[14]

Myrkur - Gudernes Vilje

Встань, посмотри на себя: красотою

Лик твой прозрачный блестит,

Щеки румяны, волнистой косою

Стан твой, как тучей обвит.

Пристальных глаз голубое сиянье,

Ярче небес и огня;

Зноем полуденным веет дыханье...

Ты обольстила меня.

[М. П. Мусоргский на стихи А. А. Голенищева-Кутузова,

«Песни и пляски смерти: Серенада»]

Пусть и большой ценой, им все же удалось победить Дотторе, засевшего в Нод-Крае. Удивительно, но больше всех в этой схватке пострадали пришлые, и Кирилл в глубине души был за эту жертву им очень благодарен: так удалось сохранить Светоносцев и направить силы Пирамиды на борьбу на севере. Особенно Кирилл был признателен Путешественнику, который к тому же, не став мешкать, вскоре собрался и двинулся в Снежную. Что-то гнало его туда, звало на новые подвиги, и Кирилл, привыкший уважать людей дельных, поскольку и сам старался таковым быть, со своей стороны ничем не стал его задерживать. И даже отказался от прощальной встречи — лишь послал через госпожу Нефер Путешественнику редкий камень, способный опреснять любую воду. В Снежной было много заводов, Фатуи загрязняли водоемы повсеместно, и Кирилл подумал, что именно такая полезная в походе вещица может порадовать его нового товарища. Как только Нод-Край был спасен, беженцы потянулись к родным гнездам. Пирамида мало-помалу снова зашумела, Нашгород закипел, и все, как показалось Кириллу, зажили своей прежней жизнью: торговали, обманывали, выживали, строили, изобретали, воровали, разрушали, исследовали и, конечно же, по-прежнему бились с Дикой Охотой, которая в этом проклятом краю все никак не выведется. Следует сказать, что благодаря подвигам Путешественника очагов разлива скверны стало гораздо меньше, ведь теперь ими никто не управлял, не вливал ни куувяки, ни энергию Бездны, и ничьи сердца, головы и руки не созывали мертвецов. Но упыри все-таки остались, и Кирилл продолжал методично патрулировать все острова Нод-Края в поисках очередных безголовых скитальцев. Между тем наступила поздняя весна, а с ней и главная весенняя ночь Нод-Края, которую здесь называли Ведьмовской, или Ночью Зачинания, как говорят в анклаве Морозной Луны. Зацвел кукушкин лен, зазеленела нежным цветом полиния, всюду распустились прозрачно-серебристые и светло-зеленые почки, и лес близ Нашгорода зашумел, затрепетал. Воздух стал особенно сладок, птицы — особенно благозвучны, и Кирилл, бродя по округе, чувствовал приятную элегическую меланхолию. Всюду ему виделся праздник жизни, однако не людской, а самой природы Нод-Края. А то, что и люди празднуют, он совершенно упустил из виду. В первые такие дни он куда больше наблюдал за растолстевшими тупиками, которые кидались прямо под ноги; за раздраженными Хладнорогими оленями и тем, как они то и дело сшибаются рогами; за громко блеющими Каштановыми козами, чье недовольное мычание разлеталось своеобразной песней по горам и долам. Он заметил неладное слишком поздно. И в том виновна его привычка в последние десятилетия всю весну проводить на крайнем севере, где разливы Бездны были особенно серьезны. Занятые борьбой с мертвецами, его товарищи-светоносцы обычно ничего не праздновали. Скорее они периодически собирались на чьи-то похороны, и нередко случалось так, что весной гробы шли один за другим. Порой погибших оказывалось так много, что приходилось для них копать братскую могилу, отчего следующей весной на севере случался новый разлив: почившие в прошлом году за двенадцать месяцев накапливали столько бессильной злобы, боли и отчаяния, что Бездна забиралась им в неупокоенную душу. Вскоре такие пробуждения мертвых стали совсем обычными, и Кирилл мало-помалу привык по второму разу хоронить почивших, а о живых ему и заботы не было. Но все изменилось с исчезновением безумного доктора. И не потому, что его козни были пресечены, а скорее оттого, что все фракции Нод-Края наконец-то объединились и с ранней зимы занимались неустанной борьбой с Дикой Охотой. Неудивительно, что ряды мертвых и проклятых не стали к весне гуще. То, что намечается что-то особенное, Кирилл уловил еще ранним утром, когда забирал во «Флагмане» отложенную для него почту. Демьян был во всех отношениях своим человеком, готовым не только поставлять им, светоносцам, и ему, Кириллу Чудомировичу отменное вино, но и где-то что-то подслушать, подсмотреть, а также все важное и тайное у себя придержать, и Кирилл отчего-то был уверен, что этот несколько меланхоличный парень ни за что их не предаст. Было в его угодливости что-то особенное, какой-то привкус страха, и Кирилл смел надеяться, что он к этому страху как-то причастен. На первый взгляд, письма, переправленные и целенаправленно посланные во «Флагман», не отличались от обычной корреспонденции. Однако мастер Иллуги отчего-то и как будто с испугом спрашивал, не уйдет ли он, Кирилл, в патруль, не останется ли в городе. В этом вопросе был какой-то намек, но какой именно? Затем Кирилл, вскрыв другое письмо, обнаружил, что ему загодя написал Парфен Рудин и почему-то отчетливо женской рукой. Парфен настойчиво приглашал его прийти на опорный пункт под Нашгородом, обещал огненную воду рекой и что-то еще занимательное, но Кирилл, хмыкнув на это, нисколько не заинтересовался. Точнее, что-то заострило его внимание, заставило отложить письмо себе во внутренний карман плаща, но и только. Ходить к Парфену Рудину он не слишком-то собирался. Также ему бросилось в глаза странное обстоятельство: из Нашгорода как будто пропали все Дети Морозной Луны, хотя они день за днем, даже в самую тяжелую пору, стремились заниматься благотворительностью. Они вечно что-то пекли и раздавали, сидели с дежурством на пункте бесплатной медпомощи, а также торговали ягодами и травами, собранными на острове Хийси. Кирилл так привык видеть их на своих постах, что теперь даже среди разношерстных толп отсутствие белого, синего и бледно-зеленого смущало глаз, и он невольно вертел головой, выискивая хоть кого-нибудь из анклава. Прежде чем выйти в патруль, Кирилл решил наполнить фляжку перцовкой, для чего зашел в «Сперанцу», и пока он ждал, бездна дернула его с любопытством взглянуть на гостей заведения, чего обычно он себе не позволял: неприлично переходить на зрение, при котором видны не только элементальные энергии и выбросы тепла, но и активное пищеварение, пусть и не во всех подробностях, а как очередное жаркое марево. К своему удивлению, он обнаружил, что «Сперанца» забита парочками, а всех детей куда-то дели. Не увидел он и Катю с ее подростками. Нет, везде, куда бы он ни кинул взгляд, заказы брали вполне зрелые девушки, украсившие голову венками. Отчего-то они часто хихикали и бросали на гостей красноречивые взгляды. Быть может, именно они пробудили в Кирилле любопытство, из-за чего он позволил себе не самым похвальным образом вторгнуться в личное целой толпы и так обнаружил, что все они горят характерным жаром предвкушения. И мужчины, и женщины «Сперанцы» были охвачены огнем похоти. Убедившись, что это так, Кирилл снисходительно хмыкнул: читать мораль он никому не собирался, как и чопорно сторониться этой людской стороны. Тем более будущие светоносцы в полях не колосятся, надо же им как-то зародиться… Следовательно, для этого кто-то должен и распуститься. Наверное, долгая и опасная зима, насильственное переселение и все прочие беды так сказались на нашгородчанах? Пробудили в них жажду жизни и любви? Подумав так, Кирилл как будто решил для себя загадку и тут же выбросил свое открытие из головы. Разве что подпустил своей фигуре немного угрожающего туману, чтобы гости и девушки «Сперанцы», а также все прочие, на всякий случай обходили его стороной. Расплатившись за перцовку, Кирилл уже направился к выходу, когда на него, громко смеясь, налетели две какие-то девицы, украшенные венками. Рубашки их, стиснутые корсажем и узким платьем, почти не скрывали наливных грудей, которые от каждого движения упруго подскакивали. Но странной была вовсе не одежда и не прелести девушек, открытые всем ветрам, которые даже весной бывали холодноваты, а то, что обе Кирилла ничуть не испугались и даже повисли на нем с двух сторон, отчаянно смеясь ему в лицо. На это он, нахохлившись как ворон, попытался сбежать в свой широкий и высокий ворот, а также отговориться какими-то любезностями. Но те упорно продолжали на нем виснуть до самого порога, так и норовя поцеловать, и только самые решительные действия, как то: ухватить почтительно за талию, оторвать от пола и куда подальше от себя отставить, а лучше кому-нибудь в руки вручить, — помогли Кириллу выпутаться из этой щекотливой ситуации. Буквально щекотливой: обе пытались не только повиснуть на нем, но и защекотать, что ему показалось донельзя диким. К счастью, в «Сперанце» хватало мужчин, кому такие игры пришлись бы по вкусу, и они с удовольствием Кирилла от девушек избавили. Уже спасаясь бегством за порог, Кирилл бросил через плечо на девушек удивленный взгляд. Так и есть: пьяны и одержимы похотью. Чего за нашгородчанками обычно не водится… К чему все это? Что с ними сталось? И как так вышло, что они при всех его усилиях ничуть не испугались?

***

Однако это недоразумение ничуть не сбило его с лирического лада. Суматошный день вскоре сменился суматошным вечером, а там и шумной ночью, и Нашгород, кажется, гудел и кутил как никогда. Кирилл от него был уже далеко, подробностей, что там творится, не знал, а только слышал шум, видел яркие огни и радовался всем сердцем, что Нод-Край снова ожил. Прежде всего он решил проверить главные дороги и шел по ним скорее прогулочным шагом, чем торопился обойти все, что наметил себе на эти пару дней. Фонарь на поясе висел спокойно, не дрожал и не раскачивался; элементальные энергии не вздымались сокрушительной волною, и Кирилл во всем вокруг и в себе самом чувствовал необычайное умиротворение. И даже когда он увидел разбитую телегу и двух упырей, доедающих незадачливого торговца, ничто не всколыхнуло его сердце. Он только несколько пожалел, что бедняга попал в переплет, что удача отвернулась от него в самый неподходящий момент, накануне праздника, но и только. Что ж, человек смертен, и что самое печальное, внезапно смертен. Бой с упырями Дикой Охоты никогда не вызывал у Кирилла трудностей, пока эту бестолковую армию не стал возглавлять чрезвычайно опасный и умелый Рерир. Поэтому он тут же решил, что суетиться ни к чему, и как убьет он этих мертвецов, так и убьет. Выставив перед собой фонарь, который зажегся угрожающим алым, Кирилл неспешно призвал копье, легко взмахнул и нацелил цепи и молнии на врагов. Действовал он несколько лениво, поэтому прикончить одним махом удалось только одного из двух упырей, а вот другой, вскочив на ноги, проворно заковылял куда-то. Вздохнув, Кирилл направился за ним. Никакой ловушки и даже подмоги впереди он не чувствовал. Наоборот, лесная чаща была как никогда спокойна. Лунный свет струился между ветвями, и голубые светящиеся головки цветов приветствовали его, жадно пили и принимались сиять еще пуще, собираясь в толстый роскошный ковер, будто бы сотканный из лунного серебра и сапфиров. Все цветки, подхваченные ветерком, гуляющим среди ветвей, качались одной плавной волною, которая захлестывала лодыжки, но тут же покорно отступала. Ломать изящные стебельки Кириллу не хотелось, но пришлось, ведь он преследовал упыря. А тот так ковылял и шкрябал неловкими ступнями, что пропахивал целые борозды, и выдранные цветы цеплялись за него лианами. Кирилл огорченно следил за упырем, преследовал его медленным шагом, и, как заколдованный, вместе с цветами пил лунный свет. Обступившие его черные стволы деревьев казались массивными колоннами роскошного чертога, и это напомнило ему о собственном замке, о Снежной, отозвалось в холодном сердце сладкой болью. Но следовало как можно скорее покончить с упырем, и Кирилл, стряхнув с себя это безобидное наваждение, ускорил шаг. На ходу он перехватил копье поудобнее и стал высматривать место в спине мертвеца, чтобы нанести один точный и быстрый укол. Он так засмотрелся на луну, на цветы и на изъеденную Бездной спину, что совсем упустил из виду, где они находятся. К тому же, смущенный утренними открытиями, инстинктивно не хотел переходить на элементальный уровень зрения. Ему не хотелось ничего знать, кроме как свой долг, не хотелось ничего наблюдать, кроме как эту прекрасную ночь, и он сам, по доброй воле, от всего прочего отгораживался. И лишь когда на него дохнуло свежестью лесного озера, он почувствовал неладное. Хрипя и воя, упырь из последних сил рванул куда-то и, ломая ветки елей, упал вперед. На поляну. К берегу. Кирилл, похрустывая сухим листом и ветками, отправился за ним. И хотя он еще толком не отвел еловые лапы, что загораживали ему путь, как будто уберегая взор от чего-то запретного, Кирилл уже почувствовал, что сквозь них пробивается необыкновенное сияние. Оно разливалось всюду, беспощадно прорываясь сквозь ельник. Что-то на озере служило светочем, разгоняющим мягкую уютную мглу. Кирилл с ходу узнал его, и сердце у него упало. Его посетило дурное предчувствие. В иной раз он бы тут же развернулся и ушел, но впереди был упырь, которого он упустил, и если не убить его сейчас же, кто знает, какие неудобства он доставит. Только из-за упыря он шагнул вперед. Только из-за упыря. Не будь впереди угрозы, он бы сейчас же бежал, пока ничем не обнаружил своего присутствия. Все озеро озарилось ее светом, который струился из раскидистых причудливых рогов. Кожа ее тоже сияла необычайно, но гораздо мягче, скромнее и оттого величественнее. По ней медленно стекали крупные капли и срывались с рук, боков и бедер алмазной пылью. Такая же алмазная пыль рассыпалась по ее плечам, щекам и груди. Длинные темные волосы ее поблескивали лунным серебром. Влажные после купания, они струились по ее стану и грудям причудливыми узорами, как будто нанесенными тушью, и нежно обхватывали тело тут и там, до самых ягодиц, но скрывали вовсе не то, что прилично скрыть. Однако и то, что скрыть следовало бы, в своем совершенстве выглядело невинно и скромно. Ни одна подробность, подчеркнутая лунным светом, не наводила мысли на все плотское и земное. Нет, увенчанная рогами, вся в свету и влаге, она выглядела как изящная и во всем совершенная статуя, выточенная умелой рукой. Или хотя бы как сама госпожа Луна, медленно опустившаяся в неподвижные воды. Сраженный этой красотой, он на секунду-другую забыл об упыре и невольно перешел на свое всевидящее зрение, чтобы насладиться не столько красотою форм, сколько щедрым потоком лунной энергии, плещущейся на землю и проводимой через ветвистые рога. Увидев красоту плоти, он захотел увидеть красоту духа, красоту высших сил… Но только сделал это, как отшатнулся и с мукой зажмурился. Госпожа Лаума была, как и те девушки, повисшие на нем в «Сперанце», полна жара похоти. И хотя это ее ничуть не уродовало, ничуть не очернило, Кирилл все равно ощутил странный удар по самому больному, что он бы не назвал ни душой, ни сердцем. Он разом все понял, но тут же отогнал свое болезненное прозрение. Тем более что-то в нем поднялось, какое-то невыразимое горькое чувство, и вместе с ним поднималось синее яростное пламя. Кажется, он не удержал его полностью — вспыхнули синим глаза, заискрились волосы, и под ногам побежали молнии. К счастью, от этой боли его отвлек упырь, который, урча и кряхтя, барахтался на берегу, думая уже прыгнуть в воду, чтобы потревожить госпожу Лауму. Не успел Кирилл толком облечь свою волю в действие, как из-под земли поднялись его цепи, рывком впились в упыря и дернули его к хозяину, грубо таща по мятой траве. Перехватив привычным жестом копье, Кирилл без жалости вогнал его мертвецу в спину, и огонь взревел. Вместе с тем что-то взревело в нем, и он лишь величайшим усилием воли загнал лазурное пламя назад, в его стеклянную колбу. Упырь безмолвно рассыпался прахом, и уже в следующее мгновение Кирилл приказал копью исчезнуть. Подняв повыше свой фонарь, мерцающий теперь чистым голубым светом, он церемониально, прижав свободную правую руку к груди, поклонился госпоже Лауме и, не дожидаясь, когда она придет в себя и его окликнет, заспешил с поляны вон. Подальше от озера. Подальше от лунного света. Подальше от Лаумы. Он знать не хотел, что она может ему сказать.