические и тепловые сгустки внутри человека, и так знал, что горячее всего у людей нутро, особенно женское лоно, затем идут сердце, легкие и, конечно, мозг, который к тому же искрился крошечными молниями. Он видел, как у людей в голове пробегают мысли, как пышет жаром вдохновение или гнев, и все это кололо ему глаза — порой он изнемогал от зависти. Некоторые люди бывали так прекрасны в момент своей речи, страданий и безумия, в момент свадьбы, в момент зачатия или на баррикадах, получая очередную смертельную рану, что Кирилл не мог оторвать от них глаз. Он смотрел бездумно, бездушно, без какого-либо чувства, и тогда ему говорили, что его глаза подергиваются дымкой: равнодушной ли? мечтательной ли? У людей было что-то, что в нем самом не было. И он растворялся в этой мысли, в этой слепой жажде постичь людей, приблизиться к ним, ухватиться за это тепло… Нет, он никогда не обманывался: прикоснуться к ним он не может. Любое настоящее прикосновение к нему — это казнь через самосожжение. Ему было доступно лишь поверхностное касание, при котором даже не ощутишь толком чужого тепла — оно рассеется тут же, столкнувшись со стеной лазурного огня. В Снежной он оставил свое имя — Кирилл Лазурное Пламя. И это был не просто статус, а самое точное определение, что он такое. Конкретный его оттенок на энергетическом и магическом уровнях. Конкретное его восприятие собратьями. И конкретная причина, почему он не чувствовал тепла людей. Попойка с Варкой и его объятие в который раз напомнили ему, что человека он никогда не коснется. Разговор с мастером Иллуги — что ему не суждено испытать ничего из маленьких счастий самого обычного смертного. Мастер Иллуги стоял подле него, весь горел жаром своей юности, своей пылкой первой любви, и Кирилл видел на уровне энергий, как ему повезло. И как мальчик слеп, думая, что между ними не пропасть. Что толку спрашивать, человек ли он? Что толку проникаться к нему, альву, человеческим участием? Даже смотреть на это больно, и Кирилл на все отвечал безобидной, а на самом деле жестокой, шуткой, пытаясь погасить этот жгущий глаза огонь: попейте воды, мастер Иллуги. Попейте воды, залейте свой невозможный пожар. К чему все слова, если этот мальчик, как и сотни миллионов до него, сейчас утешится со своей возлюбленной? Замерзнув, напьется чая и так внутри вновь вспыхнет, согреется? Когда ему доступно прочувствовать весь вкус и приятный жар пирожков, только что снятых со сковороды? На все его живой жар отзовется, засияет ярко-ярко, и уже никакое Лазурное Пламя не сможет с ним соперничать. И даже рядом стоять. И что за проклятие! Ярче всего люди пылали, когда зачинали новую жизнь, и Кирилл, хотя думать не думал совать нос в чужие дела, особенно в дела постельные, прекрасно знал, когда Иллуги удавалось со своей возлюбленной сладить, добиться своего и ею насладиться. Тогда и без того яркий свет и жар обдавали всего Кирилла, и он, не выдерживая, чуть щурился на командира разведки. Налюбоваться людским пламенем он не мог, но и терпеть его не умел, поэтому всегда спешил сменить свое «тепловое» зрение на самое обычное, приближенное к человеческому; обрезать себе восприятие до материального плана, где все утопает в мире вещей, но никакой сути никогда не разглядишь. Нет, он пытался проявить деликатность. Он стремился к тому, чтобы оберегать чужие границы. Но это человеческое тепло, как маяк, освещало его сумерки жизни. И он совсем не просил, чтобы его сумерки освещала Лаума, к чьему беспардонному теплу прибавлялся еще и лунный свет — знак его, Кирилла, творцов. Знак власти и мудрости, от одного вида которого ему хотелось пасть на колени. И как же не пасть? Он сотворен из глубокой преданности Златому Граду, выдуман для того, чтобы стать его защитником, и как раз влачит свое ничтожное существование, потому что Златого Града больше нет. Ни родины, ни истинных хозяев ему уже не найти — все сгинуло во тьме веков. Осталась только тоска. Потребность служить. Тяга к человеческому, хотя человечество давно изменилось, и ничего от гиперборейцев у них уже нет. Лишь госпожа Лаума, реликт этого славного и навсегда утраченного прошлого, жжет ему глаза своим величием, заманивает своим жаром, и впервые ему кажется, что хотя бы к ней удастся прикоснуться. Хотя бы ее жар коснется его, и он, заблудший в веках и странах, на краткий миг получит вожделенную материальность. Он уже сжигал последний сломанный стул из своих погребов, когда ему припомнилось, что было с ним в Ночь лунной молитвы. Госпожа Лаума, как нарочно, встала прямо перед ним, чтобы, видно, дразнить и всячески унижать своим неописуемым великолепием. Сама ослепительно-белая, нежна, что лунный свет, она жестоко сияла ему и всем в себе доказывала, как она велика и стоит над ним. Что именно она — госпожа его дум, всех чаяний и стремлений. Что она рождена править им, отдавать приказы, посылать на смерть, и все потому, что связана с Лунами и силами первотворения. Что некогда ее предки одним мановением руки создавали таких, как он. Небрежным щелчком сгоняли с пальцев, будто искру, и эта жаждущая искра жизни теперь ревет цветным холодным огнем, мечтая лишь вновь сесть повелителям своим на пальцы. Но этому желанию не суждено сбыться. Даже бабочка, когда садится на палец, обхватывает его лапками так, что не оторвешь, пока не погубишь. А фее-фонарю даже сесть нельзя — то не позволено. Гиперборейцы выдержат любой огонь своих творений, но так властны, что никогда не снизойдут до желаний своих ничтожных детищ. Но мало того! Госпожа Лаума не только властно сияла над ним — она отчаянно жаждала! Он видел, как бьется ее сердце, как горят мысли, как пылает жаром лоно, и всем в себе она зазывала неведомого возлюбленного. Счастливца, которому будет позволено к ней прикоснуться, напитаться ее жаром, войти в святая святых. Но даже призывая, она скромно опускала ресницы, прикрывала свои миндалевидные оленьи глаза, и Кирилл дивился, как ей хватает воли никому не показать, как она изнемогает. Он только не понимал, к кому она так расположена. К господину Варке? К госпоже Нефер? К кому-то из своего анклава? Кирилл, отсиживаясь в фонаре, тогда перевел взгляд на Варку и про себя засмеялся тихим злым смехом. Тот тоже любил и жаждал. Его могучее человеческое тело, безмерно жалкое и уязвимое, готовое сгореть от первого же прикосновения лазурного пламени, пылало плохо скрываемой жаждой. И разыскивать его возлюбленную долго не пришлось: рядом стояла ангел, и она отвергала его спокойным светом своего мудрого всезнания. Кирилл прекрасно видел, что от того, что сойдутся этот жар и этот всемудрый свет, никакой беды для Варки не случится. А вот госпожа Николь… Похоже, ей запрещено привязываться к смертным. Любить всех и каждого, не выделяя фаворитов — разумеется, и в этом ее предназначение. Быть может, она отвергает магистра как раз потому, что рискует привязаться? И это кончится ее падением и смертью? Тогда вид Николь несколько утешил его. Как и он сам, она чрезмерно для людей неуязвима и бессмертна, следовательно, так же, как и он, одинока, и он почувствовал к ней горячее участие. Конечно, как и смертным, ему к ангелу не подойти. Даже его создатели, гиперборейцы, склонялись перед такими, как она. Признаться, ему и не вообразить, сколь выше всех живых и мертвых стоит госпожа Николь, но да не его ума это дело. Если госпожа пожелает, он ей и услужит, и удовлетворит ее праздный интерес, но снизойти до него? Нет, ей — никакого смысла. Закончив наводить порядок на кладбище, Кирилл вдруг заметил Аедона. Что ж, очень вовремя. За ним, выходит, послали. И грядет битва с безумным ученым, вздумавшим разорить Нашгород. Работая не покладая рук, Кирилл неустанно копил для боя силы. Как вскоре выяснилось, расходиться во все стороны дымкой ему было чрезвычайно полезно и выступило своеобразной тренировкой его умений. Он даже лучше почувствовал себя, следовательно, будет держаться с врагом куда увереннее прежнего. До того как сделаться ратником, он бывал и гвардейцем, и прославленным рыцарем, и безымянным убийцей. Он переменил множество ролей, но главной всегда будет одна: Кирилл Лазурное Пламя.